Dopo la bandiera

Самолёт компании «British Airways» разрезал облака где-то над Альпами, когда Алекс осознала, что совершила стратегическую ошибку. Она оставила свою команду в лаборатории одних не выдав обновлённые подробные инструкции на каждый чих, который может произойти в её отсутствие. Старлинг теперь полностью понимала родителей детей, когда те улетали в отпуск, оставив эту неуправляемую араву на попечение няньки. И вроде как люди взрослые, не глупые, окончившие Оксфорд и прошедшие десять кругов ада на собеседовании, и вроде как и «нянька» у них есть не абы какая, но всё равно она опасалась. Не знала только чего больше, того, что приборы придут в негодность или сотрудники. Люди, в конце концов, это новая нефть. Алекс сидела в бизнес-классе, вытянув длинные, вечно отекающие ноги в мягких домашних слипонах (потому что лететь в туфлях — это варварство, достойное средневековья или девушек, желающих заполучить варикоз в тридцать), потягивала шампанское, которое пахло зелёным яблоком и деньгами, и смотрела, как Утахиме радостно разглядывает программу гонки с таким видом, будто это Священное Писание, только с колёсами. — Ты вообще понимаешь, что там происходит? — спросила Алекс, кивая на глянцевые страницы. — Или ты просто смотришь на красивых мужчин в комбинезонах? — Обижаешь, я болею с восемнадцати, и вообще там есть и то, и другое, — Утахиме не отвела глаз от буклета. — Ты гуглила хоть кого-нибудь, например Годжо Сатору? — Я гуглила. У него страховка лица. Лица, Кью. Это уровень «у меня проблемы с приоритетами». — У него ещё и три чемпионских титула, состояние под два миллиарда и рейтинг самых желанных холостяков мира, который он возглавляет третий год подряд, — Утахиме подняла глаза и улыбнулась с той интонацией, от которой хотелось проверить, не подмешала ли она что-то в шампанское. — Но ты права. Лицо — главное, характер у него на любителя. Старлинг не была впечатлена. У неё тоже есть состояние, не миллиард, конечно, но она считала в фунтах, университетский титул девушки с лицом «вы не достойны моей компании» и стартап, который поставит на колени всю индустрию, если она не загнётся от работы по четырнадцать часов. — Я не про лицо. Я про то, что человек, который страхует свою морду на сумму, равную годовому бюджету небольшой страны, не может быть психически здоров. — Он не психически здоров. Он гений. Это разные вещи. Алекс закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг. Человек буквально катается по кругу — не лучше её хомяка, бегавшего в колесе и днём и ночью с такой интенсивностью, будто от этого зависела его жизнь. Хомяка звали Хаус, да, именно в тот период, когда каждый второй сериал или фильм обязан был называться «доктор кто-то», он помер спустя два года. Она попыталась представить Годжо Сатору — белозубую улыбку на обложках журналов, платиновые волосы, очки, которые носили только люди, либо полностью лишённые вкуса, либо настолько уверенные в себе, что вкус становится их личной собственностью. Третьего не дано. — Ладно, — сказала она. — А кто ещё? — Сукуна Рёмен. «Red Bull». — Старлинг заглядывает в журнал, но не видит его фотографии, не слишком расстраиваясь. Можно было бы загуглить, но её телефон предусмотрительно выключен, чтобы лишний раз не получать инсульт от каждого рабочего имейла. — Двукратный чемпион. На два года старше. Если Годжо — это фейерверк, то Сукуна — это… — Ядерная зима? — Выдаёт она неосознанно, предполагая, что компания с отбитой рекламой будет спонсировать только отбитого спортсмена. — Я хотела сказать «вулкан, который знает, что он вулкан, и ему плевать, что ты об этом думаешь». Но ядерная зима тоже подходит. Алекс залпом допила шампанское с запахом отдалённо напоминающим гель для душа и подозвала стюардессу за добавкой. На высоте из-за давления алкоголь работал лучше, ей нравилось не думать об оборудовании стоимостью, как чья-то квартира, запертом в лаборатории с неловкими работниками. — Их там что, только два таких? — спросила она, принимая новые бокалы, передавая один Кью. — Команд вообще одиннадцать, в каждой по два пилота. Ещё Нанами Кенто. «Mercedes». Но он скорее пилот-интеллектуал. — Утахиме говорила это с таким мечтательным лицом, которое могло вызвать только смешок и повод для подколов в течении минимум суток. — Читает на пит-лейне книги в твёрдом переплёте. И не врёт в интервью. Представляешь? — Среди этого цирка — человек, который не врёт? — Алекс притворно схватилась за сердце и приподняла брови. — Он выжил вообще? — С трудом. Годжо говорит, что Нанами его «главный враг и лучший друг, потому что скучать с ним невозможно». — Это звучит как описание отношений, которым нужен адвокат. Утахиме засмеялась, и разговор перетёк в безопасное русло — об итальянской еде, парочке поездок, вине и о том, не слишком ли жирно они будут питаться всю неделю. У неё были небезосновательные сомнения по поводу того, переживет ли данное приключение её отвыкшие от ежедневного потребления овощей и фруктов желудок. Алекс почти успокоилась. Почти поверила, что всё будет нормально. Что Формула-1 — это просто громкие машины и шампанское, а она постоит в сторонке, похлопает вежливо, а потом уедет на свою виллу, где её ждёт лошадь по кличке Принц, которая ненавидит всех, кроме неё и старика-конюха Джузеппе. Она не знала тогда, что совсем скоро будет стоять в толпе на пит-лейне, смотреть на мужчину с татуировками на лице и думать: «Господи, какой же ты мерзкий. Почему мой гормональный фон так бессовестно меня предаёт?» Но до этого ещё нужно было долететь.

***

Поле Болоньи маленькое, как балкон. Самолёт заходит на посадку так низко, что Алекс видит цвета крыш, собак во дворах и кажется — ещё немного, и она сможет пожать руку фермеру, собирающему оливки, и поблагодарить этого почтенного господина за создание самого лучшего масла в жизни любого уважающего себя человека. Французы не считаются, эти придурки предпочитают сливочное. Выходить из самолёта на металлический раскалённый посадочный трап — удовольствие сомнительное: июньская жара встречает её как старая знакомая, которая не мылась три дня, но очень рада тебя видеть. — Боже, — говорит Алекс, поправляя белую шляпу с широкими полями, вдыхая воздух, в котором смешались керосин, пыль и дальняя, даже скорее несбыточная надежда на дождь. — Это не климат, это сауна с благотворительной миссией. — Это Италия, — поправляет Утахиме, щурясь на солнце. — Здесь принято потеть красиво. Они забирают багаж (чемодан Алекс — минималистичный тёмно-синий Rimowa, чемодан Утахиме — розовый, с наклейкой «Mamma Mia», потому что Утахиме никогда не расставалась с вайбом шестнадцатилетней девочки даже будучи серьёзной тётей в серьёзных костюмах) и выходят к машине. За рулём — водитель в белой рубашке и тёмных очках, который представляется Маттео и говорит по-английски с таким акцентом, что «Grazie mille» звучит как выстрел из пулемёта. Даже Шотландцы справлялись с произношение слова eleven лучше, а это о чём то да говорит. — Отель? — спрашивает Маттео. — Трассу, — поправляет Утахиме. Алекс смотрит на неё с ужасом ведьмы, привязанной к столбу с костровищем внизу. — Мы едем сразу на трассу? — Она даже не шутит на какую. — Кью, я хочу душ. И пасту. И лечь. Не в гроб. — Всё это будет, — обещает Утахиме, улыбаясь во весь рот, подталкивая её в машину. — Но сначала — свободные заезды. Это важно для меня, — Утахиме захлопывает дверь едва не цепляя подол своего хлопкового платья. — А ты моральная поддержка. — Моя мораль поддерживает идею душа. — Твоя мораль будет поддерживать шампанское в пит-клубе. Погнали.

***

Автодром «Имола» встречает их запахом разогретого асфальта, палёной резины, ужасной жарой, от которой даже итальянки не «потеют красиво», и тем особенным видом суеты, который бывает только там, где крутятся огромные деньги. Теперь Старлинг было интересно — насколько много фанатов у этого сборища количественно. Футбол был ужасно популярным, но чёрт возьми не таким затратным, даже считая обслуживание газона, там было легко получать чистую прибыль, а как здесь люди не уходят в ноль — загадка. Алекс никогда не была на Формуле-1. Она ходила на скачки с отцом в Аскоте, когда тот ещё думал, что из неё можно сделать спортсменку, и ей казалось, что это шумно — шляпки, коктейли, цоканье копыт и крики «Come on, побей этого пони!». Но, как выяснилось, это было даже оглушающе тихо. Библиотека в Бостоне по сравнению с тем, что творится на пит-лейне в десять утра в пятницу. У неё были предположения, что это не столько итальянцы с их нескончаемой такой к жизни и всеобъемлющей жизнерадостностью, сколько сама Формула-1. Механики в ярких комбинезонах бегают с колесами, как муравьи, утащившие сахар из корзинки для пикника. Мониторы мигают данными, графиками, цифрами, которые Алекс не понимает, но от которых веет и эпилепсией и деньгами — большими, пахнущими потом и высокими технологиями. Ей определенно нужно провести расследование на эту тему, или просто допросить Утахиме и парочку старых знакомых с физфака с пристрастием. Где-то вдалеке ревёт двигатель, потом другой, потом третий — и этот звук не похож ни на что. Он не просто громкий. Он животный. Он проходит сквозь грудную клетку, заставляя сердце биться не в такт, а вразнос. — Это «Ferrari» прогревает моторы, — поясняет Утахиме, практически танцуя на месте. Такой счастливый ребёнок, Алекс была почти рада за неё. Без почти, если бы её голова не начинала подозрительно гудеть. — У тебя мурашки? — У меня чувство, что мне сейчас наступили на могилу. Это считается? — Считается. Пошли, я покажу тебе стартовую решётку. Они идут по пит-лейну, и Алекс чувствует себя иностранным агентом, которого забросили на чужую территорию без легенды. Она не знает, куда смотреть — на эти невероятные машины, похожие на космические корабли, приземлившиеся на асфальт посреди полуострова похожего на сапожок, или на людей, которые относятся к происходящему с религиозным благоговением. — Смотри, — Утахиме тычет пальцем в сторону боксов «Vanta». — Годжо. Пойдём поздороваемся. Алекс смотрит. Из бокса выходит мужчина в чёрном комбинезоне с бирюзовыми вставками, шлем зажат под мышкой. Волосы — платиновые, как на фотографиях, но вживую они светятся, словно люминесцентные. Он что-то говорит механику, улыбается, и даже со спины видно: этот человек улыбается так, будто знает то, что неизвестно остальному миру. Алекс не понимала, как можно выглядеть фотогенично всегда. Потом он поворачивается. И Алекс видит те самые очки, которые называла дурацкими. В целом, не ошиблась. Чёрные, круглые, сидят на переносице так, будто выросли там. Глаз за ними не видно, но улыбка — открытая, широкая, слегка самоуверенная, от уха до уха — говорит: «Я здесь главная причина, почему вы все пришли». — Он что, надел очки для пит-лейна? — спрашивает Алекс, не тихо, но с искреннем интересом. — Он надел очки для душа, если верить инстаграму его ассистента. — А есть разница? — Утахиме кивает с самым серьёзным выражением лица, с которыми только могла. — Это диагноз. — Это бренд, — Кью пожимает плечами. Годжо замечает их — точнее, замечает Утахиме, потому что та машет рукой с энтузиазмом человека, который нашёл старого друга в торговом центре. Он подходит ближе, и теперь Алекс видит, что он высокий. Очень. Старлинг не маленькая, выше средней британки так точно, но этот — дылда, как он только в болид помещается. Годжо двигается с той лёгкостью, которая бывает либо у профессиональных танцоров, либо у людей, которые никогда не оступались и были достаточно глупы или не боятся этого сделать, потому что падали уже достаточно. Алекс не имела ни малейшего понятия к какой категории его отнести. — Кью! — голос у него громкий, но мягкий, с лёгкой хрипотцой. — А я думал, ты меня обманешь. — Я никогда не обманываю, — Утахиме чмокает его в щёку (два поцелуя, по-европейски). — Сатору, это Алекс. Алекс, это тот самый человек со страховкой лица. От такой картины она слегка опешивает. Алекс привыкла к Утахиме с её европейским манерами и взглядом на жизнь, но та выросла в Британии. Годжо же судя по страничке на Википедии родился и жил в Японии очень долго. Алекс постоянно имела дело с людьми с разных концов земного шара и японцы, даже её ровесники, представали в её глазах более традиционными. Из лёгкого транса её выводит то, что Годжо поворачивается в её сторону. Очки не снимает, лишь по птичьи наклоняет голову и делает наигранно удивлённое лицо. — Так ты та самая Алекс, — говорит он, и интонация такая, будто он уже всё про неё знает, причём она сама этого не знает. — Кью сказала, ты гений генной инженерии. — Кью преувеличивает, — отрезает Алекс. — Я просто умею убеждать людей расставаться с деньгами на благо светлого будущего. — Светлого по крайней мере для неё. — О, — Годжо наклоняет голову, и очки скользят чуть ниже, открывая край глаза — ярко-голубого, такого насыщенного цвета, что это кажется фотошопом. Наверное, ужасно больно находиться без очков на солнце. — А у тебя есть бизнес-план по убеждению моих спонсоров расстаться с ещё большими деньгами? Старлинг ухмыляется лишь слегка самодовольно, подыгрывая данному цирку. — За такие консультации я беру в два раза дороже. Годжо смеётся — громко, надрывно, словно сейчас задохнётся, запрокинув голову, и несколько механиков оборачиваются. Алекс замечает, что никто из них не выглядит раздражённым. Привыкли работать с эксцентриком, иначе, такими темпами, уже бы крыша поехала вместе с болидом, и сорвал бы её Годжо, разумеется. — Ты жёсткая, — беззлобно констатирует он, успокоившись. — В воскресенье вечеринка в «Тре Колонне». Вы же придёте? — Обращается он уже к обеим сразу. Алекс открывает рот, чтобы сказать «нет», по крайней мере за себя, и так выяснилось, что всё это непотребство затянуто на три этапа и финал будет только в воскресенье, о чём Утахиме любезно молчала, а сейчас наступает ей на ногу с посылом «молчи лучше». — Обязательно придём, как такое пропустить, — говорит Утахиме вместо неё. Годжо улыбается — той самой улыбкой с обложек — и машет рукой, уходя обратно в бокс. — До скорого, мисс Старлинг. — Я не говорила свою фамилию, — бросает ему в спину Алекс. — Гугл сказал, — отзывается Годжо, не оборачиваясь. Они остаются стоять на пит-лейне. Ревут двигатели. Пахнет резиной. Алекс смотрит на удаляющуюся спину в чёрном комбинезоне и чувствует, что у неё нет ни одной адекватной мысли. У неё никогда не было странички на Википедии, Алекс не публичная личность. Пазл быстро складывается, и она медленно, как сова, поворачивает голову в сторону Утахиме, оставляя на лице улыбку, нетрогавшую глаза. — Я ненавижу тебя, Кью. — Я знаю, — счастливо улыбается Утахиме. — Пошли, я покажу тебе, где Сукуна. Остался только он, потом в душ. — Мне не нужен Сукуна. Кью заговорщически фыркает, улыбка становится ещё шире, заставляя Алекс опасаться и гадать, что же там за чудище такое. — О, поверь, он нужен тебе. Просто ты пока не знаешь, зачем. Алекс идёт за ней, проклиная всё на свете — от того, что эта девушка, зовущая себя её подругой, знала, что секса у Алекс не было уже как два года к ряду, и регулярно подстёбывала её за это до родителей, которые научили её говорить «да, конечно, дорогая» вместо «иди на хуй». Утахиме предусмотрительно переводит тему, умное решение. Свободные заезды — это, как объяснила Кью по дороге к боксам «Red Bull», такая штука, где пилоты ездят не на победу, а на то, чтобы понять, куда можно воткнуть газ, а куда лучше не совать даже палец. — Они тестируют машины, резину, настройки, — тараторила Кью, лавируя между людьми с такой ловкостью, будто всю жизнь только этим и занималась. — Иногда они просто катаются, иногда пытаются выжать максимум. Но главное — ты видишь, кто в форме, а кто приехал фоткаться. — И кто из них приехал фоткаться? — Вопрос в воздух, ответ очевиден. — Годжо, — без тени сомнения ответила Утахиме. — Но он при этом ещё и выигрывает. Это бесит всех остальных. Они остановились у боксов с тёмно-синей полосой и быком — красным, злым, с горящими глазами, который смотрел на мир с таким выражением, будто лично финансировал каждую войну последнего столетия. Алекс же этот бренд напоминал только случай, кода после большой банки их энергетика без сахара её вырубило через пятнадцать минут на лекции по физиологии. Справедливости ради к этому моменту она нормально не спала уже неделю. С друзьями они придумали им новый слоган — «Red Bull усыпляет.» — «Red Bull», — провозгласила Утахиме. — Дом, который построил Хорнер, а теперь в нём живёт Сукуна. Алекс посмотрела на вход в бокс. Там было пусто — механики копались в ноутбуках, кто-то перекрикивался по радио, но самого пилота не было видно. Либо ей уже нужны не только очки для чтения. Старость — не радость. Кью заметила её попытки высмотреть Сукуну и безрадостно прыснула: — Ха-ха, не надейся, он к таким, как мы не выходит, — Утахиме хмыкнула. — Сукуна не раздаёт автографы направо и налево. Если ты не спонсор с чеком на семь нулей или не журналист с вопросом, на который он хочет ответить, ты для него — мебель. — Очаровательно. — Это мягко сказано. Годжо хотя бы притворяется, что ему интересно. Сукуна не притворяется никогда. И это, как ни странно, делает его ещё более популярным. Алекс хотела сказать что-то едкое про то, что человечество обожает, когда с ним обращаются как с мусором, если мусор красиво упакован, страшно богат и является мужчиной, но в этот момент из бокса всё-таки показалась фигура и она забыла, что конкретно собиралась сказать. Одна радость — её челюсть осталась на месте. Такого позора Старлинги бы не пережили ни в одной вселенной. Сукуна Рёмен был не просто высоким — он был массивным. Не в смысле «качок», нет. В смысле «занимает пространство так, будто оно принадлежит ему по праву рождения». Широкие плечи, квадратная челюсть, тёмно-розовые волосы, зачёсанные назад, и чёрные татуировки на лице — на скулах, на лбу, полосы, которые делали его похожим на какого-то древнего демона из гравюр, которые Алекс коллекционировала в подростковом возрасте во время своей короткой эмо фазы, пока не переключилась на мюзиклы. Он был в чёрной футболке без рукавов — не униформа, а так, вышел на секунду к челяди, — и Алекс вдруг с неловкостью поняла, что смотрит на его предплечья слишком долго. Потому что на предплечьях тоже были татуировки. И вены. И всё это вместе выглядело так, будто его рисовал человек, который ненавидел всех, но очень любил анатомию. Как далеко уходили эти линии? Она оправдывалась исключительно научным интересом. — Это он, — прошептала Утахиме, хотя они стояли в десяти метрах, и услышать их было невозможно. — Я вижу, — так же шёпотом ответила Алекс, хотя у неё пересохло в горле, и она ненавидела себя за это. Свои гормоны. Сукуна не смотрел в их сторону. Он разговаривал с инженером — низко, тихо, без лишних жестов. Потом кивнул, взял из рук механика бутылку воды и ушёл обратно в бокс, даже не взглянув на толпу зевак, которая собралась у ограждения. Взгляд у него — Алекс успела заметить, пока он не скрылся, — был тяжёлый. Коричневые глаза отливали краснотой, спокойные, почти скучающие. Как у человека, который всё уже видел, зачистил всю карту, нашёл самую редкую лошадь, победил всех врагов, закрыл каждый побочный квест и теперь просто ждёт, когда выпадет следующая миссия — или враг. — Ну что? — спросила Утахиме. — Какое первое впечатление? — Ещё хуже, — сказала Алекс, хотя это была ложь. Ещё хуже было бы, если бы он оказался скучным. Он не был скучным. Он был отталкивающе-притягательным, как ядовитая змея, которую хочется погладить, зная, что она укусит. — Ага, конечно. — Ты говорила про вулкан. Ты не говорила, что у него татуировки на лице. — А это сюрприз. Алекс выдохнула. Собрала волю в кулак — тот самый кулак, который подписывал контракты на миллионы и заставлял стажёров плакать в туалете. Заставила себя не думать о татуированных придурках в чёрных футболках с прессом от которого можно ослепнуть. Что же, если она не только оглохнет здесь, то тогда ей останется только нащупать Сукуну. Этого она в слух не произносит, но выражение лица говорит само за себя. Кью это видит и становится ужасно похожей на маленького гоблина.

***

Квалификация началась ровно в пятнадцать ноль-ноль по местному времени. Алекс сидела в кресле с бутылкой воды и чувствовала себя так, будто её посадили внутрь барабана, по которому лупит сумасшедший драммер. Звук здесь был не просто громким — он был везде, оглушающе невыносимым. Он заходил в лёгкие, в желудок, в кости. Каждый проезд болида, сравнимой разве что со взлётом ракеты, заставлял вибрировать пластиковый подлокотник. Алекс благодарила Утахиме за её предусмотрительность, читайте за купленные беруши. — Они сейчас разогревают шины, — кричала Утахиме ей прямо в ухо. — Настоящий ад начнётся, когда включат DRS! — Что такое DRS?! — заорала Алекс в ответ, потому что иначе было не услышать. — Система снижения лобового сопротивления! Открывается заднее антикрыло! Скорость выше на пятнадцать-двадцать километров в час! — Говори по-человечески! — МАШИНЫ ЕДУТ БЫСТРЕЕ И ГРОМЧЕ! — СПАСИБО, ЯСНО! Квалификация шла своим чередом. Алекс не понимала, кто есть кто, но Утахиме комментировала каждый круг, и постепенно картинка складывалась. Годжо выехал третьим. Его болид — чёрный с бирюзой — выглядел на трассе как хищник, который знает, что он хищник, и специально двигается чуть медленнее, чтобы дать жертве надежду. На прямых он включал DRS и улетал вперёд с такой лёгкостью, будто у него на борту ракетный двигатель. — Он шины бережёт, — пояснила Утахиме. — Смотрит, как другие выложатся, а потом сам сделает круг, от которого у них всех яйца отсохнут. — У тебя богатый технический словарь. Сукуна выехал позже, и его стиль был другим. Если Годжо катался как танцор — плавно, с чувством ритма, — то Сукуна входил в повороты так, будто хотел убить асфальт. Его болид рычал, визжал, скользил на грани срыва — и каждый раз выходил сухим из воды. У него определённо был чёрт в педалях, хотя Алекс, говорила так только про идиотов, гоняющих по ночному Лондону, но для Утахиме это было другое. Это заставляло её кивать с уважение, смотреть на происходящее с горящими глазами и рассказывать про пилотов дальше, Алекс не возражала. — Годжо чувствует трассу кожей. А Сукуна чувствует её душой, — на слове «душа» Утахиме делает какое-то странное движение руками, словно из них сейчас появится радуга и приведёт их к горшочку с золотом. — Звучит как текст для дешёвого романа. — В этом спорте всё звучит как текст для дешёвого романа, — философски заметила Утахиме. — Подожди до вечеринки. Там ты увидишь такое, что захочешь написать роман сама. Алекс не ответила, у неё сел голос и кричать уже не было даже физической возможности. Она смотрела на табло, где время круга Сукуны мигало красным, и думала: «Господи, какой же он мерзкий. И за что мне это всё?»

***

Гонка состоялась на следующий день. Кью поправила, это не гонка, это Гран-при. Зачем кому-то чёрт возьми целых три заезда? Одна радость, скоро это всё кончится. Трибуны были полны. Флаги всех цветов — итальянские, голландские, британские, какие-то зелёные с чёрным, которые Алекс не смогла идентифицировать ввиду скудности своего интеллекта. В воздухе пахло травой, выхлопами и жареными колбасками — этот запах будет преследовать её в кошмарах ещё как минимум неделю. Они сидели в ложе — кондиционер, шампанское, телевизоры с телеметрией — и Алекс чувствовала себя предателем. Нет, она бесконечно благодарна Кью за то, что та наконец соизволила воспользоваться VIP-билетом по назначению, а не с упорством преданного пса сидеть на улице под палящим солнцем, нюхать гарь и глохнуть, но всё равно. Настоящие фанаты сидели под солнцем, зарабатывали рак кожи, орали до хрипоты и махали флагами, приветствуя чемпионов или просто своих любимчиков. Она же сидела в прохладе и пила розовое вино. Жаловаться, впрочем, не на что. Но сказать Кью «Я же говорила.» было её миссией. — Это лицемерие, — сказала она Утахиме. — Это капитализм, — поправила та. — Насладись, пока можешь. О, она наслаждалась отсутствием лишних звуков и запахов. Старт дали в три. Алекс смотрела на экран, где гонщики прогревали шины, выстраивались в стартовую решётку, и вдруг поняла, что её сердце бьётся быстрее. Она не должна была волноваться. Старлинг здесь исключительно потому что должна Кью. Ей было плевать на эти тачки, на этих мужиков в шлемах, на то, кто победит. Но когда погасли красные огни, и двадцать болидов рванули с места, она почувствовала это. Как когда смотрела с бабушкой биатлон и кричала «промажьте», да именно на вы, потому что истинная Англичанка не имеет права на грубость. Первый поворот — всегда мясорубка. Машины идут в две-три ширины, тормозные диски раскалены добела, кто-то обязательно влетит в отбойник, кто-то кого-то подрежет, и все кричат, и комментатор орёт так, будто его пытают грушей, не той, что на ветке, металлической. — Аварии не будет, — сказала Утахиме спокойно, глядя на экран. — Здесь осторожничают, пилоты ещё в здравом уме и не потеряли кучу жидкости. — Ты так уверена? — Годжо в первой тройке. Он не рискнёт. А Сукуна… Пауза затянулась, став театральной. На лице Утахиме выражение глубокой задумчивости. С этим лицом она сдавала экзамены. С ним же раздумывала над тем, какие бредовые тренды можно ввести в этом году, чтобы увеличить продажи. — Что Сукуна? — Сукуна сейчас решит, что ему скучно. Либо Кью провидец, либо мужики в комбинезонах ведут себя ужасно банально предсказуемо каждую гонку, но буквально через три круга Алекс увидела это: болид «Red Bull» пошёл в атаку на «Vanta». Сукуна приблизился к Годжо на расстояние выдоха, прижал его к боковой траве, и Годжо — Годжо, который пил шампанское, называл журналистов «милашками», а не «стервятникам» и страховал своё идеальное модельное лицо — не сдал позицию. Они шли бок о бок, колёса в полуметре, и Алекс задержала дыхание в предвкушении, которое упорно отрицала. Удивительно, как обманчив внешний вид. Старлинг думала, что Годжо только понтоваться умеет. — Сейчас будет DRS, — прошептала Утахиме, как заклинание. Она вновь оказалась права. Сукуна открыл антикрыло. Болид рванул вперёд. И проскочил ровно настолько, чтобы занять место перед Годжо. — Вот это гонка, — выдохнула Алекс. Утахиме посмотрела на неё с торжеством. Гонка продолжалась час двадцать минут — Алекс никогда не умела следить за временем так хорошо, как в эти минуты. Она кричала, когда кто-то кого-то обгонял, хваталась за подлокотник, когда болид скользил на грани, и даже один раз — она поклялась, что это была случайность и задержка дыхания просто вызвала кислородное голодание мозга — сказала «давай, чёрт возьми, давай» в адрес Годжо, который догонял Сукуну на последних кругах. Годжо не догнал. Сукуна финишировал первым. Годжо — вторым, с отставанием в секунду и три десятых. Старлинг почувствовала, как напряжение резко схлынули, оставляя после себя зияющее приятное ничто. Когда погас клетчатый флаг, а Алекс обнаружила себя стоящей около окна в пол с открытой челюстью, а не расслабленно сидящей в кресле и потягивающей шампанское с видом скучающего аристократа, Утахиме повернулась к ней и сказала: — Ну что? Пошли на вечеринку. Алекс посмотрела на неё. На лицо — счастливое, раскрасневшееся, потное. — Кью, я соглашалась только на гонку, а их было три, — упрямится скорее для вида, потому что предупреждать надо заранее, а не когда вы уже сигаете с обрыва. — Алекс, — Утахиме наклонила голову, и голос её стал вкрадчивым, как у кота, который видит, что холодильник открыт, а хозяин беспомощен. — Мы тогда только в Нью-Йорк летели двенадцать часов. — Это было другое. — Это то же самое. Только вместо самолёта — вечеринка, вместо твоих слёз на «It's Quiet Uptown» — шампанское и возможность сказать Годжо в лицо, что он самовлюблённый идиот. — Я ему уже сказала. — Попробуй сделать это словами через рот. Более эффективно. Алекс вздохнула. Посмотрела на потолок ложи, где кондиционер гонял прохладный воздух. Потом на свои руки — чистые, без татуировок, но с золотым кольцом с маленькими изумрудами, которое подарила себе сама за первый контракт. — Если Годжо скажет что-то про мою фамилию, — начала она. — Я за себя не ручаюсь, — попыталась предвидеть Кью. — Если он скажет что-то про мою фамилию, — повторила Алекс, — я не гарантирую, что не влеплю ему пощёчину. И тогда твой любимый чемпион поедет с красным следом на своей застрахованной роже. Утахиме расцвела улыбкой. — Договорились. Погнали. Они встали. Алекс поправила лёгкое льняное платье — тёплого терракотового цвета, под средиземноморское солнце, с золотыми серьгами, которые любила, потому что они звенели при каждом движении. Вытащила телефон, на секунду задержалась на рабочем чате, где стажёры боялись написать даже «доброе утро», и убрала его в сумку. В конце концов, она в Италии. На вилле с виноградником и лошадью, которая скоро получит свою порцию морковки. Вокруг Формула-1, шампанское и мужчины с татуировками на лицах. Это будет катастрофа.