Зов крови

На расписном потолке лениво помахивает крыльями призрачная бабочка. Она мерцает, словно огонек свечи под ветром, вот-вот готовый потухнуть. Хуа Чэн зажмуривается. Как его вчера так угораздило?  Он машет рукой и бабочка возвращается в серебряные наручи, которые валяются на полу вместе с остальной одеждой.    На столике неподалеку стоят уже две опустошенные бутылки с настойкой для вскармливания Ци и Хуа Чэн силился припомнить, когда вообще до этого он пил что-то подобное.    Настойки работали, но очень медленно. В теле была все та же слабость, а меридианы слишком неторопливо наполнялись силой. Хуа Чэн подумал, что возможно помогла бы медитация, но он медитировал в последний раз примерно тогда же, когда и пил настойки.    Что вообще на него нашло?   И ведь дело было по сути нехитрое – кто-то доложил, что в руинах на окраине его владений завелся какой-то вампир и даже не особо кого-то донимал. Это были просто слухи, а Хуа Чэну было просто скучно вот он и…   Просто пожинает плоды своей невероятной беспечности.   Позволить одержать верх полумертвому вампиру? И не просто одержать верх, а добровольно повестись на чары (Хуа Чэну хотелось верить, что они все-таки были) и добровольно отдать духовные силы. И позволить себя обокрасть.   Вот тут было даже немного обидно не потому, что Хуа Чэн как-то особенно дорожил этой вещью. По правде говоря, он легко мог расстаться с чем угодно, кроме Эмина и собственного праха.    А вот плащ он хотел отдать добровольно. «Это тебя и погубило».   Ну почти.    Он нащупал на груди алмазное кольцо с прахом.    Опять же, очень странно. Даже если вампир не знал, что это за кольцо, он мог украсть его, чтобы продать. Понятно дело, что он не смог бы украсть Эмина… Кстати. Проклятый клинок слабо зазвенел в ножнах, валявшихся в изножье кровати.    — Ну ты то мог не терять головы! — сердито буркнул Хуа Чэн, спихивая его на пол.    «Тебе просто повезло в очередной раз, засранец» — звучит внутренний голос. «Впрочем, как и всегда».   Он был непревзойденным демоном. Он прошел через кровавую кузню горы Тунлу. Он построил город для себе подобных и правил им железной рукой. Но вчера ночью…   Хуа Чэн снова морщится. Он может все объяснить. Да, вампир воспользовался тем, что он отвлекся и сумел повалить. Да, вампир оказался неожиданно силен, но все же действовал на пределе своих возможностей. Да, Хуа Чэн был настолько в недоумении, что не пытался его поймать — да, допустим он это сделал специально, чтобы измотать соперника.    «Ничего подобного, ты просто позволял себя валять в пыли, раззявив рот. Ты даже не сопротивлялся».   Да, вампир попытался его укусить.  И тут стройные ряды мыслей Хуа Чэна начинают мешаться.  Причем, он попытался укусить его дважды. «Дважды, дружище. А если бы на тебе не было чар? Представь, что с ним стало бы, хлебни он крови непревзойденного демона?»   Хуа Чэн думает, что ему следует об этом поискать в своей библиотеке.   Да, его спасли собственные чары и Хуа Чэн снова усмехается. Он сам их придумал, и эта живая броня была частью его существа. Тело, которое он тщательно выпестовал и натренировал в неисчислимых боях в недрах Тунлу умело защищать себя и в том была немалая заслуга одного демона-дракона, которого Хуа Чэн убил и поглотил его силы.   Он протягивает руку и снова касается рукой места, где вампир укусил его в первый раз. Укус был сильным и яростным, словно в него впилась кобра, но все что почувствовал тогда Хуа Чэн было…   Странной сладкой болью. Удовольствием.   Осознание пронзает Хуа Чэна, как должны были пронзить клыки вампира. Хуа Чэн и сейчас чувствует отзвуки этого ощущения, стоит ему прижать пальцы посильнее.   За свою долгую жизнь он никогда не искал плотских удовольствий, хотя весь его вид говорил (а заодно и все его горожане) о том, что он сластолюбив и ненасытен.   Однако Хуа Чэна не влекли ни мужские ни женские тела, какими бы совершенными они не были. Его интересовали власть, сила, влияние и знания, и он успешно добивался желаемого.    Хуа Чэна не раз пытались соблазнить, но еще ни одной живой (или неживой) душе не удалось вызвать волнения, достаточного, чтобы пробудить его желания.    Но, разумеется, Хуа Чэн был не безгрешным монахом. Если случалось так что он засыпал, то просыпался в мучительном сладком томлении, которое было прямым следствием снов, которые он никогда не помнил. Сны всегда были очень яркими, удивительно правдоподобными и в них происходило всегда именно то, с чем потом Хуа Чэну приходилось разбираться наяву. Он помнил все ровно до того момента, как распахивал глаза и яркие грезы тут же растворялись, оставляя его наедине с телом, которое требовало внимания. Чаще всего хватало пары прикосновений, но  иногда Хуа Чэн медлил, растягивая удовольствие, в тайной надежде что на грани разрядки ему явится то, что являлось во сне.   Но как бы он не изводил себя и не мучил, все было напрасно и глядя на белесые капли, остывавшие на животе и пальцах, Хуа Чэн чувствовал отступающие волны удовольствия и странную грусть.    Его сладкая греза была неуловимой, а смутная тоска по ней – неутолимой.    Он встает с кровати и подходит к зеркалу, стаскивая с себя разодранную рубаху.   Вот маленькие полукружья укусов, а между ними словно упали багровые лепестки пионов.   Алые чары слабо вспыхивают на коже – это хороший знак, но они неровно мерцают там, где оставил свои следы вампир.    Рядом с первым укусом еще один и Хуа Чэн помнит, что второй был медленнее, словно вампир, уже примерившись, кусал наверняка. Чуть больнее — еще приятнее — и тогда по коже впервые прошелся язык, тягуче, подрагивая, словно в предвкушении еще непролитой крови. Он вспоминает что вампир тогда вздрогнул и теперь понимает, что видимо его губы обожгло защитными чарами. Вот почему он отшатнулся! Хуа Чэн не отрываясь смотрит на себя в зеркало. Рука скользит по шее к другой стороне и погруженный в воспоминания, он почти чувствует на бедрах тяжесть другого тела и дрожь. Хуа Чэн поворачивает голову, как это сделал вампир и ощущения укуса оживают. Теперь он не спорит с ощущениями, а полностью погружается в них, пытаясь отыскать в зыбкой глубине ответ на вопрос. Что в этом вампире такого, что обезоруживает Хуа Чэна?   Он вспоминает и почти чувствует снова кончиками пальцев, как путаясь в лохмотьях неосознанно пытался добраться до кожи самого вампира и какой она была на ощупь — словно он гладил лепестки цвета, пробравшись через колючие ветки. Как на нем изгибался сам вампир и как ему хотелось прижать его поближе. В ушах звучит сорванное дыхание и Хуа Чэн не может понять – слышит ли он себя или это воспоминания о вампире? Это не может быть влечением.    Не может быть только им.   Золотые глаза вспыхивают на изнанке его век, когда он зажмуривается и сияют отчаянным пожаром, снова поджигая то, что оказывается тлело после вчерашней ночи.    Тело предало его тогда и предает сейчас. Впервые оживая наяву, а не после жарких снов.   Хуа Чэн сжимает себя через ткань штанов. На шее под пальцами снова расцветает укус и тишину прорезает стон.   Слова. Опять эти слова. Он вторит им, не понимая смысла. Хуа Чэн словно слышал их раньше. Как будто…   Его видение почти оживает, кажется, что вот-вот и на его губах снова расцветет поцелуй, неловким торопливым скольжением, словно просьбой, почти мольбой. Словно вампир покорился ему и просил о милости, признавая его силу. Это кружит голову лучше любых чар и Хуа Чэн снова стонет.  Он так близко.  Хуа Чэн не помнит в какой момент успел ослабить пояс штанов, они теперь еле держатся на бедрах, пока рука скользит по вставшей плоти рваными движениями. Тишину нарушает только влажный звук и собственное сбитое дыхание. Он чувствует, как по жилам начинает течь знакомое тепло, на губах вспыхивают слова вампира и…   Жемчужно-белое стекает по зеркалу горячими каплями.  Живот еще сводит отступающим удовольствием и Хуа Чэн закрывает глаза, только чтобы представить эти же капли на бледном теле, раскрасневшемся и горячим от его сил.    Или крови.   Он вытирается рубахой, а потом подумав делает жест рукой и капли исчезают с зеркала. В отражении на коже ровно вспыхивает алая сеть чар и с неудовольствием Хуа Чэн замечает, что следов укуса не осталось. С серебряных наручей срывается несколько бабочек — ярких и крупных, и принимается наводить порядок в комнате. Хуа Чэн поднимает с пола брошенный Эмин и садится на кровать.    Силы вернулись.   «Взойдя на пик, узришь красоту. Узрев красоту, узришь истину» Осознание второй раз пронзает Хуа Чэна, но на этот раз не приносит боли.   — Сутры этики, — говорит он. — Это были сутры этики.    Ну конечно!    Заклинатели часто использовали сутры этики на ночной охоте, чтобы укротить нечистых созданий. Священные звуки этих слов, подкрепленные духовными силами, могли обезоружить и лишить сил почти любую нечисть. Хуа Чэн нахмурился.  Но он-то не любая нечисть?  Тем более он не раз слышал всевозможные сутры и сам прочитал уйму священных текстов, даже не задымившись.    Разгадка была рядом. Где-то рядом с сутрами этики, пряталась в этих словах, куталась, как золотоглазое существо в лохмотья некогда царственных одежд Все это было слишком знакомо и Хуа Чэн чувствует себя гончей, вставшей на след.   Кроме всего прочего, он просто обожает загадки.   Приложив пальцы к виску, он сухо произносит:   — Инь Юй.