Flor(entem) Arbor(em)

В доме было светло, но не тепло. С порога особняк встретил Тео не как жилище, а как тщательно отполированный экспонат. Свет ложился на белые плиты идеально ровно, без единого блика-ошибки и казался не освещать пространство, а фиксировать его, чтобы ничего не сместилось ни на долю миллиметра. Даже воздух казался профильтрованным, обезвреженным, разлитым по залам из заранее отлаженных сосудов. Дом был безупречным до нечеловеческого состояния. Гладкие лестницы поднимались витиеватыми потоками вверх; колонны держали потолок без усилия, словно вес и гравитация были всего лишь дурной привычкой. На перилах ни отпечатков пальцев, на коврах ни вмятин от шага. Шторы падали выглаженными прямыми линиями, без единой складки, и походили не на ткань, а на декорации. Тео прошёл по залу, и звук его шагов утонул, как в вате. Дом не откликался, не резонировал, а просто терпел. И у него возникло странное ощущение, что терпят и стены, и люди, и улыбки — всё, кроме него. За высокими окнами жил Лорнвальд: солнце в листве, мягкие холмы, виноградники, лёгкий ветер, который почти всегда пах вином. Но стекло превращало всё это в красивую, правильную картинку без запаха. Город оставался снаружи, а внутри существовала его идеальная копия, вычищенная до блеска, как музейная витрина. В саду, где прежде росли пастельные лилии, теперь торчали ровными рядами красные головы роз. Алые чудовища не источали аромата. Они были того неправильного красного, который не встречается в природе, — цвета исправленной ошибки. Их выставили для красоты, а не для уюта. Тео нежно прижимал к себе невзрачный белый цветок, который ещё не успели вырвать или перекрасить. Он спрятал его в карман пиджака и невольно гладил бархатные лепестки. Это давало ощущение реальности, не позволяло обмануться и заблудиться в этом блестящем тумане. Прислуга двигалась почти бесшумно. Лёгкие шаги по мрамору не оставляли ни звука, ни следа. У всех были одинаковые приглушённые лица: ни радости, ни усталости, ни раздражения; лишь вежливая маска существования при хозяевах. Они проходили мимо так, словно были вырезаны из плотного картона и поставлены на невидимые колёсики: правильно поворачивали головы, правильно останавливались, правильно кланялись. Ни одной неровности, ни одной пылинки. Щёлкнули часы, и юноша невольно вздрогнул. — Молодой герцог, — лёгкий поклон, деликатная улыбка, не затрагивающая глаз. Дворецкий появился не из-за угла, а будто из самой структуры дома. Высокий, узкий, скроенный по той же мерке, что и стены. Его шаги были отмерены, голос отрегулирован. В руках он держал серебряные карманные часы и смотрел на них с беспокойством, которое не имело права отразиться на лице. Механизм на секунду сбился и тут же пошёл ровно, так быстро, что можно было решить, будто это показалось. — Мы несколько выбились из графика, — сказал он почти извиняющимся тоном. — Прошу вас поторопиться. Госпожа Елена-Мария уже ждёт в гардеробной. Он сделал короткое движение рукой — не приглашение, а указание маршрута — и повернулся к двум служанкам: — Столы в малую гостиную. Покрывала должны быть без единой складки. Цветы заменить на красные. Слова мягко разрезали воздух. Служанки кивнули синхронно, как две одинаковые тени и бесшумно исчезли в потайном проходе в стене. — Пожалуйста. Нам не положено опаздывать, — повторил дворецкий уже только для Тео. Тео шёл по коридору, и стены будто чуть пододвигались сами, направляя. Ковёр не пружинил под ногами — просто принимал шаг. Всё вокруг выглядело не живым, а тщательно собранным: как сцена, где репетируют вечный праздник. Дверь в гардеробную была приоткрыта. Изнутри лился искусственный свет и сухой шелест ткани. Мать смеялась задорно и легко, как всегда. Её голос не звучал, а звенел. Тео остановился у порога. На секунду ему привиделось мерцание — тонкие ниточки, руководящие каждым движением обитателей этого кукольного дома. Они исчезли так же быстро, как появились. Очередная ошибка. — Щеночек мой, ты здесь! — зашуршала пышная рубиновая юбка. Первым бросился в глаза кричащий красный на губах. Он не подходил ни к тону кожи, ни к мягким манерам, но идеально вписывался в пластиковый маскарад. — Привет, мам, — он неловко увернулся от поцелуя в щёку и вымученно улыбнулся. Елена-Мария не заметила отклонений. Или не захотела. Вскользь окинула его взглядом и уже щебетала про урожай винограда, премиальный сорт вина, знакомые фамилии, чьи браки распались, кто внезапно помолвлен, чья дочь поправилась на три килограмма. На столе рядом стоял бокал. На краю стекла остался узкий алый след. Слишком красный след, как черта или точка отсчёта. Тео не мог отвести взгляд. Казалось, красная дуга на секунду съехала к краю, оголив чистое стекло, и снова вернулась на место. Он потёр веки, и ошибка исчезла. Или спряталась. Мать не умолкала ни на минуту. Её звонкий голос заполнял пространство, впивался в виски, проникал в лёгкие и сжимал горло. Она воодушевлённо прикладывала к «аристократической бледности» разные образцы ткани. Неугодные варианты тряпочкой летели на пол, собираясь у ног. — Ты знаешь, сейчас в тренде все оттенки красного, — торжественно объявила Елена, перекидывая через плечо очередную не понравившуюся жертву. У Тео дёрнулся тяжёлый глаз. Она растянула губы в улыбке и продолжила препарировать его без скальпеля и ножниц. — Да-да. В тессере только об этом и говорят. Модные дома Ибонэ и Линдсдэла уже анонсировали новые модели. И всё — в чарующем красном! Она трясла его ослабевшие кисти в своих холодных руках, ловко обходя расцарапанную кожу. Про себя отметила: подобрать шёлковые перчатки чуть выше запястья. — Мам, а ты счастлива? Вопрос прозвучал неожиданно громко. Отскочил от стен, пробежался по дорогой ткани и осел горьким привкусом у корня языка. Елена-Мария сделала вид, что ничего не услышала. В гардеробную внесли коробки с логотипами. Картонная прислуга выстроилась рядком и синхронно раскрыла содержимое. — Всё так красиво! Что же мы выберем… — она подлетела ближе, придерживая слои тяжёлой юбки. Когда прошла мимо, взгляд у Тео снова сбился. Тело матери словно сместилось, и на долю мгновения от него отделилась тонкая прозрачная красная копия — контур сущности, чего-то яркого и тревожного. Она сразу вернулась на место, и Елена-Мария вновь стала цельной. Тео закрыл глаза. Ощущение осталось: правильная оболочка и что-то красное внутри, готовое выйти. Кричащее, тянущее руки, но запертое. — Мама, посмотри на меня, — сдавленная мольба. — Вижу, вижу, — она подцепила его подбородок. — Подними глазки на маму, милый. Она снова прикладывала к нему одежду, аксессуары, даже туфли. Всё становилось абсурдным: казалось, это он не подходил одежде, а не она ему. — Решено. Сегодня — карминовый. Завтра будет марсала, — сказала она и кивнула самой себе. Лишняя прислуга тут же вышла. Остались только названия цветов. Синяя венка на виске Тео болезненно запульсировала. — Поговори со мной. Пожалуйста… Елена-Мария не останавливалась и, как заведённая, раздавала указания: что принести, что убрать, кого позвать. — Раз с одеждой определились, осталось только привести личико в порядок. Аристо скоро придёт. Садись у зеркала. Её пальцы легко надавили на плечи. Он сел послушно, как марионетка. Ногти впились в ладони, оставляя багровые полумесяцы. Он пытался говорить, но слова просто не достигали её. Прибыл Аристо. Наполовину полосатые, наполовину клетчатые брюки, широкие плечи пиджака, ядерный рыжий на голове. Они с Еленой оживлённо обсудили образы и цвета. Визажист что-то говорил о «естественном свечении кожи». Кисточка скользила по щекам, вбивая серость в поры. Консилер перекрывал лопнувшие капилляры, превращая их в фон. — Только чуть-чуть, — сказала Елена. — И уложи волосы, чтобы было видно его очаровательное лицо-сердечко. Она смотрела не на него, а на идеальное отражение. Его можно было исправить, в отличие от живого сына. Зеркальная версия нравилась ей больше. — Вот, — визажист провёл последний штрих. — Теперь вы отдохнувший. Тео посмотрел на себя. Он не выглядел отдохнувшим. Он выглядел кукольным. Кожа ровная, глаза ярче, чем в жизни. Следы бессонницы спрятаны под тоном, как мусор под снегом. — Блестяще! — Елена хлопнула в ладони. — Видишь? Всё не так страшно. Её пальцы легли на плечо лёгким, безвесным прикосновением. Успокаивало не его — картинку. — Просто держись рядом со мной. Улыбайся, не говори лишнего, и всё пройдёт хорошо. Его жизнь не «пройдёт». Её вечер — да. Внутренняя трещина разрасталась. Дыхание перехватило, в глазах задвоилось. Рука сама потянулась, яростно стирая малиновую помаду. — Прекрати. Просто поговори со мной, — кричало красное отражение. Улыбка Елены застыла. — Всем выйти, — холодно приказала она. Прислуга растворилась. — Теодор, завтра тебя и принцессу впервые представят как будущую пару. Ты нервничаешь — это нормально. — Дело не в этом. Мне здесь плохо. Давай сбежим? Вместе. У меня есть деньги, их хватит на… Она посмотрела мельком, как на плохо выглаженную складку. Увидела круги под глазами, дрожь рук, покрасневшие белки, и ничто не изменилось в её лице. — Ты устал. Это пройдёт. Мы все устаём. Ты — сын герцога. Твоя задача не бегать, а соответствовать. Радоваться дарованному и быть благодарным. Это и есть взрослая жизнь. Он открыл рот, но она подняла руку, лёгким движением отсекая звук. — Хватит. Никогда больше об этом не говори. Ты даже не знаешь, скольких сил и жертв мне стоило убрать с дороги посторонних и сделать тебя единственным наследником. Её пальцы стянули ленточки на шее в тугой бант. — И запомни: от таких мыслей избавляются, как от сорняка. Пока корни не испортили всё. Он отчётливо понял: роль распределена. Приговор озвучен. Спасать его здесь некому. Даже тем, кто называл это любовью. С пушистых ресниц упала капелька цвета крови. Она прочертила кривую линию по щеке и исчезла в гладком шёлке. — Улыбнись, щеночек. Тебе это подходит больше. В отражении на неё смотрели померкшие глаза. Уголки губ послушно поползли вверх. Он улыбнулся. Всё встало на свои места. Елена затянула последний узел. Бант лежал ровно, как приговор, записанный красивым почерком. — Готово, — сказала она. — Теперь можно показаться людям. Зеркало выпустило его нехотя. Отражение осталось внутри улыбаться дальше. За дверями начали шуршать шаги: дом просыпался окончательно. Где-то далеко звякнула посуда, прошелестели подолы платьев, прозвенел смех — сначала отдельными каплями, потом целой волной. Особняк расправлял крылья перед полётом, и никто не спрашивал, хочет ли он лететь. Вечно спешащий дворецкий вёл их по длинным коридорам навстречу голосам и выверенным улыбкам. За очередным поворотом Елена исчезла, чтобы через несколько минут эффектно появиться в зале из других дверей. Пышная юбка сменилась элегантным платьем, струящимся точно по фигуре. Небрежный пучок стал гладкой укладкой, открывающей узкие плечи и шею с высоким воротником. — Добро пожаловать в особняк Найра! Дорогие гости, наслаждайтесь послеобеденным чаем, изысканными тарталетками и приятной компанией, — за ней в центр зала тянулся длинный подол, как языки огня. Почти все были в красном. Алый, рубиновый, ягодный, винный — журналы могли называть оттенки как угодно. Для Тео это был один цвет. Цвет ошибки, расползающейся по залу вирусом. Он украдкой вытащил из складок накидки тот самый белый цветок. Через ткань перчаток не ощущалась его хрупкость. В красном аду увядающий цветок был лишним элементом и одновременно якорем, удерживающим его в сознании. Гулко ударили часы. Удар прозвучал не в ушах, а в костях. Тяжёлый, звонкий, с металлическим привкусом, он прошёл через пол, через пятки, поднялся вдоль позвоночника и застрял под ключицами. Гости по заранее отрепетированному жесту раскрыли карточки с разрешёнными темами для бесед. Тео стоял в эпицентре этого водоворота и глазами выискивал источник звука. — Прекрасная вещь, не так ли? — Елена возникла рядом, взяла его под руку и подвела ближе. Старые напольные часы прижимались к дальней стене, как огромный позвоночник дома. Вырезанный орнамент уходил вверх, упираясь в слишком высокий потолок. За стеклом блестел маятник, и каждый его взмах отзывался в рёбрах холодным металлическим прикосновением изнутри. Казалось, он то запаздывает на долю секунды, то торопливо догоняет себя. Когда часы ударили снова, звук расколол тишину на острые прозрачные осколки. Каждый следующий удар был тяжелее предыдущего: как шёпот, постепенно превращающийся в приказ. Не просто «бам» — а счёт. Раз-два-три-четыре. И между ударами холодные паузы, в которые умещалось слишком много мыслей. Тео показалось, что часы считают не время — людей. — Они странные… И не подходят дому, — осторожно сказал он. — Твоему отцу нравятся, — голос матери потяжелел гордостью. — Он приобрёл их на закрытом аукционе за большую сумму. Антиквариат сейчас в моде. Все сколько-нибудь состоятельные семьи собирают подобные вещи. — Какая вульгарность, — прошептал он не матери, а цветку. Елена уже упорхнула к гостям. Прислуга ловко сновала между высокими столиками, расставляя фарфоровые чашки и тарелки с тарталетками. Красный цвет спрятался под чёрные ягоды в десертных сердечках и ромбиках. Приторно сладкие пирожные пробовал каждый, запивая чаем с привкусом разбавленных духов. Всё было слишком правильным. Люстры сияли, как отполированный лёд. Сервировка была безупречна: вилки лежали под одним углом, салфетки сложены одним и тем же жёстким жестом. Люди улыбались и говорили ровно то, что следовало говорить. Тео не чувствовал себя гостем. Он был удобной мастью в колоде. Все смеялись легко и невесомо. Он слушал и понимал, что разговоры текут сами, без них, как музыкальная шкатулка, заведённая чьей-то невидимой рукой. Он подумал, что если сейчас кто-нибудь скажет, что время остановилось, — все кивнут и любезно поддержат разговор. Здесь время может остановиться и этого не заметят. Тео поднял чашку за тонкие, хрупкие, как яичная скорлупа, края. Ручка была слишком мала и всё время норовила выскользнуть. Посуда выглядела игрушечной, но никто не замечал этого. Дамы хвалили выбор Елены, кавалеры обсуждали десерты. Он ловил обрывки фраз: — …цветение в этом году обещает быть особенно щедрым… — …говорят, психике полезно окружать себя тёплыми тонами… — …когда людям слишком хорошо живётся, они начинают выдумывать страдания… Елена снова взяла его под руку и повела — сначала к самым значимым гостям, потом к остальным. Нельзя было показывать пренебрежение, даже если оно было. Нужно было улыбаться каждому, поддерживать разговор, вовремя вставлять нужные слова. Сколько бы часов он ни провёл в кабинете этики, этому научиться не смог. Когда репетитор понял это, он изменил подход и показал другой путь: маскировку. Необязательно становиться частью толпы, чтобы не выделяться. Иногда достаточно чуть склонить голову и притвориться. И Тео подчинился этому красному притворству и упустил момент, когда перестал различать реальность и иллюзию. В зале с высокими потолками и узкими дверями, в звоне фарфора и запахе чая, на безупречно начищенном полу лежал никем не замеченный белый цветок. Где-то там вдалеке, среди ложных роз медленно умирает его хозяин, но он не в силах помочь. Часы ударили в последний раз. Звук разошёлся по залу и стих, будто его никогда не было. Только в груди у Тео удар остался и уже не проходил. Он мельком обернулся к открытому балкону. В этом отзвуке ему послышался отчётливый хлопок двери. Мерцание первых звёзд на светлом небе дало ответ на невысказанный вопрос. Мир продолжал идти дальше. В Варренсе, где улицы пахли мокрым железом и углём, с грохотом закрылась дверь кофейни. Янис бодро прошагал в сторону кухни, развевая за собой солёный запах морского бриза. Брэй нахмурился, пробормотал что-то о доводчике, который опять никто не починил, и вошёл следом. — Начальник, вам посылка! — Кими тут же закружила вокруг него. На барной стойке лежали две большие коробки без логотипов, но слишком узнаваемые по материалу и лентам. Курьер ничего не спрашивал, ничего не подписывал, просто поставил и ушёл. Кими дрожала от любопытства, как стрекоза на воде, но Хеджин удержала её за локоть. — Подождём, — тихо сказала она. — Скорее, скорее! — Кими едва не подпрыгивала на месте. Брэй поднялся наверх — умыться, переодеться, привести Яниса в порядок. Для Кими эти десять минут растянулись до вечности. Мужчина успел всё: вытереть собаку, сменить рубашку, сварить себе кофе. Двигался спокойно, размеренно, как будто никакие коробки на стойке не существовали вовсе. — Можешь открыть, — он улыбнулся краем губ и сделал глоток. Кими пискнула и всё-таки аккуратно развязала ленту. В первой коробке лежали кожаные туфли. Во второй — чёрный костюм и тёмно-бордовая накидка на одно плечо. — Это то, о чём я думаю? — тихо спросила Хеджин. — Возможно, — сказал Брэй и развернул маленькую открытку. Ровной, уверенной каллиграфией было выведено: «Знаю, что тебе это всё не по душе, но я прошу в последний раз исполнить мой каприз. Завтра в 17.00». Подписи не было. Она и не требовалась. Тонкие духи будто прошли по воздуху — память узнала их раньше, чем глаза прочли слова. Горькое расставание, год молчания. И встреча, которой никто не называл встречей. Брэй положил открытку обратно, закрыл коробки и вернулся к кофе. Кими открыла рот, чтобы спросить и тут же его закрыла. Хеджин одними глазами попросила: не сейчас. — Я завтра свободна, — тихо сказала она. — Могу остаться в кафе. И Яниса выгуляем. Он посмотрел на неё чуть дольше обычного — взглядом, в котором не разобрать ни согласия, ни отказа. — Джиа, ты начала пользоваться парфюмом? Она растерялась. — Я… плохо пахнет? — Нет, — он покачал головой. — Просто спросил. Пауза легла между словами, как ещё одна коробка на стойке. — Меня завтра не будет до поздней ночи. Или до утра, — спокойно произнёс он. — Кафе и Яни остаются на вас. Он забрал коробки и поднялся наверх. Записка спряталась в кармане, словно ничего не значила. Но мысли возвращались к мелочам: слишком длинные рукава, тяжёлые духи, телесные пластыри на руках Хеджин. Со всем этим можно будет разобраться потом. Сейчас нужно выспаться. Завтра обещает быть шумным.