Зов крови

Это определенно вампир. Ослабевший и вероятно оголодавший, судя по тяжелому дыханию и тому как дрожь сотрясает все его тело.  Он еле держится на ногах, опираясь на стену и лихорадочно хватая ртом воздух, отчаянно вглядываясь в окно, словно ждет кого-то.  Хуа Чэн опускает Эмин. Его кожа не сияет в лунном свете, как это присуще детям ночи, однако еле заметно удлинившиеся жемчужные клыки, что виднеются за полуоткрытыми искусанными губами выдают истинную природу. Хуа Чэн не видит его глаз за мучительно подрагивающими веками и длинными ресницами, но уверен, что они горят алым огнем.  Вампир не находит себе места, беспокойно переступает с ноги на ногу, и наконец падает на колени, в отчаянии сжимая пальцами виски. Длинные рукава соскальзывают, обнажая бледную кожу тонких, но очевидно сильных рук. Пальцы беспокойно зарываются в длинные темные волосы, собранные в неряшливый пучок и после очередной волны дрожи, они рассыпаются по плечам блестящим шелковым водопадом.   Вампир, мучительно стонет, запрокинул назад голову, обнажая шею, перемотанную каким-то тряпьем, и беспокойно касается ее, словно хочет снять повязку, но не решается.   «—Ты будешь низвергнут и проклят. Однако…» Поблескивающая в лунном свете вышивка на одежде говорит о том, что когда-то эти неприметные лохмотья могли стоить целого состояния. Возможно, он был незадачливым сыном богатого семейства, которого обратили насильно. «— Я уйду в изгнание, как вы того хотите. Мне не нужна ваша помощь и бессмертие, я виноват и готов понести наказание.» Однако, в отличие от всех подобных созданий, от него не веет жаждой крови. Все вампиры, часто неосознанно испускают особые чары, которые усыпляют бдительность любого живого существа, подавляя его волю. У чар особый сладковатый привкус, и высшие вампиры прибегали к помощи различного парфюма чтобы скрыть его. «— Ты не можешь отказаться. Никто не может. Никто не смеет…» Этот же стоит достаточно близко, но Хуа Чэн, сколько бы не принюхивался, не ощущает ничего, кроме кристального привкуса поздней осени в холодном ночном воздухе. «— Нет!» От этого холода, очевидно, и страдает вампир, что опять же странно. Детям ночи нипочем ни мороз, ни жара. Этот же тщетно кутается в свои лохмотья, но безуспешно – лунный свет и ночной ветерок свободно ластятся к бледной коже, виднеющейся в прорехах. По телу вампира непрестанно прокатываются волны дрожи, но все слабее и слабее. Он что-то шепчет, еле слышно, словно засыпая. Замерзая.  Внезапно собственный плащ кажется Хуа Чэну невероятно тяжелым и жарким. Бесшумно вернув Эмин в ножны, он берется за пряжку, прежде чем успевает осознать, что делает. Раздраженно мотнув головой, Хуа Чэн зажмуривается. Что за глупости? Рука снова тянется к Эмину, но, когда он открывает глаза, вампира уже нет. Осознание настигает его вместе с порывом холодного воздуха, когда он видит перед собой алебастровое лицо с немного печальными, горящими золотом глазами. — Прошу меня простить, — шепчет вампир, и Хуа Чэн в мгновение ока оказывается повален на спину.  Оказавшись сверху, золотоглазый вампир молниеносно рассекает заострившимися ногтями одежду на груди, очевидно пытаясь добраться до шеи, но Хуа Чэн успевает схватить его. Тщедушное на первый взгляд существо оказывается неожиданно сильным, но в его попытках побороть Хуа Чэна нет злобы, а только отчаяние. Они мечутся по пыльному полу, попеременно оказываясь то сверху, то снизу и Хуа Чэн ловит себя на мысли что только отражает атаки, но не пытается поймать соперника сам.  Это странно.  Вампир, тяжело дыша все так же шепчет какие-то слова, которых Хуа Чэн не может разобрать. На мгновение задумавшись, а не чары ли это, он снова оказывается застигнутым врасплох. На этот раз вампиру удается подобраться к шее и Хуа Чэн лишь мельком замечает хищный оскал, прежде чем вампир впивается в его плоть. На коже тут же вспыхивает тонкая алая сеть защитных чар. Хуа Чэн успевает лишь усмехнуться, прежде чем его захлестывают совершенно иные чувства.   Потому что рот вампира, умиравшего от холода, внезапно оказывается горячим. Очень горячим, словно к коже прикладывают раскаленное клеймо. Хуа Чэн вздрагивает. Чувствует, как вампир пытается прокусить чары, но тщетно. Он прихватывает кожу, перекатывая между клыками, а после по ней скользит влажный язык в ожидании капель крови.  Вампир ерзает на нем, прижимаясь всем телом и внезапно отрывается, отпуская руки Хуа Чэна, только чтобы, резко повернув его голову, впиться в шею другой стороны. Он держит его за подбородок и чары снова оживают под жадным ртом. Вампир продолжает что-то шептать и Хуа Чэну кажется, что эти слова отпечатываются на его коже вместе со следами зубов.  Хуа Чэн забывает, как дышать и не понимает, в какой момент его руки начинают скользить по телу вампира в странном подобии ласки. Странным подобием ласки и кажутся попытки вампира все же прокусить кожу и все это вместе – горячие губы, гибкое тело и блеск золотых глаз начинают действовать на Хуа Чэна так, что он чувствует, как в животе начинает скручиваться жар.  Особенно сильный укус заставляет Хуа Чэна застонать и этот звук отрезвляет их обоих. Вампир отрывается от него, тяжело дыша и в золотых глазах отчаяние горит пожаром. Хуа Чэн так же тяжело дыша, переводит взгляд на его губы, раскрасневшиеся от попыток укуса. Укуса, который слишком напоминает… Поцелуй начинается так же внезапно и на этот раз Хуа Чэн беззащитен. На его губах нет чар, но они есть в том, как к ним льнет вампир, сначала быстро и немного неловко, а потом замедляясь. Разгоревшееся в крови желание берет вверх и Хуа Чэн углубляет поцелуй сам, держа вампира за подбородок и прижимая к себе другой рукой. Вампир позволяет себя вести, становясь мягким и покорным, податливым, словно глина. Голова кружится, странное и сладкое чувство оживает в прикосновениях их губ, перетекает между ними, мешаясь с этим странным шепотом. Хуа Чэну кажется, что холодное тело вампира теперь начинает согреваться, словно он передал ему свое тепло. Он ухмыляется, ему хочется, чтобы и внезапно вспыхнувшее желание так же перетекло через поцелуй и собравшись окончательно взять все в свои руки… Теряет сознание.

***

На дворе стоит уже ясный осенний полдень, когда Хуа Чэн наконец приходит в себя. Голова раскалывается от чудовищной боли и тело разбито не менее чудовищной слабостью. Пошатываясь, он едва встает на ноги и тут же садится, тяжело приваливаясь спиной к стене.  Что это было? Хуа Чэн вынимает из ножен Эмин и разглядывает свое отражение в отполированном до блеска клинке. Алый глаз в рукояти хмурится, но Хуа Чэну нет дела до капризов своего оружия. Кожа на шее цела, но на ней цветут багровые пятна и следы зубов. От этой картины внутри снова оживает отголосок вчерашней ночи. Он касается их пальцами, словно пытаясь оживить прикосновения их породившие, но тут же спохватывается и убирает руку. Следов крови нет. Чар, впрочем, тоже. Как и духовных сил. И не только духовных. Хуа Чэн раздраженно хлопает себя по лбу. Ну конечно их не будет, ведь вчера он сам их с большим рвением вливал в еле живого вампира, которого вообще-то собирался убить. Взгляд его падает на противоположную стену, на которой нацарапано: «Прошу меня извинить, я был в отчаянии и на грани смерти. Мне неловко что так вышло и спасибо за вашу помощь».

***

— Господин! Вы вернулись! Я переживал, что с вами что-то случилось, вы не отвечали по духовной связи... — Я был на ночной охоте и не хотел отвлекаться. Принеси мне настойки для восстановления Ци. Хуа Чэн замечает, как глаза Инь Юя метнулись к его вороту и на одну сотую мгновения недоверчиво сощурились. Запахнув одежду, Хуа Чэн делает нетерпеливый жест. — Я буду у себя. Поторопись пожалуйста. Сегодня меня не беспокоить, я хочу отдохнуть.