другие мы

                    Гоуст еще раз сверился с картой, когда они спустились с холма. Теперь предстояло совершить долгий переход через внушительную территорию леса, прежде чем дорога выведет их к реке. Но обширный участок леса на карте Гоуста был обведен в квадрат и полностью заштрихован.       — Командование сообщило о газовой атаке в этом районе, — объяснил он. — Без средств защиты пойдем в обход.       Поэтому они отклонились от прямого пути на восток, к холодным предгорным равнинам. Там росли крепкие вековые ели с мелким и редким подлеском. На взгляд Джона, путь не менее опасный, чем через газ, но другого выбора не было. Скорее всего, к ночи они прибудут в штаб, если доберутся до реки.       В лесах раскинулась небольшая деревушка с домами, почти не связанными между собой ни дорогами, ни какой-либо инфраструктурой. Не совсем дикие места, но и совсем не городские. Повсюду вилась сеть тонких пеших троп, известных только местным.       — Эти места уже были захвачены? — спросил Джон, настороженно прислушиваясь к густой тишине, нарушаемой лишь шуршанием обмундирования и мягкими шорохами их ног по сухой лесной подстилке. Темнело быстро, особенно учитывая слой дыма, смешавшийся с облаками, и все вокруг казалось металлически-серым, лишенным насыщенности.       — Сейчас выясним, — ответил Гоуст.       Первый небольшой деревянный дом, который попался им на пути, был полностью разорен — двери нараспашку, стекла выбиты, одна стена полностью, до черноты, опалена. Во дворе не было ни крови, ни явных признаков борьбы, но Джон заметил отверстия от пуль в древесине дома. Даже если внутри кто-то остался жив, не имело смысла их беспокоить.       Но следующий дом стоял тихо и незаметно, надежно скрытый густым рядом елей. Хлипкий деревянный забор ограждал скромную территорию, но из загона смотрела белая, как снег, коза, а упитанный гусь чинно и осторожно пересекал двор. Женщина в длинных слоистых юбках и шерстяном свитере тащила воду из колодца, а увидев их, уронила ведро и едва не пролила все на землю. Но ее лицо не выражало ни страха, ни удивления, а только какое-то тупое смирение. В коротком молчании она оглядела их обоих, покрытых высохшей кровью, грязью и пылью.       — Вы двое в порядке? — спросила она с густым диалектом, который звучал очень приятно для ушей Джона. — Если ранены, я могу найти для вас что-нибудь.       — Не нужно, мэм, — ответил Гоуст. — Спасибо.       — Вы голодны?       Джон почувствовал раздражение и зарождавшуюся злость. Почему эта женщина, часть его народа, помогала к-ам? Тварям, которые изгнали их, уничтожили их культуру, принизили. Но неожиданная мысль совсем прогнала злость и превратила ее в досадливое, рыхлое принятие: его собственная мать, должно быть, поступила бы так же. Он уважал ее достаточно, чтобы никогда не считать глупой, но она помогала всем без разбору, неважно, к-ец перед ней или н-ец. В этом бескорыстии была глубина, которую Джону и многим другим никогда не постичь. Его отец презирал к-ев так же сильно, как и сам Джон, но в отличие от Джона он склонялся скорее к глупости матери, нежели бескорыстию.       — Нам ничего не нужно, — сказал Гоуст. — Достаточно, если укажете путь к реке.       Женщина отряхнула руки, оглянулась на холмы, отсюда не видимые, и объяснила, как найти нужную тропу. Джон в это время оглядывал двор и заметил сразу за забором, под небольшим углублением в скале, свежую могилу с деревянным двойным крестом. На одной из перекладин висел колокольчик.       — Вы здесь одна? — спросил он, когда она снова подняла ведро.       — Да, — просто ответила она все с тем же невыразительным, усталым лицом. — Я живу здесь уже очень долго, пережила и вас, и прежних н-ев. Надеюсь, что и умру тоже здесь. Чувствует мое сердце, что совсем скоро. И ладно.       Джон не стал говорить, что смерть в этой войне редко бывала мирной. Она давалась только через страдания. Особенно, и всегда, женщинам.       Когда они отошли от дома, Гоуст покачал головой.       — Сумасшедшая.       Джон решил не отвечать. Ясно, что он имел в виду ее отзывчивость. Н-ка, даже прожившая здесь всю свою жизнь при смене власти, не должна была так легко предлагать помощь. Ей следовало запереться внутри дома и не выходить.       Они поднялись чуть вверх по скале, а затем по тропе спустились вниз, огибая беспорядочные скальные пересечения рельефа. Боль от ушибов стала почти привычной, но теперь холод пронизывал кожу, пробираясь под одежду, и вызывал легкую неконтролируемую дрожь. В детстве Джон видел белый горный хребет только издалека, на горизонте, и места, по которым он теперь шел, тогда казались ему далекими и неизвестными. Он и не думал, что когда-нибудь посетит их, и вообще не представлял себе возвращения на родину до того, как был принят в отряд 141. С тех пор он побывал много где, а теперь и на родине. Пусть его миссия пошла не по плану, единственный контакт был потерян, а товарищи погибли, он все же намеревался добраться до штаба и закончить дело, как и полагается солдату. Долг звал его всю жизнь.       Через некоторое время дорога вывела их к кладбищу. Маленькая покосившаяся церквушка стояла в отдалении, а вокруг нее простерлись во все стороны нагромождения плит, крестов и памятников, накрытые полупрозрачной вуалью тумана. Сквозь нее виднелись свежие тела в солдатской форме, свидетельствовавшие о недавней бойне. Гоуст остановил их недалеко от кованых ворот, заняв перед этим небольшое укрытие.       — Мы не пойдем туда, — сказал он. — Это вражеская позиция.       Джон внимательно огляделся вокруг, но не увидел ничего, кроме тишины и трупов, похороненных и нет. Вокруг — ни снаряжения, ни укреплений.       — Снайперское гнездо в церкви, — указал Гоуст.       С такого расстояния трудно было различить, и Джон мало что понимал в снайперском деле, но, возможно, те небольшие черные пятна, неподвижные, действительно могли быть затаившимся снайпером.       — Что будем делать? — спросил он.       Гоуст выглянул из-за укрытия и осмотрелся.       — Нам нечем отвлечь их. Пойдем в обход. — Интонация этого не выдавала, но он явно был недоволен. — Западная сторона. Держись за мной и ближе к деревьям.       Они начали красться, медленно продвигаясь вдоль западной стороны кладбища. Неровный зубчатый забор был где-то погнут и продавлен, в других местах лежал на земле. Кладбище давно разрослось за его пределы, и могилы беспорядочно теснились вокруг. Мертвые, должно быть, могли протянуть руку и коснуться друг друга.       Гоуст держался уверенно и знал, куда ступал. Джон смотрел ему в спину и думал о его подготовке. Похоже, он был диверсантом. В том, как он действовал, без сомнений и не дрогнув перед риском, проявлялся большой полевой опыт. Трудно было понять, повезло Джону встретить его на том шоссе или наоборот. Вряд ли в штабе избавиться от него будет легко.       Вдруг Гоуст замер и поднял руку, призывая Джона остановиться. Взгляд Джона тут же метнулся по сторонам, и все дальнейшее произошло в течение секунды: едва различимое движение за деревьями, приказ Гоуста занять укрытие и раздавшиеся эхом выстрелы. Джон тут же метнулся за дерево и крепче обхватил винтовку. Краем глаза он заметил Гоуста, который сгорбился за надгробной плитой чуть дальше. Врезавшиеся в камень пули поднимали брызги щебня. Джон сделал первые пару выстрелов вслепую, чтобы выиграть время для ответного огня. Гоуст воспользовался этим и поднялся из-за укрытия, стреляя короткими очередями. Дерево было ненадежной преградой — пуля разорвала рукав его куртки и задела руку жгучей царапиной, щепки от лопнувшей коры едва не попали в глаза. Он подождал паузы между обстрелами и, уже зная, где засел противник, высунулся и совершил несколько прицельных выстрелов. Темная точка за деревом поодаль свалилась на землю. Второй противник отвлекся на него, и Гоуст пустил пулю ему прямо в шею. С влажными и болезненными хрипами в затухающем эхе оружия солдат упал, хватаясь за горло. Не успел Джон сделать вдох, как воздух разорвал еще один выстрел, и пуля с треском врезалась в дерево рядом с его головой. Снайпер.       — Беги! — рявкнул Гоуст, перемахивая через надгробие.       Джон побежал. Они были не так далеко от кладбища, но пробраться от церкви к лесу по узким тропкам между могилами было трудно, так что шанс сбежать оставался. Ноги несли его, и любая боль, которая прежде была в его теле, на время забылась, спряталась, чтобы потом отозваться сильнее.       Однако он пробежал совсем немного, прежде чем вонзил пятки в землю и свалился.       — Мины! — предупреждающе закричал он.       Гоуст схватил его за плечо и с силой потянул вверх.       — В сторону. Осторожно. Веди, быстро, я прикрою.       Джон осмотрел землю. Кучки небрежно зарытых мин, близко к поверхности. На этой жесткой земле они были заметны, и он выискивал периметр внимательно, как собака, со всей напряженностью чувств, стараясь не медлить. Их наверняка преследовали. Гоуст продвигался за ним, шагая доверчиво и уверенно, направив винтовку назад. Как раз когда Джон обнаружил конец минного поля, Гоуст начал стрелять.       — Вперед! — окликнул его Джон. — Чисто!       Пули свистели вокруг, и между ними носилась удача, отделяющая жизнь от смерти. В какой-то момент Гоуст обернулся, резко сел и прицелился. Череда его выстрелов подорвала несколько мин. Лес прорезали яркие вспышки во взметнувшемся дыму и брызгах земли. Кого-то из преследующих отбросило в сторону.       Они помчались дальше, уже не оборачиваясь. Джон лихорадочно продолжал высматривать ловушки. Одновременно с обостренной бдительностью он думал о любой неожиданности, способной его убить. Эта мысль спокойно и кротко сидела в его голове, словно ожидала, когда настанет ее черед дать о себе знать. Такая привычная, лишенная какого-либо дискомфорта и не влекущая переживания, она казалась очень знакомой и постоянной, просто иногда забываемой.       Впереди показался скальный уступ, довольно протяженный, метра четыре высотой. Джон хотел было свернуть, чтобы найти другой путь вниз, но Гоуст опустился на колени, схватился за сухие коричневые корни и резко спрыгнул, вероятно, раздирая перчатки и руки в кровь. Джон последовал его примеру, и, когда приземлился, боль в груди резко вернулась, ненадолго лишив его дыхания. Но Гоуст не останавливался, и Джон поспешил за ним.       Они двигались еще около двадцати минут, хотя, быть может, больше или меньше — в напряжении нервов время ощущалось странно, — то и дело переходя с шага на бег и наоборот. Было ясно, что на данный момент им удалось оторваться от погони.       — Вряд ли это был большой отряд, — сказал Гоуст. — Они не будут тратить силы и ресурсы на нас. Скорее всего, сами едва унесли ноги и удачно окопались на кладбище.       Джон с ним согласился. Они ненадолго остановились в маленьком ущелье, и он ждал, когда боль утихнет хотя бы немного. Рукав его куртки стал влажным от крови, но пуля оставила только глубокую царапину, которую в лучших обстоятельствах следовало бы зашить. Гоуст вытащил маленькую аптечку, которую, должно быть, тоже забрал из лагеря на холме, и отдал ему. Очищая рану, Джон думал о людях, которых убил.       Это были свои. Он стрелял по солдатам в зеленой форме, по н-ам, но в конце концов, как ни странно, не чувствовал разницы. Возможно, потому, что сражался за свою жизнь. Стремление выжить могло уничтожить любой принцип, даже самый закоренелый. А ненависть?       У него не было сил на сожаления или раздумья, не касавшиеся миссии. Он прекрасно знал, на что шел, и до сих пор не встретил ничего, что испытало бы его уверенность. Жестокость — это то, на что он согласился, когда понял суть войны и оказался в рядах группы 141.       Гоуст крутил компас и оглядывал местность. Они были глубоко в лесу, без признака людей или даже дорог.       — Мы несколько сместились на восток, но все еще можем дойти до опорного пункта у реки к ночи. Как самочувствие, сержант?       — Я дойду.       Гоуст мельком оглядел его, но не возразил. Джон и раньше видел, что у него светлые брови и ресницы, но только сейчас, присмотревшись, как не смотрел прежде, он заметил их необыкновенный золотистый оттенок. Очень чистый, почти сияющий, как бывает на иконах и старых алтарях в самых древних частях страны. С его светлыми голубыми глазами все лицо, даже скрытое, обретало намек на нечто священное и невинное. Если бы не холодность его взгляда и жирное кровавое пятно в склере, можно было бы обмануться.       Неожиданно Джон ощутил к нему сильнейшую неприязнь, хотя вернее было бы испытывать ее к самому себе. Ведь это он сидел и разглядывал к-ца, как мог бы разглядывать близкого друга или союзника, думал о нем больше и лучше, чем он того заслуживал.       Они покинули ущелье и направились через лес, следуя за компасом Гоуста. Вокруг не звучало даже отдаленного пения птиц, и казалось, что лес совершенно затих, готовый уснуть. Небо стало серо-стальным и слегка желтоватым от мглы, но на земле уже сгущалась темнота, ухудшая обзор. Все потускнело. При новом столкновении заметить противника будет гораздо труднее.       Когда уже совсем стемнело, они наконец приблизились к реке. Ветер усилился и выл между толстыми стволами елей, поигрывая иголками на густых ветвях. На темно-синей поверхности вблизи не виднелось ни всполоха света, хотя за ней, на самом краю, стояла сверкающая огнями столица и покрывала кромку реки искусственным сиянием. Пока они шли вдоль берега к мосту, на запад, Джон все пытался разглядеть очертания столицы подробнее, но на первый взгляд она казалась совсем незнакомой. В его воспоминаниях все было по-другому. Он родился там и жил, прежде чем двадцать лет назад к-цы установили власть на этих территориях, захватив половину страны. Потом какое-то время они с семьей оставались при новом режиме, но через два года им удалось сбежать через границу в более безопасную для н-ев часть страны, за горами среди равнин и болот. Это была скромная жизнь, много труда, плохое образование, бедность, но ему удалось записаться в армию, а затем его нашел капитан Прайс. Так много важных воспоминаний, счастливых и особенно горьких, было связано у него с домом, что он невольно ожидал в душе отклика на вид столицы. Но он даже не узнавал, что видел.       Через некоторое время вдалеке показались огни, и они увидели опорный пункт. Его уже обнесли забором, баррикадами и колючей проволокой. Транспорт стоял груженый и припаркованный, некоторый — испачканный в крови и грязи, со вмятинами от пуль. На каждом ящике и каждой двери была эмблема войск к-ев. На караульных постах и внутри лагеря были установлены прожекторы, разбивающие ночь. Было видно, что здесь расположилось не меньше ста человек личного состава, а прежде, возможно, было больше. Со стороны реки слышался шум, лязг и скрежет — вероятно, чинили мост.       На посту их встретили дулами винтовок, но Гоуст назвал свои личные данные, и их пропустили вперед, направив к капитану Озу, чья палатка располагалась на краю лагеря, совсем близко к реке.       Это был совсем не такой лагерь, как предыдущий, который горстка солдат разбила у Древа. Пока они обходили дыры в земле, еще не распиленные и не убранные обломки деревьев и нагромождение оборудования, Джон заметил медицинскую палатку первой помощи, небольшой оружейный склад, маленькую кухню. Солдаты стояли на постах, сидели на спальных мешках, покуривали и бросали на них косые и любопытные взгляды. Неподалеку от палатки капитана, на возвышенности, стояли еще древние тотемы, но к этим были привязаны пленные. Кто-то безжизненно сидел на земле, другие стояли, опустив головы и не в силах пошевелиться. На шее одного из пленных, мужчины, висела деревянная табличка с надписью «СТАДО». У Джона кровь застыла в жилах от этого зрелища, и он с трудом сдержал дрожь ярости, нахлынувшей следом. Тотемов было много, как и пленных, и путь к палатке напоминал проход через мучилище.       Капитан Оз встретил их недружелюбно, но только потому, что сам по себе был уродом. Джон сразу узнал его, потому что уже встречал таких людей в армии. Безжалостные, суровые, неоправданно жестокие и очень демонстративные. Если с жестокостью Джон мог смириться и даже приветствовать ее, то демонстративность ненавидел, особенно среди офицеров. Всякая показательная дурь — это развлечения для рядовых. Тем не менее, капитан согласился связаться со штабом и при одобрении командования пообещал переправить их через реку.       — У нас здесь ситуация только стабилизировалась, — сообщил он, настраивая аппаратуру. — Трупы удалось вывезти пару часов назад. Видели бы вы это место до того — настоящая бойня.       Джон мельком пытался заглянуть в бумаги на столе, стоя за Гоустом.       — Соуп, — сказал Гоуст, оборачиваясь. — Подожди снаружи.       — Да, сэр, — ответил рот Джона, пока каждый его нерв натягивался от мысли, что Гоуст что-то заподозрил. По его лицу невозможно было сказать — никакое выражение не портило его глаз, и это спокойствие, ни на что не отвлекавшееся ни на секунду их пути, все больше вызывало у Джона опасение.       Он покинул палатку и остался совсем близко снаружи, намереваясь подслушать, несмотря на то, что двое караульных неподалеку смотрели на него с явной неприветливостью. Но голоса были едва слышны. Он понял только, что Гоуст и Оз беседуют, но слов не мог различить.       Поэтому он направился обратно в лагерь, а по пути, убедившись, что никто не смотрел, снял с тела мужчины табличку и с презрением выбросил в переполненную водой канаву. Мужчина едва нашел силы пошевелиться, но так и не смог поднять голову, только что-то прохрипел. Он был весь в синяках и изувечен, покрыт кровью, которая виднелась даже на клочках травы и испачкала пальцы Джона. Густая и темная. Джон поспешил уйти, понимая, что этот рискованный поступок был совершен из гнева и тревоги, даже если казался правильным.       Возле медицинской палатки курил полевой хирург в белом окровавленном халате. Взглянув на Джона, он сказал:       — Ты ранен? Если да, заходи. Перевезти лежачих в штабной госпиталь получится только к утру. Чертов мост…       Несмотря на мучительную боль, Джон не желал снимать форму, которую могут обыскать, и к тому же верил, что держаться оставалось еще недолго. Поэтому он отказался и пошел дальше. Земля под ногами становилась такой кривой от вмятин, что кому-то пришлось выстроить деревянные мостки для передвижения.       В темном закутке за палаткой ему послышался печальный звук. Джон остановился, вгляделся в тень и различил сидевшего на земле солдата, дрожавшего, словно раненый, со слезами на глазах и ужасом на лице. В руке он сжимал какие-то бумаги. Может быть, письмо.       — Они мертвы, все мертвы…       Но обзор Джону заградил вышедший навстречу хмурый и злой солдат.       — На что уставился? Иди мимо, — сказал он.       Лагерь был большим, но Джон не собирался держаться на виду. Чтобы не привлекать внимания, но и не прятаться, он сел на один из сгруженных ящиков неподалеку от группы из пяти солдат, деливших между собой бутылку чего-то крепкого. Разговор велся достаточно громко и неприкрыто, чтобы он мог уловить некоторые фразы.       Они обсуждали тактику н-ев в одном, по-видимому, недавнем сражении. В этой части страны наблюдалось много естественных пещер и ущелий, и н-цы хорошо пользовались ими для неожиданных нападений и ловушек, «как гребаные тараканы». Джон ожидал, что за этим последует масса оскорблений, но вместо этого услышал то, от чего волосы у него на затылке встали дыбом.       — Старшина сказал Крейну, что они намерены засылать к нам крыс.       — У Эксона язык длиннее змеи, мало ли что он говорит. И откуда ему знать?       — Ему командование все сообщает. Он много болтает, но не врет. Вроде офицерам снова разослали методички по допросу.       Джон незаметно поднялся и отошел дальше от группы. Его ноги невольно, но решительно повели его обратно к палатке капитана. Раз пошли слухи, следовало торопиться. Если капитан не заподозрит никого из них, то по крайней мере намекнет Гоусту, что в рядах может быть нечисто. Джон не знал, спешил ли он потому, что хотел сгладить впечатление, или чтобы окончательно удостовериться в своей компрометации и активно действовать в соответствии с этим.       Но только он приблизился к палатке, как Гоуст отогнул ее край и появился перед ним. Он не удостоил Джона ничем, кроме мимолетного взгляда, но ясно, что всякий сперва подумал бы о подслушивании, застав подчиненного в такой момент.       — Наша лодка через сорок минут. Если тебе нужен отдых, воспользуйся временем. В штабе отдохнуть дадут нескоро.       — Почему? — спросил Джон.       — Допрос, — ответил Гоуст. — Говорят, шпион.       Он некоторое время смотрел на Джона, и между ними повисла тяжелая пауза. Джон держался спокойно, как мог. Хладнокровие и решительность возвращались к нему тем более, чем более он осознавал шаткость своего положения.       — У тебя есть патроны? — неожиданно спросил Гоуст. Затем достал из кобуры пистолет и протянул ему. — Возьми.       Джон забрал пистолет и с подозрением оглядел его. Обойма была целая, один патрон в патроннике.       — Зачем, сэр?       — На всякий случай, — ответил Гоуст и прошел мимо него.       Джон обернулся ему вслед, недоумевающий и осторожный, но отвлекся, услышав голос капитана Оза из глубины палатки:       — …да, он у нас... Судя по всему, под чужим именем. Каков будет приказ?.. Так точно, направляем к вам, расчетное время — одна сотня…       Неподалеку раздался крик. Один из солдат отшатнулся от пленных, привязанных к тотемам, держась за руку и дрожа. Другой пытался его поддержать.       — Кислота! — орал солдат. — Его кровь — превратилась в кислоту! Проклятые н-цы!       Джон снова взглянул на пистолет, уже мрачно и с готовностью. Значит, лодка. На переправе все решится.       Боги на их стороне.