Dopo la bandiera

Офис компании Starlight Genomics распологался на четвертом этаже здания с такой уродливой викторианской мордой, что архитектора следовало бы расстрелять из катапульты, подъвесить за ногу и сжечь тех, кто выдал ему диплом. Алекс же прощала этому месту всё, даже редко возникающую плесень на первом этаже, за вид на Темзу и кофеварку, которая мурлыкала как сытый кот за две минуты до того, как выплюнуть идеальный эспрессо. А Старлинг знала толк в кофе, особенно после того, как под давлением общественности перестала пить растворимую бурду и потратила две минуты от драгоценных рабочих часов на выбор зёрен покислее, которые не находила в течении лет так шести с момента выпуска из университета. У неё определенно было что-то вроде СДВГ, но на запись к психиатру у неё уйдёт ещё примерно столько же времени. Сейчас кофе стыл. Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, энергично расскачивая ею, и смотрела на экран ноутбука с таким выражением, с каким смотрят на неожиданный счёт за электричество или за воду мигранты из стран, где роскошью не считается постоять под душем со включенной водой, пока намыливаешь тело. Немцы говорят, что это преступление. На звонящем как-то зловеще высвечивалось: Утахиме К. Утахиме никогда не звонила с утра, только если у неё не было отпуска. И она не была в баре. Но обычно она была и в отпуске и в баре с Алекс. Это делало ситуацию сложнее. — Алло, — она всё-таки взяла трубку, потому что Кью была единственным человеком, которого она боялась по-настоящему. Не в том смысле, что та могла причинить боль. А в том, что та могла причинять неудобства, не разово, а с завидной регулярностью. — Алекс! — голос на том конце звучал так, будто только что выиграла в лотерею, а потом её окатили шампанским и сказали, что лотерея была шуткой, но шампанское настоящее. — Ты любишь меня? Блять. — Это допрос с пристрастием? — Старлинг потёрла переносицу. — Просто ответь. — Я испытываю к тебе сложную гамму чувств, от нежности до желания перевести разговор на текст, — отхлебнув холодный кофе, она поморщилась, понимая, что можно было бы изначально заварить его на дистиллированной воде и хуже бы не стало. — Что случилось? — У меня два билета на Формулу-1. В Италии. Всё по высшему разряду. Ты едешь. — О, это был не вопрос. Алекс поставила чашку с лицом лица и сделала паузу. Эту паузу она оттачивала годами на переговорах с инвесторами, родителями, когда те, изогнув бровь, слушали о том, что a CTRL+C и CTRL+V работает внутри клетки, и одним особо настойчивым барменом в Сохо, который пытался всучить ей коктейль с ананасом и красным чили. Пауза говорила: Я вежливо даю тебе возможность взять свои слова обратно, прежде чем я начну уничтожать твою волю к жизни. Утахиме не взяла. Она была продажницей. Ну, как, маркетологом, но сути это не меняло. Заставить Кью прогнуться — всё равно что пытаться ставить ПЦР не в амплификаторе, а в пробирках. Попробовать можно, но шансы на получение достоверных результатов не велики. — Нет, — сказала Алекс. — Спасибо. Нет. Ещё один её приём — прямой отказ. Её потенциальные партнёры его ужасно боялись. — Это даже не обсуждается. Утахиме не её потенциальный партнёр. — Это даже не не начинается. Кью, у меня на этой неделе три созвона с инвесторами из Сингапура, — она показывает пальцами римскую три в воздухе для убедительности, будто Кью её видит, — отчёт по CRISPR-каскадам, который кто-то должен прочитать, заплакать, намекнуть, что нужно переделывать что-то вроде ВСЁ, и стажёры, которые, сука, боятся меня настолько, что подписывают пустые листы, если я смотрю в их сторону. Я не лечу в Италию смотреть на тачки. — Не на тачки. На Формулу-1, — Утахиме фыркает, как когда она слышит, что какой-то мужлан называет гейш проститутками. Не то чтобы та была не права. — Разница в том, сколько нулей в бюджете. Утахиме вздохнула — тяжко, театрально, как это умеют делать только женщины, которые пересмотрели слишком много французского кино и ни одной комедии. Боже, Алекс клянётся, что слышит, как закатываются её глаза. Даст бог не проворачиваются на триста шестьдесят. — Помнишь «Гамильтона»? Алекс замерла. Кью играет грязно, доставая из рукова бородатый козырь, правда для партии, которая никогда не заканчивалась. — Кью. Теперь уже Старлинг было страшновато. — Двенадцать часов, Алекс. — Ещё одна ужасно Бродвейская пауза. — Двенадцать часов мы летели в Нью-Йорк. Ты выпила три порции виски в бизнес классе, чуть не устроила драку со стюардессой, потому что она назвала мюзикл «этим вашим хип-хоп представлением», а потом рыдала на «It's Quiet Uptown» так громко, что пилот спросил, не нужна ли медицинская помощь. Я тогда сгорела со стыда и спрашивала себя, почему твой пилот заболел дизентерией в такой неподходящий момент. — Это была эмоциональная реакция на высокое искусство, — парировала Алекс, но голос дрогнул. — Не смей. — Я смею. Ты мне обязана. Поездка на Формулу-1 — это мой «Гамильтон». Я хочу, чтобы тебе было скучно и шумно, как мне тогда было скучно и шумно, только с той разницей, что Лин-Мануэль Миранда хотя бы пел, а здесь будут реветь моторы. И ты будешь глохнуть, пока я прибываю в состоянии наивысшего экстаза. Старлинг не знала, что сказать. Это был сильный аргумент. Он мог бы поставить на колени любого из кружка дебатов на третьем курсе, даже если речь шла про политологов. Не зря Кью была лучшей у себя на потоке. Алекс иногда забывала, особенно после того, как в очередной раз смотрела на таблицы и думала, а где здесь чёрт возьми статистика, а не отсебятина вчерашнего студента, но память имела свойства возвращатся именно в такие моменты. В самые неподходящие. Её последний ход: — Ты сравниваешь Лин-Мануэля Миранду с двигателем внутреннего сгорания? Кью не купилась. — Я сравниваю дружбу с долгом, — жизнерадостно отозвалась Утахиме. — И ты проиграла. — Ты оплачиваешь нам обеим билет в бизнес-класс, — вырвалось у Алекс быстрее, чем она успела подумать, — если я сегодня позвоню своему пилоту и попрошу выйти на смену примерно через сорок восемь часов после того, как он прилетел из Австралии — он повесится. Пауза. — Что? — Я сказала: перелёт только бизнес-классом или на твоём джете, — Алекс уже понимала, что провалилась. Как лавина. Как подписанный контракт без мелкого шрифта. — Никакого эконома, Кью. Ты меня в бизнес посадишь, иначе я начну рассказывать прилюдно, как ты в двадцать три пыталась соблазнить официанта с помощью стихов Пастернака, которых не помнила. На таком ломанном русском, что у бедняжки уши завяли. — Это подло. — Это называется переговорная позиция. Утахиме рассмеялась — искренне, с присвистом, и Алекс вдруг поняла, что, чёрт возьми, она хочет в Италию. Хочет на свою виллу с лошадью, которая ведёт себя как престарелая дива, и виноградниками, где персонал уже наверняка начал пить без неё не самое лучшее, но её вино. Хочет солнце, море, пасту, от которой толстеют даже ангелы. Не хочет только Формулу-1. Но она поедет. Потому что когда человек машет перед тобой флагом «Гамильтона» и двенадцатью часами полёта, ты либо едешь, либо теряешь право называться порядочной сволочью. А Алекс, как активная участница капиталистической модели, всегда сволочь, если следовать определению её коммунистически настроенной знакомой. — Когда вылетаем? — спросила Алекс, глядя на холодный кофе и чувствуя, что впереди её ждёт катастрофа. Красивая, итальянская, очень громкая катастрофа. Она так давно не практиковала свой итальянский. — Там гоняют девушки? Маленький ненавязчивый вопрос. Надо же было поглазеть на кого-то привлекательного в обтягивающем комбинезоне, раз уж она оглохнет и по завету классиков сможет любить исключительно глазами. — Завтра в семь утра. Я пришлю адрес. Не, не в этом сезоне. И, Алекс? — Мм? — Внимание уже частично рассеялось, пока она думала о том, как сядет в седло, пришпорит лошадь и галопом поскачет в закат. — Там будет Годжо Сатору. — Это кто? Утахиме сбросила вызов, и Алекс осталась сидеть с телефоном в руке и ощущением, что ей только что сообщили название урагана, который вот-вот снесёт её крышу. Вроде, это был какой-то друг Утахиме, Алекс слышала это имя до — вскользь, никогда не углубляясь. Осталось узнать у Кью, успели ли они с этим Годжо найти, так сказать, общий язык, или им только предстоит это сделать. Играть роль свахи на протяжении дней десяти казалось ужасно привлекательной идеей. Их извечная цирковая труппа никогда не плошала и не надеялась на бога. Она загуглила. «Годжо Сатору, пилот Scuderia Vanta, чемпион мира 2024, обладатель самой дорогой страховки лица в истории Формулы-1, известен тем, что даёт интервью в розовых очках и называет журналистов «милышками».» Алекс закрыла вкладку. AI умеет врать, но сегодня она ему поверила на удивление быстро и без лишних вопросов. — Ебанутый, — сказала она вслух. — Они там, наверное, все такие. Она ещё не знала, как права.