Неудачливые

      Когда я впервые влюбилась мне было... Около пятнадцати, а ей чуть ближе к сорока. Идеальная разница в двадцать пять, по крайней мере моему мозгу тогда так казалось. Мне нравилась гармоничность наших возрастов, и меня мало волновало то, как отреагируют другие люди на наши отношения, которых, забегая наперёд, конечно же не было.       По её словам, отношения между тренерами и учениками были редкостью в мире фигурного катания. С ней такого не случалось, но другие после публичных скандалов спешили уехать из Москвы и построить свою карьеру в другом месте. Кто-то попадал под влияние прессы, и отмыться от публичного позора им помогала едва ли не смена гражданства. Реже ситуации доходили к реальным срокам, но ни тогда, ни сейчас, мне не хотелось об этом думать.       Этери Геогриевна, даже если и подумывала о возможной связи со мной, репутацией бы не рискнула. А я в тот момент, когда всё происходило, считала себя весьма привлекательной школьницей и по моему личному, слегка эгоистичному мнению, ради меня следовало рискнуть. Это порождало тихие театральные слёзы в раздевалке после тренировки, иногда жалобы, но чаще всего я просто негодовала, несогласная с тем, что меня не воспринимают всерьёз. Лишь спустя годы ко мне пришло осознание, что я не была особенной. Для Тутберидзе я была такой же как все, может немного ближе других учеников, потому что дружила с её дочерью, но уж точно недостаточно уникальной, чтобы влюбить в себя женщину, которая была моим миром.       Она много раз говорила, что уровень моего эмоционального интеллекта гораздо выше, чем у большинства моих сверстников, со мной она может быть честна, мне она способна была доверить самые важные мысли, правда, в условиях соревнований и постановок номеров. Иногда она посмеивалась надо мной, напоминая, что во мне присутствует мрачный романтизм, что одновременно с этим, напоминало о необходимости заканчивать нелепый детский флирт во избежание конфликта с тренером. “Такая уж я неудачливая, — шутила порой она, — Моей родственной душе всего пятнадцать, поэтому я вынуждена пнуть её под зад, чтобы она вышла на этот скользкий лёд”. “Раз уж мы заговорили об удаче, — отвечала я, одним коньком стоя на льду, — поставьте себя на моё место. Мне пятнадцать, а моя родственная душа совсем уже старушка и скоро обещает умереть”.       После эти слов она смотрела на меня, в попытке понять серьёзна я или просто шучу. Но, конечно, я шутила, а она знала об этом. Иначе и быть не могло, ведь на своих одноклассников, которых я видела достаточно редко из-за постоянных тренировок, я и смотреть то толком не могла. Они были недостаточно обходительны, а порой становились и вовсе жестокими. Я ловила себя на мысли, что все они ставили негласные оценки другим, будь то внешняя характеристика или внутренняя. Несмотря на собственную популярность в определённых кругах, меня сложно было назвать всеобщей любимицей в школе, скорее наоборот — я была изгоем.       И да, я не могла толком проникнуться любовью к людям, которые не вели себя, как Этери Георгиевна. Она всегда была внимательна, подмечала даже мелкие нюансы моей внешности и указывала на них так спокойно, что я никогда не обижалась. В процессе тренировок она делала редкие комплименты моим глазам, хотя это больше звучало как: “Я вижу в них шоколад и нежность, а должна видеть боль”. А ещё она читала мне стихи. По её собственным словам, это поможет мне влиться в роль на льду, но по большей части, это развивало меня, как личность, а ещё я просто тонула в холодном тоне её голоса. Я до сих пор помню эти хриплые нотки и термос с тёплым чаем, который избавлял самый прекрасный в мире голос от них.       Из-за этого голоса я полностью отказалась от фигурного катания. В тренерстве мне с ней не соревноваться, её девочек мне больше не обойти, а быть где-то рядом с ней было бы ещё хуже, чем игнорировать её существование и переключать Первый канал каждый раз, когда она появляется в кадре.

***

      Выйдя из работы в одиннадцать, я отправляюсь в любимую кофейню. Теперь я работаю в небольшом спортивном журнале, с тиражом не больше сотни, и веду свою колонку новостей о женском футболе. Директор журнала умолял меня взять фигурное катание, мол, по понятным причинам это поднимет рейтинг, но я с улыбкой на лице отказалась. Деньги мне были не нужны, я всё ещё неплохо зарабатывала рекламой, часть заработка ежемесячно инвестировала в то или иное предприятие. Работа была мне нужна... Потому что так посоветовал психолог. “Возможно вам нужно отвлечься от мыслей о ней. Столько лет прошло, а Вы так и не отпустили. Может вам стоит сменить обстановку? Разве в Канаде вы не чувствовали себя лучше?” Может, с меня баснословная сумма денег, нерешённый вопрос на моих плечах и чёртова Канада, которая приклеилась ко мне клеймом и ничем её не отодрать. — Латте на кокосовом? — Интересуется блондинка, обсуживающая меня каждый день вот уже третий месяц. Даже по выходным... — Зенит выиграл? — Да, девочки дали жару. Если так пойдёт и дальше смогу позволить себе ещё и сахар. — Я киваю в сторону стеллажа с несколькими видами сахара и улыбаюсь, знаю, что она поймёт шутку. Хотя на самом деле, я просто пытаюсь спрятать глубоко в себя разумные доводы психолога. — Ладно, мой босс считает, что сахар должен входить в стоимость кофе. Так что всё оплачено. — Девушка смущённо кивает в сторону приборов для клиентов, и на секунду мне кажется, что шутку она не поняла. — Этот мужчина, твой босс, похоже забирает возможность у наших футболисток мотивацию для победы. Сдачи не надо. — Я улыбнулась, бросила на стеллаж несколько крупных купюр и отошла, освобождая место для следующего посетителя. — Думаю, он просто ставит на фигуристок. — Этот голос... когда я слышу его, ноги становятся всё равно что ватой. Я бросаю молящий взгляд на лучшую бариста района, но она слишком занята посетителями, чтобы обратить внимание на меня. Заметила ли она Тутберидзе или я просто начинаю сходить с ума и теперь она мерещится мне везде? Почему она здесь? Преследует или просто случайно зашла в ту же кофейню, которая за три месяца успела стать моей? Когда я нашла в себе силы обернуться, Этери Георгиевна подошла к маркерной доске, созданной для творчества посетителей и принялась стирать написанное. — Женский футбол, серьёзно?       Я кивнула, не в силах выдавить из себя хоть одну лишнюю фразу. Мой рот был приоткрыт, скорее от удивления, чем от желания разорвать затянувшуюся паузу, но когда она повернулась ко мне, пришлось заговорить, чтобы не выглядеть ещё глупее, чем сейчас. — Мой психолог сказала, что мне это нужно. В смысле... писать нужно, а это у меня неплохо получается. — Что же ты пишешь? Жёлтая пресса или новостные сводки? — Она улыбнулась мне так по-доброму и в то же время снисходительно, словно осуждала моё новое занятие. Но я понимала её... Для тренеров журналисты всё равно что мухи навозные — только работать мешают. — Сводки, ничего особенного. Количество голов, подачи, кто кого подбил... Красные карточки. — Я пыталась не смотреть Тутберидзе в глаза, и вместо этого неосознанно оттирала пятно на полу носком ботинка. — Я хотела бы почитать твои работы. — Работы... Она говорила так, словно они чего-то стоили. Не просто статьи, которых сейчас на каждом углу много, а работы. — Если вы правда хотите... Я могу оставить Вам номер нашего выпуска. Он выйдет в четверг. — Хочу, если бы не хотела, не стала бы просить.       Наверное, следовало бы сказать "спасибо", но я почувствовала только то, как вспыхнули мои щёки. Моей худшей привычкой всегда было отвергать её комплименты. Мне требовалось научиться принимать похвалу, но рядом с этой женщиной я скорее начинала верить, что ни одна из моих статей ей не понравится. Они не настолько идеальны, как она считает. А если уж совсем начистоту, мой босс взял меня на работу только из-за инициалов бывшей фигуристки и сразу же дописал в рабочий контракт пункт "Никаких псевдонимов".       Когда Тутберидзе отвернулась к доске, натирая её дочиста, мне показалось, что она смущена не меньше чем я. Я стояла и смотрела ей в спину, ждала, что она обернётся и скажет что-то ещё, но она продолжала водить тряпкой из стороны в сторону, оставляя на белой поверхности потёки маркера. — Ваш латте на кокосовом, — весело прокричала "моя бариста" и я бочком двинулась к ней, чтобы не привлекать внимание Этери. Я надеялась забрать свой латте и ускользнуть с другой стороны, чтобы Тутберидзе не заметила моего исчезновения. Возможно ли это? Полагаю, что нет. — Надеюсь увидеть тебя в четверг. — Сказала она, даже не обернувшись в мою сторону. — Конечно, — бросила я через плечо, — увидите. Я почти побежала за кофе, боясь, что она заморозит его своим взглядом или голосом. Или и тем, и другим.