Неудачливые

      Я вышла из её машины, громко хлопнув дверью. По правде говоря, она не просила меня уйти — только замолчать, чтобы не наговорить лишнего. Но я всё равно ушла, потому что оставаться рядом с ней в тот момент было невыносимо. Слёзы текли по щекам сами собой, я даже не сразу заметила, когда начался дождь — только почувствовала, как холодная вода стекает за воротник пальто и липнет к волосам. Со стороны, наверное, казалось, что я просто стою посреди улицы и раздумываю, возвращаться ли мне обратно в кофейню. Да, вот так просто стоять под ливнем и делать вид, что ничего особенного не произошло, хотя на самом деле я только что сказала человеку, которого боялась потерять больше всего, слова, после которых возвращаются не всегда. И хуже всего было то, что она меня не остановила.       Я смотрела, как отъезжает машина. Стояла на обочине и не сделала ни одного движения, чтобы остановить её. Даже не шагнула вперёд. Мы обе наговорили глупостей. Я наговорила больше.       Белый корпус ещё какое-то время был виден между другими машинами, потом исчез за поворотом. Я всё равно продолжала смотреть в ту сторону, потому что не верила, что она действительно уедет вот так. Только когда поток машин закрыл дорогу окончательно, я почувствовала, как сильно сжимаю руки в кулаки. Пальцы впились в ладони так, что на коже остались тонкие следы от ногтей. Я разжала их не сразу. Мне всё ещё казалось, что она остановится. Что сейчас откроется дверь, она выйдет обратно на дорогу, подойдёт ко мне и возьмёт за руку — или хотя бы скажет что-нибудь резкое, как всегда, но не оставит меня здесь одну. Но она оставила... А я слишком хорошо помнила, каково это оставаться одной.       Перед глазами мелькали камеры, микрофоны интервьюеров и чужие лица. Один и тот же вопрос звучал снова и снова: как так получилось, что надежда страны проиграла? Я перестала отвечать почти сразу, просто пыталась выбраться из этого нескончаемого потока вопросов и найти её взгляд. Мне нужно было только одно — улететь вместе с ней раньше остальных. Но у Этери в тот момент была другая история. Её Алина победила, она стояла на пьедестале выше меня, и вокруг неё уже собирались люди с поздравлениями. Она не могла улететь. Тогда я всё-таки подошла к ней и сказала, что не хочу оставаться здесь. Она отмахнулась. Сказала не выдумывать, ехать вместе со всеми, помнить, что меня тоже любят. Тоже. Как дополнение к олимпийскому золоту Загитовой.       Теперь я снова осталась одна, прокручивая в голове каждое слово, которое произнесла несколько минут назад. Я до сих пор не понимала, зачем сказала это именно так. Возможно, я ошибалась. Возможно, именно я подтолкнула её к тому, чтобы она уехала. Я выбрала самый жёсткий из всех возможных вариантов, хотя могла сказать иначе. Могла сказать, что дело было не в ней. Что это были судьи на Олимпиаде, интервьюеры, которые гнались за сенсацией и не думали о том, что происходит с фигуристами после проката, фанаты, разбившиеся на два лагеря и годами подогревавшие войну между мной и Алиной. Могла сказать всё это вслух. Но сказала другое. И именно это она услышала.       С другой стороны, я слишком долго носила эти слова в себе, чтобы продолжать молчать. Психолог говорил, что признание всегда сначала делает только хуже — словно ты сам разрываешь то, за что держался годами. Тогда я слушала его вполуха и была уверена, что это не про меня. Мне казалось, что я уже всё сказала ей когда-то давно. Или хотя бы пережила это внутри себя. Только сейчас стало понятно, что ничего я не пережила. Я просто привыкла молчать. И именно поэтому теперь стало тяжелее, чем раньше.       Промокнув до нитки, я всё же остановилась у края дороги и несколько раз машинально поднимала руку, хотя понимала, что здесь такси так не ловят. В Канаде всё было проще: достаточно было махнуть рукой, и через пару минут кто-нибудь обязательно останавливался. Здесь всё происходило иначе. Я открыла приложение, но несколько водителей подряд сбросили заказ, не желая ехать в центр из-за пробок. Дождь только усиливался, связь пропадала, и почти каждый вызов заканчивался долгими гудками или переадресацией. Это раздражало сильнее, чем следовало. Мне нужно было как можно скорее оказаться в тепле и остаться одной, чтобы ещё раз спокойно понять, что именно я только что сказала ей — и что теперь с этим делать.       После ещё нескольких минут безуспешных попыток вызвать такси я закрыла приложение и машинально пролистала список контактов вниз. Странно было осознавать, что мне даже позвонить некому, не с кем обсудить происходящее и попросить о помощи. Имена сменяли друг друга слишком быстро. Можно было позвонить психологу. Он бы ответил спокойно, без лишних вопросов предложил бы встретиться раньше следующей записи. Но это означало бы рассказывать не только о прошлом. Это означало бы вслух повторить её слова и свои собственные — те самые, которые ещё несколько минут назад казались единственно правильными. Я не была к этому готова. Именно тогда взгляд остановился на имени, подписанном когда-то почти в шутку и слишком поспешно. "Никогда". Мы не разговаривали слишком давно. Настолько давно, что сам факт этого звонка уже казался нелепым. Но мне не к кому было обратиться, поэтому я всё равно нажала вызов и поднесла телефон к уху.       Монотонные гудки тянулись слишком долго. С каждой секундой становилось всё проще представить, как я сбрасываю вызов и делаю вид, что этого не было. Что я вообще не доставала телефон. Что я не стою сейчас посреди улицы и не жду ответа человека, которому когда-то пообещала больше не звонить. Я не сбрасывала. Экран погас сам, вызов завершился, и я только тогда заметила, что всё это время почти не дышала. Медленно выдохнув, я посмотрела на телефон и уже собиралась убрать его обратно в карман, решив, что, наверное, так даже лучше. Но когда телефон вдруг завибрировал в руке, на экране снова загорелось то же имя. Моё "Никогда" было готово поговорить. — Жень... — неуверенно заговорил голос. Я услышала, как она сглотнула, прежде чем продолжить. Где-то позади неё хлопали двери, кто-то прошёл мимо, переговариваясь между собой. Я уже и забыла, какой бывает эта суета. — Только после съёмок. Всё хорошо? — Прости, что отвлекаю, — выдохнула я, перехватывая телефон другой рукой. Я даже не успела подумать, что именно скажу дальше. Забери меня. Я стою под дождём. Тутберидзе выставила меня из машины, как будто я снова ребёнок на её тренировке. До чего же нелепо. — Где ты? Я приеду.       Я сразу поняла, что голос меня выдал. Слёзы всё ещё мешали говорить нормально и я мгновенно пожалела, что позвонила ей. В другой ситуации я бы уже сбросила вызов и сделала вид, что ошиблась номером. Но выбора не оставалось. Алина была единственной, кому я смогла дозвониться и я не была уверена, что у меня появится ещё такая возможность. Подняв голову, я посмотрела на вывеску кофейни через дождь и попыталась как можно точнее объяснить, где нахожусь.       Ждать пришлось недолго, хотя я была готова к этому. Пока Алина что-то объясняла водителю, возможно указывая, где лучше остановиться, я пыталась понять, откуда именно она могла приехать так быстро, но никаких мест поблизости вспомнить не смогла. Когда она заметила меня, то на секунду замерла. Рот был приоткрыт — она, кажется, ещё что-то собиралась сказать, но так и не договорила, только махнула рукой и пошла через дорогу ко мне.       Мы остановились друг напротив друга под дождём и просто смотрели, и я была уверена, что обе мы думаем об одном и том же. О последних словах, сказанных тогда на Олимпиаде. О её извинении и моём ответе, после которого мы больше не разговаривали. Я выдохнула, только сейчас понимая, насколько болезненной для неё была эта победа. Теперь я смотрела на неё иначе. Она больше не была мне соперницей. — Привет, прости. — Начала разговор я, и ощутила, как крепко она сжимает меня в объятиях. Могу поспорить, сейчас она плакала, но дождь скрывал её слёзы точно так же как и мои. Мы стояли так несколько секунд, не разжимая рук, и я вдруг ясно поняла, что плачем мы сейчас о разном. — Я рада, что ты позвонила мне. — тихо сказала Алина мне на ухо и только после этого отпустила. Её взгляд скользнул по моим мокрым волосам, по пальто и рукам, которые я всё ещё не знала куда деть. Я машинально спрятала их в карманы. — Ты вся промокла. — Ничего страшного. — Пойдём в машину.       Я сначала даже не двинулась с места. За последние полчаса всё происходило слишком быстро, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы просто заставить себя сделать шаг вперёд. Алина открыла пассажирскую дверь раньше, чем я подошла ближе, позволяя занять сиденье рядом с собой. В салоне было тепло. Стёкла сразу начали запотевать, и я только тогда заметила, как сильно замёрзла. Пальцы плохо слушались, когда я пыталась расстегнуть мокрые пуговицы на пальто. Алина молча протянула мне салфетки. — Спасибо. — Я взяла салфетки, убирая влагу с лица и рук. — Мы поссорились, — рискнула сказать я, заранее зная, что только за эту фразу Этери способна меня убить. — С кем? — Алина осторожно сжала мою руку. — Всё настолько серьёзно? —Я ничего не ответила, и она почти сразу продолжила. — Слушай, к чёрту его. Тутберидзе без умолку говорит, что ты будешь на открытых прокатах. Мы все ждём твоего возвращения. А ты собираешься страдать из-за недостойных людей? — Мы с ней ещё не решили стоит ли... — Я вздохнула, говорить было сложнее из-за необходимости скрывать многие факты о нас. — То есть контракт уже есть, но не факт, что я захочу его подписать. — Медведева, ты точно здорова? — Алина нахмурилась с показной серьёзностью и для убедительности коснулась ладонью моего лба. — Жень, перестань, это хорошая возможность вернуться в индустрию. Ты знаешь, сколько открытые прокаты Тутберидзе набирают людей? — Алина на секунду задумалась. — Ты должна там быть. — Я не знаю, я уже ничего не знаю.       Алина коснулась моей руки, тонкие пальцы оказались очень горячими. Ее прикосновения стали для меня чем-то необычным, она словно пыталась мне этим что-то сказать. — Подписывай, не думай. Проведём весело время, ещё и с пользой.       Наверное, мир действительно двигался вперёд. Олимпиада закончилась, медали убрали в коробки, интервьюеры перестали задавать одни и те же вопросы. Всё это осталось где-то позади. Я ушла из спорта в писательство. Алина вернулась на каток. Каждый выбрал своё. И теперь я вдруг ясно поняла, что для меня эта дверь тоже не закрыта. Если я хотела вернуться, открытые прокаты были лучшей возможностью сделать это спокойно — так же, как она сейчас говорила об этом, обсуждать списки участников, расписание тренировок и снова думать о льде как о чём-то настоящем, а не прошедшем.             Но сейчас я даже не была уверена, что мой контракт вообще ещё действителен. Этери могла оставить его просто потому, что моё участие уже успели озвучить вслух и отмена выглядела бы странно со стороны. Она всегда думала о таких вещах заранее. Только после нашей ссоры это уже не казалось правильным решением. Слишком многое изменилось за одно утро, чтобы делать вид, будто ничего не произошло. — У нас с Этери… В общем, всё сложно. — А с ней бывает легко? Мне кажется, её даже Мишель боится. — Алина обернулась по сторонам скорее шутливо, чем всерьёз, и наклонилась чуть ближе ко мне, понизив голос до шёпота. — Слушай, забей ты на неё. Она на прокатах будет ходить со своей вымышленной плёткой, но всё остальное на тебе.       Я невольно улыбнулась, хотя внутри всё ещё оставалось неприятное напряжение. Слишком легко она это сказала. Как будто речь шла не об Этери, а о каком-то строгом преподавателе, к которому можно просто привыкнуть и перестать обращать внимание. Мне даже на секунду стало завидно тому, как просто это звучало со стороны. — Да, наверное ты права. — Я пожала плечами и посмотрела в экран телефона, когда тот завибрировал. "Вечером у меня, нужно ещё раз всё обсудить. Тери".       Я перечитала сообщение ещё раз, потом заблокировала телефон и положила экраном вниз себе на колено. Я улыбнулась сама себе. Значит, не настолько мы неудачливые. Или, может, Этери тоже боится потерять меня снова. Мне было тринадцать, когда я впервые посмотрела на неё иначе. Пятнадцать — когда влюбилась. Сейчас мне двадцать с небольшим, и она впервые сама пишет мне после ссоры, заставляя понять, что это не только моя история. Мы обе изменились. По крайней мере, мне хотелось так думать. Или я снова придумываю за нас больше, чем есть на самом деле? — Слушай, давай встретимся вечером? В субботу или в воскресенье, как получится. Погуляемся, как раньше. Да и ты расскажешь, чем занималась и как нашу королеву льда приворожила. — Приво... чего? — я непонимающе уставилась на Загитову. Она что-то знает? Почему она так сказала? Внутри начала нарастать паника. Где мы с Этери прокололись, чёрт возьми. Я машинально сжала телефон в ладони, чтобы успокоиться. — Жень, ты что, шуток не понимаешь? — Алина по-доброму улыбнулась, внимательно посмотрела на меня и чуть наклонила голову набок. Я почувствовала, как на моих щеках появился румянец, и отвела взгляд в сторону витрины. Алина осеклась на полуслове, посмотрела на меня уже иначе. В её взгляде были неизвестные мне от неё ранее эмоции. – Прости, я думала ты уже переросла это... прости... — Это было давно, очень давно, — сказала я, стараясь не выдать внутреннюю истерику. Алина слегка кивнула, но мой взгляд зацепился за её руку, ногти которой явно очень сильно впились в ладонь, либо она нервничает, что влезла не в ту тему, либо здесь что-то другое, что мне неизвестно.       Я не была уверена, что убедила её, но точно уверена, что это не та Загитова с которой мы когда-то поссорились. Она изменилась, её взгляд изменился. Но её взгляд на меня изменился совсем, и сейчас я не понимаю, что именно её встревожило. — Ну да... — протянула она осторожно. — Просто тогда ты так на неё смотрела. Это было очень заметно. — Ты преувеличиваешь. — Я усмехнулась, хотя внутри неприятно кольнуло. Мне всегда казалось, что я скрывала это лучше. — Жень, нет, — Алина покачала головой, а затем словно прочла мои мысли. — Ты вообще ничего скрывать не умеешь.       После её слов я вдруг ясно представила, как выглядела тогда со стороны. Как смотрела на Этери. Как старалась стоять ближе. Как запоминала каждое её слово. И только сейчас поняла, что, наверное, до сих пор смотрю так же. Мне стало неловко от мысли, что кто-то только что вслух сказал то, что я сама долго не решалась признать. Я машинально разблокировала экран телефона и почти не думая открыла переписку с ней. Пальцы сами набрали сообщение быстрее, чем я успела решить, стоит ли вообще это писать. Мне оставалось лишь надеяться, что Алина этого не видела. "СОС, нам нельзя на открытые прокаты вместе. Ж." Ответ пришёл почти мгновенно. "Я буду дома через полчаса, приготовь оправдание. Тери".