другие мы

                    Сначала они шли по лесу, но после первого заминированного и опустошенного лагеря спустились обратно на дорогу. Там было не лучше. Хотя дороги пустовали, лишенные движения, странно сюрреалистичные под серым небом в окружении облысевших холмов, то и дело им попадались свидетельства жестоких боев: окровавленные трупы с оторванными конечностями, покрытые землей тела, обломки оружия, брошенные и искореженные взрывами машины. Лейтенант, Гоуст, тщательно проверял тела, ища выживших, даже если у них не было транспорта или медицинского набора, чтобы оказать первую помощь. Джон осматривал бронированные внедорожники, но либо не находил ключей, либо машины были так повреждены, что садиться в них было опасно.       По обстановке становилось ясно, что бои прошли недавно, может быть, утром, когда Джон только садился в свой собственный транспорт в составе инженерного полка. Судя по количеству тел и форме, н-цы несли серьезные потери и проигрывали. От этого кровь Джона кипела, но он сдержанно проходил мимо, стараясь думать только о деле. Все равно он не знал, как всего за несколько часов обстановка в области могла так стремительно поменяться. Еще ночью поступали донесения о том, что вплоть до реки территории взяты и необходимо восстановить мост, а сегодня враг уже побеждал в ответном наступлении.       Рация Гоуста была сломана, и он проверял рации на убитых, но ни одна из них не выдавала ничего, кроме помех. Связь с этими районами, по всей видимости, на данный момент была потеряна, хотя скоро ее восстановят, если ситуация не изменится. Без ресурсов, без выживших и без транспорта, они шли дальше.       Гоуст был неразговорчив и тратил слова только на приказы. Джон, хотя и напряженный из-за его молчания, считал, что это к лучшему. Гоуст не вызывал у него ничего, кроме смутного отвращения, как и любой враг. И лишний раз обращать внимание на диалект не хотелось. У Гоуста слегка дергались глаза, когда Джон открывал рот для простого ответа.       Через час Гоуст сверился с картой, которую держал в нагрудном кармане. Он засунул огрызок красного карандаша за край балаклавы и, щурясь, изучал маршрут. Джон, стоя чуть в стороне, поглядывал на карту. Ему хотелось знать, какая карта у к-ой армии. Как они помечают территории, что считают своим. Вся карта Гоуста была в красных метках, выцветшая и с порванными тонкими краями. Джону удалось увидеть только привычные изгибы изогипс на знакомой области. Примерно такую же карту он тщательно изучал последние недели, заучивая маршрут вокруг столицы.       — Здесь сворачиваем, — сказал Гоуст. — Деревня за этим холмом занята н-ми. Скорее всего, в округе у них патрули.       — Понял, сэр.       Они направились в лес. Асфальтированная дорога вилась вверх, окруженная тесно наклонившимися над ней скалами, и они с Гоустом проделали гораздо более крутой подъем через заросли мелких кустов и густо растущие ели, молодые и мягкие. Сверху открывался вид на многие километры вдаль. Слева — далекий и дикий горный хребет, холодный, словно металлический, покрытый сверху снежной пеленой и вьющимся туманом облаков. У подножия раскинулся голубой лес, разбитый старой деревней — домиками, раскиданными здесь и там на неровном рельефе склона. Низкая возвышенность, словно волна, поднималась прямо перед ними, и дорога змеей уходила туда, огибая ее. На вершине стояло величественное Жертвенное Древо, скрученное, словно толстая веревка, неуклюжее, не похожее ни на одно дерево в мире, голое и неплодоносящее. Только, по легендам, слезы катились между изгибами жесткой коры и питали мхи. За этим холмом шла река, укрытая деревьями, а дальше — едва видная отсюда, раскинулась величественная столица, и только ее индустриальные, геометрически верные, как трубы органа, верхушки торчали над холмом. А справа, на плоскости, лежал крошечный город. До захвата он насчитывал около семи тысяч жителей. Джон припоминал, каким огромным город казался раньше. Теперь он напоминал лишь испорченный обломок, торчавший среди неровно вздыбленных сельскохозяйственных полей и резких изгибов холмов. От некоторых зданий шел дым, а в одном из офисов зияла огромная дыра. У большой площади, где стояла башня с часами, виднелись даже издалека выстроенные баррикады и выбитые окна. И надпись, оставленную на длинной стене высокого склада, невозможно было не заметить: «ЗОНА МЕРТВЫХ Н-ЕВ».       Джон сжал челюсти. Он видел и не такое и хорошо знал, как армия к-ев обращается с его народом. Но его сердце не прощало ни одного оскорбления. Даже самые мелочи надолго оставались в его душе, чтобы подпитывать гнев и волю.       Гоуст повел их через лес подальше от города. Вокруг холма шло две дороги, одна совсем старая, обратившаяся не более чем в двойную колею среди высохшей травы, другая новая, построенная пятнадцать лет назад после туристического бума. Старая дорога стала частью большого парка, предваряющего подъем к Древу. Джон помнил этот парк цветущим, но, должно быть, там царствовал такой же упадок, как и повсюду.       Гоуст впереди осторожно пробирался сквозь густые заросли, стараясь держаться дальше от любой тропы. Он шел уверенно, но постоянно оглядывался по сторонам. Джон пытался вспомнить, слышал ли он что-нибудь про сто четвертый разведывательный полк, но информация так и не приходила к нему. Может быть, Гоуст соврал. Паранойя не давала Джону отвлечься. Не помогал и Гоуст, то и дело оборачивавшийся на него.       — Ты в порядке? — неожиданно спросил лейтенант, снова бросив на него взгляд.       Джон нахмурился.       — Да, сэр. В чем проблема?       — Ты как-то странно дышишь.       — …Я ушиб ребра.       — Нам надо остановиться?       — Никак нет, сэр. Я перевяжусь, когда будет возможность.       Гоуст не ответил, просто пошел дальше, оставляя Джона настороженно недоумевать и еще больше подозревать его в лицемерии.       В какой-то момент их пути город на несколько минут показался близким, словно они могут легко войти в него, если свернут тропы, но затем исчез за поднимающимся холмом, и они остались наедине с необыкновенной природой парка. Лента старой дороги стелилась вдаль в окружении высоких и аккуратных деревьев, ничуть не задетых ни временем, ни скудностью почвы. Нельзя было объяснить их расположение иначе, чем неким предопределением, священностью самого места: они росли на одинаковом расстоянии друг от друга, а их кроны не соприкасались, но изгибались вокруг, словно чувствуя близость, и создавали особый узор. В некоторых местах в землю были вбиты вырезанные людьми тотемы, и если бы таблички на них не были столь выцветшими и грязными, то можно было бы прочесть их имена и узнать символику. Бабушка рассказывала Джону, что им насчитывалось не меньше семисот лет, и животные на них изображали воплощения священных стад, из которых произошли все народы М. Сейчас образы животных едва различались, настолько дерево испортилось и заросло мхами, но оттого они казались еще чудеснее. Джон не мог удержаться и заглядывался на них, пока они шли мимо.       Дорога огибала возвышенность, но среди неровных изгибов земли в холме были выложены камнем ступени, с двух сторон окруженные плетеными веревками. Повсюду у лестницы торчали спаянные железки баррикад, оплетенные колючей проволокой, и мешки с песком. Старые белые флаги посерели от времени и безжизненно висели, словно паутина, между ветвями деревьев. Очевидно, это место было занято войсками, и то, что Гоуст решил не обходить холм, а подняться наверх, подсказывало, что это были войска к-ев. Но путь был неблизкий, а подъем занимал с полчаса, учитывая, что неровная каменная дорожка полностью оплетала холм.       На лестнице им встретился солдат в черной форме, сидевший на ступенях. На его куртке белел знак капрала, берет сидел криво, и он безуспешно пытался получить огонь из своей зажигалки, исходившей только редкими искрами. Их появление не вызвало у него удивления, словно прибытие новых к-ев было ожидаемым. При виде Гоуста он послушно и правильно, но равнодушно отдал честь.       — Мы окопались недалеко от дерева, — сообщил он, зажимая сигарету во рту. — Наблюдаем за этими ублюдками в городе. Надо их как-то выкурить.       — Кто ваш командир?       — Сержант Монк, сэр. Он там, наверху.       Когда они пошли дальше, Джон услышал позади приглушенный голос. Солдат связывался с кем-то по рации и лениво выговаривал: «Жуткий громила-лейтенант и его сержант идут к вам, не стрелять, конец связи». Гоуст не мог не слышать этого, но никакой реакции не последовало. Джон все меньше понимал, что творилось в их войсках. Он видел пренебрежение в рядах н-ев, даже по отношению к самому себе, но об офицерах шептались только в самых темных углах. Дисциплинарные меры были слишком суровы, чтобы позволять себе небрежность в отношении командиров.       Плоская вершина холма, достаточно просторная, чтобы разбить на ней лагерь в окружении высоких редких сосен, была обнесена заградительными конструкциями и проволочной сетью. Транспорт не смог бы расположиться здесь, но ящиков с припасами вокруг насчиталось бы около пары десятков. Самодельные палатки из непромокаемого брезента были растянуты над спальными местами. Солдаты к-цы несли караул и вели наблюдение по всему периметру, кто-то спал, другие сидели на ящиках или на земле, играли в карты, возились с бумагами, ели. Пулеметы стояли в малых окопах, уныло опустив дула к земле. Где-то за тонкой тропой, огражденной веревками, стояло Древо, но корней и ствола было не разглядеть, не подойдя ближе.       Гоуст спросил у одного из солдат, где найти сержанта Монка, и тот указал ему на импровизированный штаб на самом краю холма, откуда открывался вид на город и окрестности. Там, под натянутым брезентом, в окружении ящиков, служивших столом для переносного компьютера и сложенного оружия, стоял с биноклем мужчина лет сорока пяти с густой бородой, заметным брюшком и язвами на лице. Каждые полминуты он смотрел в бинокль на город, даже во время разговора, пока Гоуст объяснял ему ситуацию.       — Плохие новости, — сказал сержант Монк. — Но, по крайней мере, в штабе будут рады узнать, что целое подразделение врага было уничтожено. Результат есть результат. — И он снова припал к биноклю.       — Нам нужно связаться со штабом для получения дальнейших инструкций, — сказал Гоуст.       — Можете воспользоваться нашей радиостанцией. В крайнем случае оставайтесь, у нас здесь каждый человек на счету. Скоро будем брать город. Надо только спровоцировать это полудурье внизу.       — Уже есть идеи?       — Одна, — отвлеченно ответил сержант, глядя на город.       Гоуст направился к радиостанции, за которую отвечал один из рядовых. Он не обращал на Джона внимания, но Джон чувствовал, что присутствие было бы слишком навязчивым, тем не менее желал хоть что-нибудь расслышать. Если им прикажут остаться, все пойдет прахом.       — Сэр, — решился он, и Гоуст обернулся, пристально на него глядя и показывая, что все это время вовсе не забывал о его присутствии. — Могу я высказаться?       — Слушаю.       — Я думаю, нам нужно продолжать идти и соединиться со штабом. — Он старался говорить внятно и спокойно. — Ситуация здесь ненадежна. Думаю, наступление провалится, и наше участие ничего не изменит. Имеет смысл поделиться этим со штабом и… отложить нападение до прибытия подкрепления, чтобы не повторилась утренняя атака.       Если он и сказал что-то подозрительное, Гоуст не дал понять. Только секунду выждал и сказал:       — Посмотрим, — а затем отвернулся к станции.       Джон отошел в сторону, совсем не глядя, куда идет, и остановился возле окопа. Город внизу выглядел безжизненным и серым, как труп, и только некоторые знаки активных боев указывали на его осквернение. Наверняка многие так и не сумели эвакуироваться, и где-то там, за окнами домов, в офисах, в магазинах, в церкви, сидели люди, дрожащие от страха за свою жизнь. Джон изо всех сил надеялся, что н-цы удержат город. Что никакая уловка этого жалкого и жестокого сброда к-ев не поколеблет тактического превосходства, которое было у них теперь. И он надеялся, может быть, безнадежно, что штаб даст добро на возвращение. Вряд ли Гоуст прислушался к нему, но Джон старался не тревожиться раньше времени. Так или иначе он найдет способ добраться до штаба.       — Эй, ты в норме? — спросил его один из солдат, расслабленно сидевший тут же в окопе.       Джон взглянул на него, озадаченный и хмурый.       — Весь трясешься. Я слышал, ты после передряги на шоссе.       — Да.       Солдат кивнул как бы с сочувствием, но скорее просто из приличия. Многие в этой войне повидали столько, что сочувствие давалось тяжело, особенно друг к другу.       — Я здесь наблюдаю за этими уродами. Держи, — солдат протянул ему бинокль. — Посмотри, что они делают.       Джон наклонился и взял бинокль, затем посмотрел туда, куда ему указали. Небольшая площадь перед ратушей. Семеро человек располагались в ряд на земле, лицом к большому медному гербу, с руками за головой. За ними — расстрельная команда. Пятеро явно были мертвы, судя по неподвижным позам и темным пятнам. Их уже начинали оттаскивать к куче трупов возле стены, на которой растянули огромный национальный флаг, испорченный надписью: «НЕВЕРНЫЕ». Когда Джон ясно различил происходящее, еще один к-ец упал от беззвучного выстрела.       — Я когда смотрю на это, я точно начинаю понимать, зачем я здесь, — произнес солдат. — Чтобы каждый из этих ублюдков-фанатиков сдох самой страшной смертью. Даже женщины и дети. Никакого потомства, полное истребление. Думаю об этом, и любая дрожь пропадает.       Джон бледными, закосневшими пальцами вернул ему бинокль, едва сумев разжать хватку. Солдат посмотрел на него и сказал:       — Видишь? Работает.       Джон ушел, прислушиваясь к своим чувствам. То гнев от слов солдата, то смятение одолевали его, и он пытался найти в себе спокойствие. Не имело смысла вдумываться в оскорбления, в чужую ненависть. В конце концов, он вырос среди ненависти к-ев, и одни лишь только слова давно не причиняли боли и не удивляли. Ему было только жаль, что этот солдат, глядя на смерть товарищей, не испытывал должного отчаяния, а лечил этим зрелищем дрожь в руках. Что все они здесь вокруг не мучились.       Неожиданно у его ног что-то резко зашевелилось, и он остановился, заметив, что между ящиками, спрятавшись как можно дальше, сидела женщина. Она отползла при его приближении и закрыла полураздетое тело руками. Одежда была рваная, ноги голые, только армейская черная куртка прикрывала грудь. Она не смотрела на него, дрожа и уставив взгляд в сторону, словно надеялась, что тем самым избавится от самого его существования, и темные, уродливые, вздутые пятна синяков почти полностью искажали ее черты. Сперва он даже не понял, что видел, а поняв, не удивился. Сзади кто-то свистнул, и Джон обернулся на группу солдат, что сидели в небольшом кругу на земле. Один из них, ухмыляясь, сказал:       — Хочешь покувыркаться с ней? Самая настоящая н-ка, трофей. Только тронь, и начнет молиться.       Джон слегка стиснул зубы и на секунду задумался, не помочь ли женщине. Но это было бессмысленно и, кроме того, уже невозможно. Он заставил себя отвернуться от нее и направился дальше. Ноги привели его к каменной тропе, едва видимой сквозь истоптанную грязь. Впереди протянулась узкая тропа к Древу. Джон пошел по ней, окунаясь в тишину, похожую на настоящую, ту, что обитает только среди природы. Чем ближе к Древу, тем воздух казался неподвижнее, и любой звук, даже его шаги, поглощались необыкновенно густой атмосферой. Уже здесь ощущалось таинственное притяжение.       В радиусе двадцати метров вокруг Жертвенного Древа не росло ни травы, ни кустов, ни деревьев. Толстые корни торчали из земли, взрыхленной так, словно они постоянно перемещались в ней. Мощный скрученный ствол, в котором все еще отчетливо виднелись покрытые корой человеческие образы, был оплетен веревкой с белыми флагами, а с ветвей тяжело свисали медные колокольчики, неподвижные и беззвучные без ветра. Джон поднял голову, пытаясь увидеть верхушку Древа. Массивные ветви, словно туго сплетенная солома, угрюмо уставились вверх, на небо, отвернувшись от земли.       Неподалеку от вздыбленного в человеческий рост изгиба корней обнаружились два гнилых бревна, явно принесенных кем-то из леса и использованных в качестве скамьи. Положив руку на ребра, Джон осторожно присел, продолжая любоваться Древом, его величием. Один взгляд на измученные лица наполнял его уверенностью, словно он мог справиться с чем угодно и никакой результат не будет неприемлем, ведь все предопределено, и даже неудача станет свидетельством великого плана.       Сто лет назад двадцать три мудреца церкви со всей страны собрались вокруг этого дерева, чтобы внушить стойкость духа их погибающему народу. Когда началась война, дерево поглотило их и, питаясь их жизнью, разрослось до гигантских размеров. Их жертва вдохновляла н-ев десятилетиями и придавала сил оказать сопротивление экспансии к-ев. С тех пор это дерево получило название Жертвенного Древа и стало местом поклонения.       Очень давно Джон уже видел его, и во всю жизнь не знал ничего более поразительного и священного.       Он сидел, задумавшись, проникнутый особой сакральностью этого места, и не сразу обнаружил, что больше не один. Гоуст протянул ему сухой паек в маленькой картонной коробке, а затем сел на бревно напротив со своим собственным пайком.       — Выдвигаемся в штаб через полчаса.       Джон не почувствовал облегчения, потому что тревога давно его оставила. Какие новости ни принес бы Гоуст, он бы справился.       — Понял, сэр.       Он поковырялся в пайке: сухое печенье, консервированное мясо, шоколад в плотной упаковке, растворимый кофе. Видимо, то немногое, что удалось забрать у здешних солдат. Упаковки были не вскрыты, поэтому он с малой охотой открыл пачку печенья и стал медленно жевать. Его скользящий взгляд снова привлекли колокольчики, похожие на зависший медный дождь.       — Откуда ты? — спросил Гоуст. — Откуда-то отсюда?       Джон опустил взгляд и молча кивнул. Он ожидал, что Гоуст заметит все эти знаки внимания и поймет, особенно учитывая диалект. Не имело смысла таиться: Гоуст, вероятно, уже считал его н-ем с промытыми армейской пропагандой мозгами, попавшим к к-ам после первых захватов двадцатилетней давности.       — И каково это? — продолжил Гоуст. — Возвращать свои земли.       Джон слегка фыркнул, решив позволить себе смелость.       — Мы воюем не за земли, — он прикоснулся к старой, толстой, сухой коре бревна, на котором сидел. Когда он думал о земле, о М. со всеми ее просторами, горами, древними руинами и чудесными явлениями, невозможно было представить, что часть ее будет принадлежать какому-то одному народу, а другому — не принадлежать. Сама мысль, что земля, старше любого человека и любой культуры, может быть собственностью, не укладывалась у него в голове. — Невозможно владеть землей. Она просто существует, а мы просто существуем на ней.       — Не хочу разрушать твои возвышенные фантазии, но все политики и корпорации воюют за территории и ресурсы. Может быть, еще за амбиции.       Джон покачал головой. Гоуст молчал некоторое время.       — Тогда за что ты воюешь? — спросил он.       — Есть причина серьезнее.       — Какая?       Джон впился пальцами в кору, чувствуя, как она царапает кожу и ломает ногти.       — Расплата. Мы воюем из ненависти, возмущенные насилием. Столетиями н-цы нас попирали, уничтожали, истребляли. Мы должны воздать им за все страдания, которые они нам принесли.       — Хм. Ненависть — достойная причина. По крайней мере, честная. Я бы повоевал за ненависть.       — Разве вы не ненавидите н-ев за все, что они сделали?       — Я никого не ненавижу.       Джон вгляделся в него недоверчиво и с подозрением. Гоуст сидел с винтовкой на коленях и равнодушно смотрел куда-то в сторону. Коробка с пайком лежала на земле нетронутой. Джон задумался, для чего ему балаклава и почему он не снимет ее, грязную и покрытую кровью.       — Его сожгут сегодня, — неожиданно сказал Гоуст. — Дерево.       Джон замер, не веря своим ушам. Затем возмущение нахлынуло на него, такое полное и сильное, что он едва сумел удержать лицо. Хотелось вскочить, сделать что-нибудь, вмешаться, но он быстро вернул себе самообладание и попытался рассудить здраво, хотя и не пришел ни к чему, кроме той же самой мысли: как-нибудь предотвратить это.       Словно в ответ, на ум ему пришли слова капитана Прайса, сказанные еще тогда, когда он только попал в группу 141: «Ты должен быть готов пожертвовать всем, что тебе дорого». «Если я должен жертвовать этим, то ради чего я вообще сражаюсь?» — долго думал он после, пока наконец не осознал то, что сказал теперь Гоусту.       Через полчаса они покинули лагерь и продолжили путь на юг. Еще через час, когда они уже вошли в лес, в небе появился дым. Обернувшись, Джон увидел вдали, над верхушками деревьев, длинные и кривые ветви Жертвенного Древа, полыхавшие огнем и черным дымом. Пламя объяло их полностью. Гореть, должно быть, будет всю ночь, если не дольше.       Неприятное, горькое ощущение разлилось по его внутренностям, не сожаление, но и не гнев. Просто жалость, кислая от вины. Он отвернулся и взглянул на Гоуста. Тот смотрел на Древо без выражения, словно не было разницы, горело оно или нет. Потом он опустил взгляд на Джона, отвернулся и пошел дальше. Взгляд этот был хуже пощечины.