другие мы

      

      

      

А ведь верно, здесь непроходимая чаща, кругом темно и трудно хоть что-то разведать. Но все равно — надо идти вперед.

Платон. «Государство»

      Джон очнулся в огне и дыме, с сажей на губах и между ресниц. Неясная картина, которую он видел, складывалась и осознавалась им медленно, и когда он понял, что видел напротив себя серое неподвижное лицо солдата, то сперва решил бездумно и безотчетно: «Это, должно быть, я».       Но это был, конечно, не он, а другой погибший во взрыве. Джон поморгал, стряхивая пепельную муть с ресниц, глубоко вдохнул и закашлялся. Легкие горели, воздух проникал с трудом через обожженное горло, и было больно повсюду, особенно в груди, где сильно и неуверенно надрывалось сердце. Он медленно оторвал тяжелую голову от земли, приподнялся на локтях и сквозь сдержанный стон боли, хватаясь за ребра, огляделся вокруг. Все было не то желтым, не то оранжевым, не то красным. Широкое шоссе между взгорьями, усеянными редкими клочками хвойных деревьев, превратилось в руины: треснувшая земля, торчащие зубьями обломки толстого асфальта, горящий громадными кострами транспорт, а в огне — темные пятна обугленных тел. Тела вокруг, укрытые грязью, землей и пеплом, придавленные обломками, распоротые осколками. «Мина», — подумал Джон. Это было не столько воспоминание, сколько соображение. Он ехал в составе пятого инженерного полка до границы взятых территорий у реки, когда на них обрушились минные снаряды. Столкновение с большим отрядом противника — вероятно, выжидали в лесах. Была крупная перестрелка, а потом только огонь и темнота.       Тяжело дыша, Джон, не переставая осматриваться, ощупал ребра. Вероятно, что-то где-то треснуло, иначе боль не была бы такой сильной даже от простого дыхания. Он надеялся, что не повредил внутренние органы. Вокруг словно ни души. Если кто-то и выжил, то знаков не подавал либо уже ушел. По плитам асфальта растеклась бурая кровь, все еще блестящая. Черная форма смешалась с темно-зеленой, отличить своих от врагов казалось невозможным, особенно в такой близости. Умерли чуть не в обнимку на этом жирном и пустом клочке дороги.       Джон утер лицо, почувствовал жжение и посмотрел на руку — вся в крови, свежей и засохшей. В голове долбило, но терпимо, величина мыслей, приходивших ему на ум, казалась куда более весомой, нежели легкая контузия. Присутствие на этом ключевом дорожном узле войск противника могло означать две вещи: либо противник отбил территории, пока они перемещались вглубь страны, либо борьба активно продолжалась вопреки тому, в чем их уверили перед выездом. Командование считало захват полным и удачным. Ясно, что они ошиблись. Оставалось только надеяться на лучший вариант, а не на худший. Но оптимизму здесь не было места. Возможно, отсутствие связи перед нападением было не простым техническим сбоем.       Джон взглянул на тело лежавшего рядом солдата. Черная форма, вся в крови. Лицо серое, с открытым ртом и яркими пятнами крови. Недолго думая, Джон потянулся к пуговицам на своем кителе и стал раздеваться. Он двигался методично, прислушиваясь к боли в ранах, но не медлил. Затем он стащил полевую куртку солдата и надел поверх своей рубашки, за ней последовали форменные брюки. Во время раздевания солдата Джон обнаружил на его груди мятые жетоны. Верхняя часть с именем была практически неясна, остался внятным только позывной — «Соуп» и личный номер. В куртке обнаружились документы — личное письмо в рваном конверте, которое он не стал читать, и фотография женщины. Бормоча про себя наизусть личный номер, и то, и другое он оставил при себе, а жетоны надел на шею. Свои собственные жетоны и письмо, переданное капитаном Прайсом, спрятал в тот же карман, что и письмо с фотографией. В самом конце он забрал наполовину заряженную винтовку и поднялся на ноги.       Пожар не утихал, черный столб дыма густо поднимался вверх и расползался на юг, в сторону реки. На сером горизонте поверх деревьев, на взгорье, торчало горбатое Древо, раскинув узловатые, толстые руки. Вскоре сюда прибудут войска, либо свои, либо противника, но Джон не собирался ждать этого момента. Следовало убираться подальше. При нем остался компас, так что путь к реке он найдет.       Вокруг стояла тишина, только трещал огонь. Осторожно переступая через трупы, пробираясь к взгорью, не затронутому сражением, он по необходимости вглядывался в лица. Одного из своих товарищей, которых искал, он обнаружил мертвым с разбитой головой — месиво торчало даже из-под каски. Безнадежно. Второго так и не увидел. Однако пока он ковырял лица мертвецов дулом винтовки, кто-то подкрался к нему со спины совершенно бесшумно, и его сердце так больно ударило в грудь, когда позади раздался голос:       — Подними руки и медленно повернись.       Джон медленно сделал, как ему сказали, и обернулся. Перед ним был солдат в черной форме, огромный, сильный и в странной балаклаве с черепом, старомодной до смешного, если бы не кровь на ней и выдержанная готовность убивать на конце винтовки, смотревшей прямо Джону в грудь. На куртке солдата виднелись нашивки лейтенанта.       — Звание и личный номер, — приказал он грубым, хрипящим голосом, не опуская винтовки.       — Соуп, — произнес он напряженно. Чужое имя казалось некомфортным на языке, а в голове крутилась, крутилась информация, которую он заучивал перед выездом. — Сержант восьмой десантно-штурмовой бригады, личный номер два-дефис-семь-три-пять-дефис-два-один.       Солдат некоторое время молчал, пристально его разглядывая. Один глаз у него был весь в крови и голубой, как небо в редкие ясные дни. Его промедление все больше настораживало Джона, готового нырнуть за ближайшие обломки и испытать удачу.       — Ты ранен, сержант? — спросил он наконец, и винтовка медленно опустилась.       — Только ушибы, сэр.       — Счастливчик, — проворчал солдат. — Гоуст, лейтенант сто четвертого разведывательного полка. Судя по всему, Соуп, мы единственные, кто не сварился в этом адском котле. Соединимся с твоей бригадой возле реки. Сейчас штаб должен быть там.       Значит, противник вернул себе контроль на юге.       — Понял, сэр.       Гоуст — что за странное имя — снова взглянул на него искоса кровавым глазом. Он не хмурился, но даже в этом скромном вырезе балаклавы можно было разглядеть, что его лицо от природы сурово, и глаза холодные. Джон надеялся, что не вызовет у него подозрений, а если вызовет, то успеет вовремя его убить. В конце концов, этот человек предлагал отвести его именно туда, куда Джону нужно было попасть. С ним было бы надежнее.       — Значит, ты из этих? — спросил лейтенант. Его голос звучал небрежно, но вопрос никак не мог быть случайным.       Джон напрягся. Диалект, конечно, выдавал его с головой. Он читал, что здесь к н-ам относились как к людям второго сорта и допускали к армейской службе только через тщательную обработку машиной пропаганды.       В этот момент с земли послышался хрип, и рука некрепко обхватила ботинок Джона. Он отшатнулся и, посмотрев вниз, узнал второго своего напарника, который много шутил с тех самых пор, как они приземлились в этой стране. Теперь изо рта у него выходила только кровь, когда он пытался говорить, хотя взгляд был осмысленный, с узнаванием.       — Помоги… — только и успел произнести он, прежде чем Джон направил на него винтовку и выстрелил в голову. Мысленные извинения, молитвенные по своей природе, скрылись за столь же кратким раскатистым эхом.       Джон собрался с силами и оглянулся. Гоуст опустил собственную винтовку. Его взгляд, казалось, стал намеренно бесстрастным.       — Хладнокровно, — тем не менее произнес он, и это совсем не те слова и не тот тон, которых Джон ожидал от командира. Но, может, таков характер всех этих к-ев, бездумно жестоких. Гоуст невозмутимо сверился с компасом, кивнул на юг и удобнее перехватил винтовку. — Не задерживаемся. Если не найдем транспорт, идти несколько часов.       — Так точно, — заставил себя ответить Джон.       Он направился вслед за высокой фигурой Гоуста и, когда они отошли от бойни на значительное расстояние, коротко оглянулся. Издалека трупы было не различить — одна темная человеческая масса в огне, дыму и разрывах. Он позволил себе сильный и острый миг сожаления обо всем, такой же болезненный, как выстрел в грудь, а затем призвал все свое мужество и оставил этот миг, как и бойню, позади.