Воспоминание

***

Петя не знал, с какого момента его дни с отметки "терпимо" плавно перешли на "спокойно". Электронные часы показывали шесть утра и две минуты: до будильника ещё оставалось двенадцать минут, за которые уснуть обратно было невозможно. Он лежал с закрытыми глазами и пытался слушать своё дыхание – вдох, выдох, вдох, выдох. Старая привычка со времён переезда в Америку оставалась как напоминание о том, через что он прошёл тогда и что смог преодолеть самостоятельно, чтобы сейчас жить так, чтобы и у него, и у Марка было всё. Веки с ресницами еле видно дрожали над глазами от яркого солнца, которое за несколько лет проживания в Фэрфаксе успело устать от таких назойливых лучей, хоть это и было немного лучше, чем вечно серое небо Петербурга. О своей жизни в холодной столице России он научил себя не вспоминать, ведь самое живое напоминание о ней сейчас спало под боком и посасывало краешек одеяла, словно это была не ткань, а какой-то вкусный леденец. Марк смешно морщился во сне, явно представляя, как он борется со страшным драконом и спасает принцессу из горящего замка – на ночь прочитанная сказка явно сказалась на его воображении, и сны становились только ярче и насыщеннее. – Маркуш, пора вставать. Мы сегодня после садика идём гулять с дядей Владом, помнишь? – голос Пети был немного хриплым после сна, но отдавал той самой домашней ноткой, которая всегда умела будить этого маленького детёныша. Он провёл по тёмным кудрям сына, которые были немного запутанные после сна, но такие мягкие, что трогать их – одно удовольствие. Мальчик вставать с тёплой кровати явно не хотел, поэтому начал что-то невнятно бурчать себе под нос, неумело натягивая одеяло крохотными пальчиками вверх, чтобы спрятаться. Петя на это лишь улыбнулся той самой улыбкой, когда искренне чем-то наслаждался. Время близилось к шести двадцати, поэтому вставать позже означало бы собираться в спешке, что всегда, ещё со времён школы, после того дня нервировало Гуменника. – Давай, малыш. Завтра выходные, и мы хорошо поспим, а сегодня нужно вставать. Ты помнишь о наших планах после? – повторил он, но также мягко, чтобы Марк вставал, а не расплакался, как часто он делал, когда его что-то не устраивало. – Тогда отнеси меня, пап. Я не хочу сам идти, ножки болят, – тихо сказал Марк и повернулся к нему всем телом. Голубые глаза сонно смотрели на него, и в них уже можно было заметить хорошее настроение и блеск. Он медленно моргнул и приблизился ближе к своему папе, чтобы уткнуться носом в шею, где пахло чем-то сливочным и успокаивающим. Сердце пропускает удар и ускоряется от нежности. – Слушаюсь, мой хороший, – мягко говорит Пётр и мягко берёт сына на руки, чувствует, как горячие руки обхватывают его шею, а голова продолжает покоиться там же, около пахучей железы. Солнечные лучи приятно падают на детское лицо, освещая его умиротворённое выражение. Он несёт сына аккуратно, придерживая за спину и смыкая руки у него на пояснице, чтобы сонный мальчик не дай бог не упал, если снова уснёт на родных руках. Петя спускается со второго этажа на кухню и сажает ребёнка на стул – Марк месяц назад твёрдо решил, что будет сидеть не на твёрдом стульчике, как маленькие, а на таком, как папа – более низком, но широком и удобном для того, чтобы поспать на них ещё пару минуточек. Он поджимает ноги под себя, так как Петя настаивает на носках, которых сейчас на нём нет, и борется со сном, спрашивая у Гуменника всё подряд. – Папуль, а мы увидимся сегодня с дядей Владом? – тихо спрашивает он, так как голова ещё не до конца проснулась. Марк, почти как и его папа, говорит с лёгкими паузами, но они намного меньше, чем у самого Пети – всё-таки гены его отца играют не последнюю роль. Он ставит руки на стол, вставая для этого на ноги, чтобы дотянуться, и кладёт голову на них, покорно ожидая ответа и завтрака. – Да, Маркуш. Сразу после садика я тебя заберу, и нас встретит дядя Влад. Мы переоденемся, если хочешь, и пойдём туда, куда захочешь. Только сказать, куда именно ты хочешь, надо сейчас, хорошо, котёнок? Чтобы мы с дядей Владом сразу купили билеты, если надо, – нежно отвечает Петя и начинает варить кашу для сына. Марк, в отличие от своих сверстников и друзей, овсяную кашу любил, особенно если она была сварена правильно и туда были добавлены ягоды. – Даже посмотреть, как дядя Влад летает, можно? Честно-честно? – восторженно спрашивает ребёнок и поднимает голову с рук, улыбаясь. – Разве папа когда-то обманывал? – смеётся Пётр и ставит тарелку с завтраком перед сыном, также давая ему приборы и ставя стакан с водой рядом. Марк благодарно кивает и начинает есть, заполняя кухню утренними звуками. Петя улыбается и присаживается рядом с ним, начиная пить свой кофе. – Мы можем посмотреть, как катается дядя Влад, а можем спросить, когда у него следующее выступление, чтобы посмотреть, как он будет прыгать в красивом костюме. Как думаешь, котёнок? Марк удивлённо поднимает глаза и перестаёт есть. Он выглядит слишком мило с набитыми щеками, в которых та еда, которую он не успел дожевать, поэтому Пётр лишь шепчет, чтобы ребёнок спокойно доел, а потом всё сказал. Малыш доедает кашу за считанные секунды, чудом не поперхнувшись. На это Гуменник играючи закатывает глаза, но ничего не говорит. Наконец, мальчик начинает заворожённо шептать: – Прям выступление? С красками разными, музыкой и в красивой одежде? – не веря, шепчет Марк и улыбается во все зубы. Улыбка выходит немного кривой, но такой искренней, что у Пети в сердце щемит, и он сам улыбается, мягко поглаживает тёплую руку и кивает. – Прям как, когда мы смотрели О… Олимпи… – ребёнок хмурится и делает брови так, что у Гуменника в сердце сжимается и ухает куда-то вниз. Мальчик вспоминает и восторженно улыбается: – На Олимпиаде! Прям как на Олимпиаде? И дядя Влад будет таким же красивым, как тот дяденька с белыми волосами, который выиграл ещё? Петя моргает и надеется, что эту заминку его сын не заметил. – Да, малыш. Правда, каток будет поменьше, но это не важно, да? – Марк на это активно закивал. – Я спрошу у дяди Влада сегодня, хорошо? Ребёнок быстро угукает, доедает кашу и выпивает воду, оставляя тарелку от себя. Утренняя сонливость определённо сошла, и малыш жаждал встречи после садика настолько сильно, что сам соскочил со стула и под слова Пети, что пол холодный и он может заболеть, побежал к себе в комнату, чтобы одеться. В своей комнате у него хранились лишь одежда и игрушки, ведь спал он ещё с папой, особенно после тех ночей, когда он читал ребёнку сказки перед сном. Петя всё ещё сидит на кухне. Он смотрит, а точнее – сканирует стену перед собой, пребывая где-то внутри своих мыслей. Пальцы сами по себе методично гладят кружку, которая всё ещё тёплая от кофе, пока в голове то стерильная тишина, то мысли, которые неприятно впиваются в плоть до боли внутри. Думать об Илье Малинине сейчас подобно самовольному решению идти на пытку, поэтому делать он этого не собирается.

***

Часы показывают семь утра, когда Петя обувает Марка под его зевки, аккуратно просовывая ножку в ботинок. Ребёнок уже не спит на каждом шагу, но, подобно его отцу, просыпаться ему так рано до сих пор не очень приятно. От такого сравнения Гуменник вздрагивает, что, к счастью, ускользает от внимательных глаз малыша. Они выходят за ручку из своего дома и направляются к машине, стоящей перед самим зданием. Ребёнок отлипает от папы и вбегает в тёплый транспорт, который Петя уже открыл ключами с дистанционным управлением. Он забирается на заднее сиденье и пытается пристегнуться сам, что у него, конечно, не выходит. Он недовольно морщит нос, пыхтит и разводит руки в стороны, вольно поджидая, когда его медленный папа придёт к нему и поможет прикрепить ремень. Спустя пару минут, когда Марк пристёгнут и уже снова улыбается на заднем сиденье, они едут в сторону русскоязычного детского садика. – Пап, а мы скоро приедем? – задорно спрашивает малыш, весело махая ножками. Он увлечённо смотрит по сторонам так, будто они не едут по этой дороге почти каждый день вот уже несколько лет. – Ещё час, малыш. Хочешь, музыку послушаем? – нежно отвечает Пётр, постукивая пальцами по рулю. Он смотрит в зеркало заднего вида и замечает отрицательный кивок. – Не! Пап, расскажи про работу свою! Дядя Влад говорил, что ты спасаешь людей, правда? – спрашивает ребёнок и усаживается в кресле удобнее. – Верно, котёнок. Завтра я буду помогать делать тёте так, чтобы ей было легче дышать. Знаешь, как это происходит? – Марк мотает головой и почти замирает, внимательно слушает папу. – Чтобы кому-то помочь, когда обычные таблетки уже не работают, надо попасть внутрь человечка, понимаешь? Это называется операция, Маркуш. Когда человеку внутри что-то вырезают, что мешает, или наоборот, вставляют… – мальчик тут же перебивает его: – А это не больно? – с тревогой в голосе спрашивает он. – Этим я как раз и занимаюсь. Если просто начать что-то резать, то человеку может быть очень больно. Поэтому я подбираю специальные таблетки или газы, которые помогают не чувствовать боль. Человек либо дышит этим газом, либо ему дают что-то выпить. Потом он засыпает и не чувствует боль, а как просыпается, то с ним уже всё хорошо. – Получается, ты помогаешь больным дядям и тётям не чувствовать боль? – интересующимся тоном спрашивает малыш и смотрит большими глазами прямо на Петю, чьё отражение видно в зеркале. – Да, котёнок. Именно так, – улыбается Гуменник. – Теперь музыку? – Да, включи ту? – тут же спрашивает мальчик и ёрзает на сиденье в нетерпении. Его тёмные волосы спадали вокруг лица, делая его похожим на ангела.

The Prodigy – Narayan

Приятная музыка с интересным битом заполняет всё вокруг, делая обстановку более домашней и комфортной. Марк отворачивается к окну и рассматривает деревья, которые мелькают перед ним, и, кажется, начинает медленно засыпать. Петя двигает головой в такт и краем глаза следит за сыном, который уже засыпает, хотя наличие не самой медленной музыки в автомобиле делает это затруднительным. Он улыбается на это, делает песню чуть потише. И вдруг его прошивает волной ностальгии, а мозг, отдельно от тела, которое ведёт машину, проваливается в мучительное воспоминание.

7 лет назад, весна

Солнце появляется урывками, но Петя не обращает на это внимания, ведь оно отдано полностью очередному конспекту по биологии, который он пытается выучить. В понедельник у них урок, учительница давно его не спрашивала, а в груди как-то странно кололо – всё показывало на то, что на следующем уроке его точно спросят. «Основная ткань (второе название – паренхима) делится на ассимиляционную, или фотосинтезирующую, запасающую, водоносную и воздухоносную. Образовательная ткань, или меристема, бывает первичной, вторичной и вставочной. Покровная ткань делится на эпидермис, пробку и корку. Проводящая ткань выражена ксилемой и флоэмой. Механическая ткань делится на механические волокна, склереиды и колленхиму». И это ещё без учёта подробного описания каждого вида ткани и способности узнавать по микрофотографиям каждую из них. Он устало трёт глаза. Петя помнит, как в начале года ненавидел цитологию, как учил строение и функции всех органоидов эукариотической клетки, как тяжело он писал про все функции ДНК и РНК, как долго он запоминал все структуры белка и с каким трудом закрыл первую и вторую четверть на пятёрку. Помнил он, как тяжело было отличать все ткани в организме – рыхлую соединительную от плотной, поперечнополосатую сердечную от скелетной, гиалиновый хрящ от волокнистого. Тогда это казалось адом вживую. Сейчас же Гуменник готов на всё, лишь бы эта ёбаная ботаника закончилась как можно скорее и снова пошла родная анатомия. Если в строении организма человека была хоть какая-то логика, то в строении растений её не было от слова совсем (ну, или Пётр не хотел её замечать). Он вчитывается в текст снова и, кажется, даже начинает что-то запоминать. – Петь, тебе долго ещё? Я заебался и спать хочу, свет мешает, – Илья, развалившийся на его кровати в его футболке и шортах, громко ел дешёвые химозные чипсы и неприлично чавкал. Часы показывали уже полпервого ночи, и хотя завтра выходной и никуда не надо, спать после тяжёлой недели хотелось безумно. – Ты всё и так знаешь, хватит учить! – Илюх, мне минут пятнадцать, и я уже спать, – виновато шепчет Петя и включает старую песню The Prodigy – Narayan со старого телефона. – На, послушай и подожди меня. Илья отвечает что-то неразборчивое, и комнату заполняет мелодия, известная им обоим. Бит не слишком жёсткий и не настолько отвлекающий, а наоборот – он заполняет пустоту как надо, и уже через 9 минут, как только песня заканчивается, Петя шумно закрывает тетрадь по биологии и откидывается на стуле. Спина неприятно болит, но эта боль, наоборот, приятная. Гуменник поворачивается, чтобы уже что-то сказать, мол: «Я всё» или «Вот видишь, я даже быстрее», когда видит, что Илья уже спит. Его тело лежит в той же позе – ноги по сторонам, а руки подпирают голову, его грудь плавно ходит то вверх, то вниз, а лёгкое спокойное дыхание заполняет всю комнату. Чипсы так и валяются на кровати, благо она расправлена, и будить блондина не придётся. Пётр моргает и удивляется, как Малинин уснул при музыке, которая не была слишком тихой или спокойной, и быстро выключает свет, предварительно почистив зубы и надев пижаму. Он устраивается рядом и выключает ещё и телефон заодно – заиграла более активная песня, которая в час ночи больше раздражала, чем усыпляла. Наконец, он засыпает. Петя часто моргает и приходит в себя. Руки мелко дрожат и не слушаются хозяина, а сам он дышит часто и урывками. Сливочный запах тут же немного горчит и становится густым, поэтому Марк просыпается, неловко моргает и щурится. – Папуль, всё хорошо? Что-то не так? – тихо спрашивает он, пытаясь подавить слёзы, которые в этом возрасте были не удивительными. – Всё хорошо, котёнок, не переживай. Просто папа вспомнил школьную жизнь, понимаешь? – тут же нежно говорит Петя и оборачивается на сына. Его запах меняется на приятный и успокаивающий. – Не плачь, Маркуш, мы скоро приедем. – А школьная жизнь – это хорошо? – уже увереннее говорит мальчик и потихоньку успокаивается. На его лице снова появляется маленькая улыбка с задумчивым взглядом. – Жизнь с тобой гораздо лучше, малыш, – мягко отвечает Гуменник и снова спокойно ведёт машину. Ребёнок, довольный таким ответом, весело смеётся и снова осматривает дорогу, по которой они едут, пытается посчитать деревья и увидеть редких животных. Впереди виднеется садик, и Пётр аккуратно заезжает на парковку, чтобы отвести сына в детский садик и удостовериться, что он пошёл с воспитательницей. Он выключает автомобиль и выходит из него, тут же подходя к задней двери. – Мы приехали, Маркуш, – нежно говорит он и отстёгивает ребёнка. Тот сразу тянется на руки к нему и устраивается на тёплых и уверенных конечностях, хватаясь за папу обеими руками. Носом он прижимается к шее и дышит родным сладким запахом, который сейчас успокаивает. Петя несёт мальчика ко входу и плечом открывает входную дверь, тут же оказавшись в поле зрения Вероники Анатольевны, которая уже стояла у входа и ждала его. – Здравствуйте, Вероника. Мы пришли, – тихо говорит Пётр и аккуратно спускает мальчика на землю. – Маркуш, мы пришли. Тётя Вероника тебя уже ждёт. Марк встаёт на ноги и тихо зевает в точности как его отец, закрывая рот ладошкой. Он поднимает голову наверх и смотрит на женщину большими глазами. – Здравствуйте! – громко и весело говорит он и тут же обнимает Веронику, вживаясь в её ноги всем телом. Женщина охает от неожиданности, но ребёнка не отталкивает, а наоборот, нежно гладит по спине. – Привет, Марк. Готов сегодня нарисовать что-нибудь интересное? – с задором и улыбкой спрашивает она и берёт мальчика за руку. Он активно кивает и ведёт женщину ближе к общей комнате, чтобы переодеться и приступить к рисованию. – Папуль, пока! – кричит ребёнок и уже убегает снимать все лишние вещи. – Пока, Маркуш, – нежно отвечает Петя и выходит из здания. Ноги сами ведут его в сторону машины, а организм нагло требует ещё порции кофе, чему он, конечно, противиться не будет.

***

Кофейня «444» встречает его приятной тишиной и шумом кофемашины. Народу пока особо нет, так как время только перевалило за восемь утра, и обычные люди либо уже едут на работу, либо только просыпаются. Сегодня у него выходной, поэтому Гуменник может позволить себе изучить свой график операций на неделю за пару чашек капучино с корицей. Он открывает телефон и начинает изучать всех пациентов, у кого в этом месяце он будет присутствовать на операциях и готовить анестезию. Сорокалетний мужчина с недоброкачественной опухолью в предстательной железе, молодая девушка с аппендицитом, молодой парень с проблемами в спине… Петя останавливается. Проходит глазами по диагнозу, переходит на имя и замирает. Сердце перестаёт стучать на секунду. Михаил Шайдоров собственной, блять, персоной. Гуменник вздыхает. Он знает, что Миша – близкий друг Ильи, и также знает, что Миша занял второе место после Малинина на Олимпийских играх. Однако вот чего не знает Пётр: рассказывал ли Илья своему, по слухам, новому лучшему другу про непутевого старого, который был его единственной поддержкой несколько лет назад? Думать над ответом на этот вопрос до дрожи в пальцах страшно.