Игрушка Золотой Девочки

Человека познают в игре и в дороге

      Заметно уставший, но счастливый Рон, ходил туда-сюда от стола к шкафу с документами, пытаясь в них что-то вычитать.       Каждый раз, подойдя к кофейному столику, он бросал на шахматную доску беглый небрежный взгляд и, быстро сделав свой ход, возвращался к поискам информации в хаотично сложенных бумагах.       С друзьями Рон никогда не играл в шахматы серьёзно, для него это было лёгким отдыхом, не больше. Если он и проводил с Гермионой часок за доской, то вовсе не для того, чтобы утомлять свой мозг, а, напротив, для того, чтобы снять напряжение.       Он в прямом смысле этого слова «играл» с ней в шахматы. Как в фанты или догонялки. И только если с ним за стол садился действительно сильный соперник, Рон относился к происходящему с увлечением и свойственным ему юношеским жаром.       Гермиона, предсказывая своё поражение, выдохнула и отвела взгляд. За окном расцветал сентябрьский вечер, окутанный солнцем, словно сочный абрикос. Обманчивый вид. Поскольку там, на улице, на самом деле был нетипичный для начала осени холод. Хорошо, что камин в кабинете Рона горел на полную, а дрова потрескивали, отдавая тепло.       На стеллаже хаотично стояли книги. Все они были посвящены социологии или квиддичу. Несколько автобиографий. Учебник по зельям, который Уизли забыл сдать в школьную библиотеку. И пара старых коллекционных комиксов.       — Какой смысл нашей игры, если мы оба знаем, кто из неё выйдет победителем? — Гермиона снова пристально посмотрела на доску, словно старалась загипнотизировать шахматы и подчинить их своей воле.       Рон наконец-то отложил отчёты, сел напротив подруги и, не потрудившись даже взглянуть на фигуры, сделал ход ладьей.       — Шахматы, как и отношения, требуют партнера, хотя бы третьеразрядного.       Уизли понял с опозданием, что замечание о третьеразрядных игроках в адрес Гермионы было, пожалуй, излишним. Ровно за секунду до того, как почувствовал, что соперница с удовольствием пожертвовала бы тысячей галлеонов за возможность крикнуть «мат» ему в лицо.       — Но мы играем уже второй раз за неделю, а это означает, что ты меня сюда позвал не просто так, — в голове Гермионы случилось короткое замыкание, когда она увидела, что на самом деле выигрывает. Жулик ей поддавался.       Рон невозмутимо откинулся в кресле и очень тихо заявил:       — Тебе стоит посмотреть этот отчёт, Гермиона, — он запустил руку в волосы и чуть оттянул их, — Вся информация законно собрана за пару дней с момента одобрения проекта. Ещё не оформлена должным образом, но уже достаточно детально обрисовывает ситуацию в Азкабане.       Поправив бант на белой рубашке, Гермиона сглотнула комок в горле. Тонкие пальцы потянулись к небольшой папке с хлопковыми верёвочками. Там были листы, исписанные мелким почерком прытко-пишущего пера. После прочтения Гермиона открыла рот, но не нашла, что сказать. Потом она покачала головой, предприняла вторую попытку и сразу осознала, что совершенно не способна прокомментировать увиденное.       — Проект Доверия — отвлекающий манёвр, — украл её мысль Рон. — Он полезный и правильный, но главное в нём — то, какую правду он открывает.       — Рон, ты вообще осознаешь, насколько это серьёзно?! Гарри не оставит от тебя и мокрого места, если узнает!       — Скажи мне, что я не прав, и я откажусь от этой идеи. И никогда её не обнародую.       — Если всё, что здесь написано — правда, — Гермиона подняла бумаги и многозначительно потрясла ими, — то ты прав. Абсолютно прав. И знаешь, что я буду на твоей стороне. Но будь готов к холодной войне с остатками старой министерской системы.       — Поэтому я прошу тебя о помощи. Мне нужно твоё присутствие. На всех консультациях с бывшими заключенными, на встречах, на занятиях… Потому что, когда придёт время, меня могут выставить лжецом или психом.       — А я буду свидетелем, который подтвердит правдивость твоих слов, — закончила вместо него Гермиона и, уже чувствуя привкус будущего боя, усмехнулась.       — Именно так, — Рон посмотрел на неё взглядом, в котором плясали озорные чëртики. — Вот только у нас не будет программы защиты свидетелей. Защитишь себя сама, и меня заодно.       Гермиона подарила ему такой же взгляд.       — Как всегда.       — Нас ждут некоторые… сложности. Но ультиматум, который поставил Гарри, нам на руку. Он хочет только тебя на место соцработника, не подозревая, что я хочу того же.

***

      Сложности начались практически сразу — при первом рабочем дне.       Часы на пошарпанном комоде были зеркальными. В них отражалась почти вся гостиная давно знакомой, но сильно изменившейся Норы.       Больше года здесь жили Билл и Флёр, которые и превратили шальной хаос в приятный порядок. На втором этаже обитал Рон и, с недавнего времени, первый взятый на адаптацию заключённый Азкабана. Как любил говорить Билл — тестовый вариант.       Гермиона сделала ещё один глоток чая и перевела взгляд на собеседника. Перед ней на мягком диване сидел абсолютно тощий мужчина с обвисшей кожей и впалыми глазами, под которыми расползлись пугающие синие пятна. И если бы Грейнджер не знала, что этому человеку нет и двадцати пяти, она бы сочла, что перед ней немощный старик.       Каждый раз, когда он подносил ко рту чашку с чаем, Гермиона замирала. Рука парня дрожала так, что чай по чуть-чуть выливался, капая на его штаны и диван. От неловкости и стыда он, осунувшись, прятал взгляд.       — Всё хорошо, Милан, — голос Флёр наполнил пространство звоном горного хрусталя.       Она порхала по гостиной в своём лёгком голубом сарафане, принося гостям то чай, то закуски, и выглядела при этом, как всегда, элегантно. Но лучшим качеством Делакур, как отмечала Гермиона, было исключительное чувство такта в те моменты, когда это действительно было необходимо. Поэтому и сейчас она, откинув за спину плотные золотистые локоны, поспешила уйти прочь.       — Можешь продолжать, — кивнула Грейнджер. Во рту внезапно пересохло, в горле запершило, в животе что-то болезненно сжалось.       Милан был на адаптации в семье Уизли уже больше недели. Проблемы с пищеварением, аппетитом, сном, доверием, нервным тиком и прочими последствиями ещё никуда не делись, но он достаточно неплохо справлялся с каждодневными интервью, нужными для подтверждения эффективности программы. Официально. И неофициально — для нового проекта Рона, связанного с реформой Азкабана.       Волшебная тюрьма столетиями блюла все те варварские традиции жестокого содержания заключённых. И именно поэтому славилась своей надёжностью. До войны. Теперь же, когда была доказана возможность побега из-за бетонных стен, та строгость не была оправдана. Какой был смысл в аморальном отношении к заключённым, если те смогли сбежать, пусть и единожды? После войны условия Азкабана ужесточились ещё сильнее и приобрели статус «бесчеловечных». Но все волшебники смиренно закрывали на это глаза.       — Они поместили нас в вакуум, в пустоту, хорошо зная, что одиночество сильнее всего действует на душу человека. Полностью изолировав нас от внешнего мира, они ожидали, что внутреннее напряжение быстрее заставит нас раскаяться.       Рон то и дело протирал лоб, раз за разом поправлял манжеты бежевой рубахи: то закатывая их, то снова распуская. По его лицу было видно, какой стыд он испытывает за то, что вынуждает паренька возвращаться в воспоминания о самых страшных днях своей жизни.       — Члены Визенгамота догадывались, что мы с отцом были подставными лицами, опекунами имущества и лже-попечителями. Но их правда в том, что и он, и я имели метки. Скорее всего, если бы мы сами пришли с чистосердечным признанием и раскаянием, а не выбрали бегство… — Милан достойно держался, не позволяя эмоциям ослабить его. — Я знаю, что нас бы не арестовали. За неимением причины. Но бег был нашей ошибкой, которая возымела последствия.       Милан замолчал, потянувшись за чашкой. Из-за обезвоживания его губы постоянно сохли и трескались. Да и вообще, то, что он мог связывать простейшие фразы, пусть и запинаясь, было чудом. Нервное истощение ещё давало о себе знать, потому что глаза его неотступно следили за прыткопищущим пером, которое летало по бумаге, записывая его показания.       — Принести тебе ещё воды? — предложил Рон и прочистил горло.       — Нет-нет, — с трепетом Милан покрепче ухватился за чашку. — Тёплый чай намного лучше.       Гермиона заметила мимолётное, едва уловимое подергивание его губ, которое повторялось каждые две-три минуты. Особенно в моменты, когда парню приходилось говорить о особо неприятных вещах.       — Его там очень не хватало. Чёрного, с бергамотом.       — Прости, но мы ещё должны спросить, — перелистнув страничку в своем блокноте, Гермиона нахмурилась. — Как у вас обстояли дела с питанием?       По гримасе собеседника Гермиона догадалась, что последний вопрос сегодня озвучивать не стоило. Но… промолчать она не могла.       — Раз в день нам приносили еду. Охранники часто плевали в тарелки. Забавлялись так. Смотря нам в глаза, плевали, а потом передавали обед через окошко. И наблюдали. В лучшем случае. В худшем — выливали еду на пол камеры. Первое время от одного взгляда на серую жижу с рыбьими костями и головами я сразу испытывал тошноту. Бывали и «английские завтраки» — так их называли надзиратели. Представляли они из себя дохлую крысу в миске с водой. Или голубя. Всё, что они находили и забавы ради скармливали нам.       Милан произнёс это так легко, будто речь шла о погоде. Однако его лицо выражало гораздо больше, что-то между отвращением и стыдом — двумя эмоциями, боровшимися в нем. Но Гермиона понимала каждую из них. И сама чувствовала, как закипает от гнева.       — За три года там, когда от безумного голода ты начинаешь грызть ногти и кожу, есть волосы и облизывать пыль… — неожиданно стал продолжать монолог Милан. — Унизительно, но эти харчи становятся приемлемыми, даже если их приходится слизывать с пола. Каждый раз после еды, осознавая, что и как я только что съел… хотелось провалиться под землю.       Чтобы сосредоточиться, Милан скинул с плеч клетчатый плед и встал с дивана. Он ходил по совершенно точно ограниченному пространству, словно в своём воображении каждый раз натыкался на невидимую стену, заставлявшую его поворачивать назад.       С содроганием Гермиона поняла, что парень бессознательно шагал по привычному периметру своей прежней камеры. Где во время заточения он, вероятно, имел много свободного времени.       — Спасибо тебе, Милан, — выдавила из себя улыбку Гермиона. — Я понимаю, как тебе трудно об этом говорить.       — Если это поможет освободить ещё кого-то… — наконец-то успокоившись, парень присел обратно в кресло. — Да и вообще, я невероятный везунчик.       — Что ты хочешь этим сказать? — вернулся к диалогу Рон.       — Моя камера находилась достаточно далеко от места обитания дементоров, да и у работников Азкабана я был на неплохом счету.       Вот тогда Милан вздрогнул. И сдался. Он плакал, даже не понимая, отчего ему больно, не в состоянии осознать, что пережил.       Гермиона растерянно посмотрела на Рона.       — В центре Азкабана находится помещение для поцелуев. И от этого помещения отходят два длинных коридора с камерами заключения. Думаю, вы понимаете, что камеры в самом начале коридора граничат с обиталищем дементоров. А значит, туда они наведываются постоянно. Первый год там жил парень… Мы все понимали, что он обречён. Но он держался рекордное количество времени. Двенадцать месяцев беспрерывного контакта с ними…       — Вас распределяли в камеры по какой-то системе или исходя из того, кого охрана невзлюбила больше?       — Никакой системы не существует… — отчаянно всхлипнул Милан. — Тебя посадят туда, куда захотят. Сможешь понравиться или найти способ заплатить — переведут в более нормальные условия. Как и того парня.       — Он дал взятку?       Парень сжал переносицу пальцами, размышляя над чем-то:       — Я не знаю… Но сомневаюсь, что деньги бы ему помогли. В принципе, Драко доставалось всегда больше, чем остальным… Он был на особо плохом счету.       Рон и Гермиона переглянулись. Никто уже не слушал, что говорит Милан. Потому что знакомое имя перебросило их двоих в абсолютный вакуум.       Незнакомый парень со сломанной жизнью, отсидевший в Азкабане три года лишь за формальную метку и формальную принадлежность к приспешникам Волан-де-Морта, вызывал в Гермионе сильный приступ сочувствия, жалости и… И стыда. Но знакомое имя действовало совершено иначе. Это уже был не кто-то безликий и далёкий. Речь шла о человеке, которого они знали с детства, пусть и имели с ним откровенно плохие отношения.       Стало не по себе.       — Спасибо, Милан, — перебил его Рон, опустив взгляд. — Мы очень благодарны тебе за то, как ты стойко переносишь интервью. Но сейчас тебе стоит отдохнуть и поспать. Не забудь выпить зелья.       Они ещё долго обсуждали с Роном полученную информацию, старательно избегая сложной темы — упоминания о Драко Малфое. Но первым не выдержал Рон. Он отложил в сторону бумаги и закрыл глаза.       — Ты ведь знала, что он в Азкабане?       — Да, — Гермиона сразу поняла, о ком идет речь. — Это было нечто само собой разумеющееся, но я никогда об этом не задумывалась.       — Вот и я тоже, — Рон пожал плечами и посмотрел в окно. Снова разбушевался ветер, срывая листья с розовых кустов, высаженных вокруг норы. — Он всегда был вонючей задницей, но он был ребенком. Думаешь, он натворил много дерьма?       — Понятия не имею, Рон. На последнем собрании комиссии его дело вообще не всплывало, если я не ошибаюсь.       — Да, мы его не разбирали. Скорее всего, он не попал ни в одну из категорий, чтобы заслужить освобождение.       — Или никто не был заинтересован в том, чтобы его вытащить оттуда.

***

      В воздухе плавал лёгкий запах горящих свечей. За окном подвывал ветер.       Прикусив губу, Гермиона долго, отчаянно, даже как-то болезненно взирала на исписанный пергамент. Постукивая ногтями по чернильнице, она ещё раз тихо прочитала список:       — Дотери, Зоттер, Инджер, Кластер, Лимпейн, Милстроуд.       В списке заключённых, которым был одобрен допуск к программе доверия, имя Драко Малфоя не отмечалось.       После обеда солнце уходило на другую сторону дома и переставало освещать квартиру Гермионы. Обычно её, как любительницу поработать утром, это не смущало. Но сегодня хотелось свежести.       Неожиданно для себя Гермиона забрала пальто из шкафа и, не потрудившись даже застегнуть его, выскочила на балкон. Ледяной ветер мгновенно хлестнул наотмашь по лицу, вырвал из рук дверь и с силой ударил ею о косяк. Хорошо, что этот грохот никого не мог потревожить. Она жила сама и почти гордо несла бремя одиночества.       Но ничего не тянуло её домой, скорее даже наоборот — всем своим существом она надеялась прийти в пустую квартиру как можно позже, чтобы вновь не остаться наедине с собой.       Поначалу было страшно. Потом стало безразлично.       После войны Гермиона твёрдо пообещала себе и миру, что следующие главы её жизни не будут историей о риске и приключениях. Ни одним большим приключенческим романом, ни множеством маленьких рассказов — нет. Хватит с неё. Она слишком сильно поверила в иллюзию, выйти из которой было самым большим испытанием. Потому что друзья, цели, планы и амбиции — всё это каждый вечер оставалось за порогом квартиры.       Большую часть вывалившихся из личных шкафов скелетов Гермиона обнаружила недавно. И, лишь занявшись подробным изучением косточек, сумела многое обдумать и понять.       Год стажировки в Международной Конфедерация Магов отняли у неё друзей — первая косточка.       Пока все строили новую жизнь, новые связи и традиции, Гермиона была отрезана от этого тысячами километров. Они проживали горе вместе, она проживала его сама.       По её возвращению многие друзья и знакомые удивлялись элементарным вещам. Удивлялись, что она надела платье или обула туфли. Что она не ходит каждый день в библиотеку и даже иногда отправляется на свидания.       Это удивление значило, что все её близкие нарисовали себе в голове шаблон под громким названием «Гермиона Грейнджер», а теперь не могли всунуть её саму в этот самый шаблон.       Поэтому она вроде и была частью компании, но именно тем пазлом, принадлежность которого к картине была под вопросом.       Гарри Поттер с головой погрузился в себя, стараясь заглушить дикую боль беспрерывной работой, оставив близких на обочине. Намеренно или нет, он отдалился от всех, для кого был важен. Отдал себя аврорату и министерству. А те редкие встречи, ещё реже перерастающие в совместные посиделки, были не такими, как раньше.       Причинённый их взаимоотношениям ущерб был непоправим. Пропасть между членами золотого трио стала расти.       О своих родителях Гермиона старалась лишний раз не думать. Это была тема-которую-нельзя-вспоминать и, по совместительству, вторая косточка из шкафа.       Только Рон всегда был поблизости. Слушал, слышал, понимал.       Это оказалось странным открытием. Столько лет они были друзьями, проводили вместе неисчислимое количество времени, но по-настоящему стали близки совсем недавно.       Когда золотое трио превратилось в отнюдь не золотой дуэт.       Рон со временем научился открыто говорить о себе. Гермиона научилась искренне отвечать на прямолинейные вопросы. И тогда они стали разговаривать. Вываливать всё, что болит. Страхи, переживания, горести.       Но даже самые близкие друзья, говорящие начистоту, не могли посвятить жизни дружбе.       Рон в трудоголизме не сильно отставал от Гарри, помогая людям по двенадцать часов в день. И имел тому оправдание. То, что произошло с его семьёй, вырвало его стоп-кран с корнями. Он отчаянно хотел забыться, искупить не свою вину.       Ещё пара знакомых временами появлялись на горизонте. Посиделки с коллегами, прогулки с приятельницами, разговоры с близкими и не очень знакомыми — всё это было, без сомнения, отлично.       И всё же, возвращаясь домой, Гермиона оставалась одна. Часто проводила выходные в одиночестве и, даже если бы очень хотела, не нашла бы никого, кто составил бы ей компанию для путешествия или, скажем, похода в кино.       Никто не знал, как после изнурительных дней на работе она валится с ног. Никто не знал, насколько Гермиона пуста внутри. Никто не знал, что, даже если она шутит или ведёт себя социально-активно, это не значит, что она счастлива.       И никому из её коллег или друзей никогда не приходило в голову, что после трудных дней, проведённых в напряжении, она одиноко лежит в своей постели, молчаливо глядя в какую-нибудь книгу, даже не разбирая слов.       Встряхнув головой, она вернулась мыслями к работе. Вступив на дополнительную должность две недели назад, Гермиона успела неплохо наладить процессы. Разработала систему оценивания и контроля, приготовила формуляры и списки востребованной документации. В этом — Гермиона знала — ей не было равных. Она умела и любила работать.       Но со вчерашнего дня всё это давалось ей тяжело. После беседы с Миланом она была выпотрошена. Рон тоже. Их диалог тогда не закончился чем-то конкретным… Скорее, он привёл их к ещё одному изъяну министерской системы, исправить который было бы невероятно проблематично. Но они оба были достаточно твëрдолобыми…       Вернувшись за стол уже с чашкой чая, Гермиона притянула папку ближе к себе и стала перечитывать заметки. Её решительный взгляд бегал по строкам, стараясь не упустить ни слова.