Let 'em sing

Ханлим — первый помощник владыки и по совместительству давний друг — заверил: в тайном прибытии Её Высочества не было ничего удивительного. Ким Сону всегда передвигалась наиболее скрытно, но по-королевски и с максимальным удобством. Оказалось, «сломанную» сестру правителя прятали в третьем по значимости и величине городе Шанью — в Дирнé. Прятали от людских глаз в Старом дворце, куда столетия назад короли отправляли в ссылку неугодных родственников и наскучивших наложниц, которые, тем не менее, являлись матерями их детей. Как то самое тёмное пятно на светлом полотне репутации, как постыдную тайну. Чонвон понимает, что методы Морина справедливы и верны. Сестре нужен покой, уединение и защита, ибо люди склонны обращать внимание на недуги, а благие поступки откладываются в их умах совсем не так, как надо. Народ и без того болтлив, сочиняет небылицы направо и налево, придумывает всякое порой и без злого умысла. — Я вас представлю, а потом ты должен действовать сам. — Понял, — отзывается Чонвон. — Держи в памяти всё, что я тебе рассказал. Это важно. Кто же мог подумать, что понадобилось бы знание о всей ныне живущей родни Его Величества? Чонвон планировал быть осведомлённым, конечно, чтобы излечить недуг Её Высочества. Но тем не менее. Покойный — предыдущий — повелитель имел двух жён, от всех которых рождены были дети. Вдобавок ко всему, у Морина имелись кузены, а родственников из побочных ветвей и вовсе предостаточно. Ян искренне надеется, что не ошибётся и не навлечёт на себя ничей гнев, однако признаёт: по-настоящему опасается лишь гнева Морина и последствий от встречи с Сону. Разве много нужно? Кланяться, играть покорного и кроткого слугу. Незримая протекция Морина ощущается и сейчас, когда, кроме Его Величества, первого помощника, нескольких стражников и Шихо, никто ничего не знает. Чонвонова задача проста: не напугав и не устроив откровенный осмотр, выяснить причину недуга Сону. Владыка Морин рассказал, что беда приключилась с младшей сестрой пять лет назад. И справедливо было бы предположить, что виной всему стали последствия увиденных противостояний за власть внутри Шанью, борьбы против захватчиков и фактически смуты. Но Чонвона смущало одно: якобы бесстыдство Её Высочества. С чего бы этому взяться? Горе случилось тогда, когда нынешний правитель не мог защитить сестру? Вдруг, тогда она пребыала вне столицы? В трёх главных городах — в столице, Цонху и Дирне — были свои правители. Конечно, двое последних считались этакими наместниками, которые беспрекословно подчинялись королю. Посему разумно выстроить теорию, согласно коей в «безумии» госпожи мог бы быть замешан некто из сильных мира сего. Кто-то, кто мог подавать даже принцессу своим авторитетом. …Поражает: в такую рань Ханлим не стучится, а мягко отворяет дверь. Чонвон заходит внутрь вслед за мужчиной и, добравшись до спальни, поначалу жмурится от солнца — оно светит ярко из узких окон, отчего воспоминания подкидывают впечатления от первой встречи с Морином. А потом ветер колышет наитончайший белоснежный тюль — и, коротко простонав, нечто копошится в пушистом одеяле. Невзирая на тёплую погоду, очевидно, Сону зарылась с головой, будто бы пряталась от целого мира. Зрительный контакт с Сон Ханлимом. Мужчина заводит руки за спину, сцепляет ладони в замок и неизменно улыбается, чтобы в следующую секунду в меру громко произнести: — Просыпайтесь, Сону. Вскоре приедет ваша матушка, сестра с мужем и остальные. Негоже встречать их неподготовленной. И тишина. Пугающая мертвенная тишина. Как если бы на постели были спрятаны подушки и скомканные вещи, надёжно укрытые и уложенные таким образом, словно там находился человек. — Вы уверены, что?.. — Чонвон не успевает договорить, потому что одеяло резко летит на пол. Дева поднимается с кровати и, одетая в длинное ночное платье, шлёпает босыми ногами к кувшину. Не обращает никакого внимания на гостей в покоях, наливает в чашу воды и делает жадные глотки. Бог с этим странным поведением, когда тебя не удостаивают и крупицей внимания, — не важно. Гораздо важнее, что в сестре правителя Чонвон закономерно угадывает ночного посетителя сада. Волосы её мягко спадают с плеч, лицо ровное и подобно высеченному из белоснежного камня, да и в остальном она похож на принцессу — красивая, ростом с Чонвона и наверняка с великолепной фигурой, пусть одежды без пояса не могут передать этого. Как только Сону заканчивает пить и намеревается вернуться то ли в постель, то ли подойти к большому шкафу, Чонвон кланяется. Замечательно, что Сон Ханлим умён и умеет правильно подавать информацию в нужное время. Как и обещал, Ханлим представляет сестре повелителя нового слугу. — У меня уже есть. Разве нет?.. — растерянно спрашивает Сону. — Это пожелание короля. Ваша служанка осталась в Дирне. Разумеется, вам потребуется помощник. — Мужчина? Карие глаза приятного оттенка отражают почти детское удивление. У Сону правильные черты лица, и, когда губы чуть приоткрыты, как в сию секунду, девушка становится невообразимо хрупкой на вид. Она вся плавная, изящная. Чонвон не понимает причины, но под рёбрами возникает необъятная жалость. Однако… "треснувшей души" Чонвон не ощущает. Хоть расшибись ты в лепёшку, но в покоях нет никого с данным недугом, потому что такое не почувствовать нельзя. Яну приходилось ещё с отцом встречать несчастных с действительно треснувшим нутром — от них сквозило утекающим разумом и безумием, что выливается через маленькие расщелины сосуда души. Простому человеку не объяснить, а точного названия этому нет. Всё случается на уровне шестого чувства — не попробуешь, не понюхаешь и так далее. Ты попросту чувствуешь, не прикасаясь ни к чему и не имея доказательств, что истина такова. — Сань… гу? — женское имя звучит неуверенно. — Ваше Высочество, Саньли умерла прошлой осенью, — с хорошо прослеживающейся твёрдостью напоминает Ханлим и, судя по всему, называет правильное имя женщины. Сону ошиблась, — Вы забыли, что она ела персик и подавилась им? После этого вы сказали, что не будете никогда есть персики. Изящные брови поднимаются в удивлении: — О, в самом деле?.. Ладно, а почему мужчина? — Чонвон — евнух. Вам не стоит переживать. История со слугой-евнухом приемлема. И Чонвон не против такого статуса. Впрочем, отчасти это было… всего на самую малость правдой. Ян Чонвон никогда не искал отношений любого рода, не испытывал тяги плоти даже до той степени, чтобы «сбрасывать» напряжение в весенних домах. — Значит, — дева наклоняет голову, — он считается за Саньли? Сон Ханлим кивает. — Прошу дозволения вас покинуть, Высочество. У меня много дел, — и откланявшись, взаправду уходит. Чонвон остаётся один на один вроде бы с "треснувшей душой" и немного покачивается на месте, рассматривая человека напротив. Сону недолго стоит абсолютно недвижима, а потом плюхается мягким облаком на кровать, раскинув конечности в разные стороны. «Ноги чистые, — замечает про себя Чонвон, — ночное одеяние отличается от того, что надето на ней сейчас». Ян скользит взглядом по обнажённым щиколоткам, рассматривает аккуратные пальцы ног, подмечая снова ту безупречную чистоту и сохранность кожи, как у младенца. Чонвон в странствиях привык, как бы то ни было, видеть голые разные тела при осмотре. Человеческая плоть не волновала его душу, не вызывала вожделение или отвращение в своём первозданном виде. Но крохотная царапина громом средь ясного дня рассекает молочную гладь-кожу. Тело — сосуд. Некоторые называли его храмом души и всё тем же дарованным богами сосудом — прекрасным, посредственным или кривым. Чонвон из чужих уст и отражения в зеркале знал, что сосуд ему достался добротный: конечности сильные, внешность не то чтобы запоминающаяся, но и не блеклая, да и выносливость отличная. Поколебавшись, Чонвон присаживается на корточки и решается сотворить вольность — дотронуться до выступающей косточки на чужой ноге. Сону не шевелится никак, но её прохлада констатирует с чонвоновыми горячими руками. — У вас кровь здесь засохла, — едва проводит указательным по царапине, — Поранились, Ваше Высочество? — Не знаю, — беспечно отвечает Сону. У Чонвона в кармане всегда хранится пузырёк с лекарством. — Позволите обработать рану? Ким Сону приподнимается на локтях, и позы, в которых находятся оба, ещё более неловкие и смущающие. По крайней мере, чонвонова точно — сидеть на коленях перед тем, кто полулежит, непривычно. — Меня опять собираются лечить? Теперь подсылают «лекарей» вот так? — она начинает справедливо заводиться, мрачнеет. — Никакой я не лекарь. Но вдруг в рану попадёт зараза? У меня есть отличная настойка и… Она — быстрая и непредсказуемая. Чонвон оказывается прижатым к ковру затылком раньше, чем успевает что-либо сообразить. Голову прошибает глухой болью, а чужие пальцы оказываются в опасной близости рядом с шеей. Сону шипит, предпринимает попытки ухватиться за горло слуги и почти выплёвывает: — Что в твоей настойке?! Меня решили усыпить, чтобы я проспала всю церемонию и не появилась на празднике в честь моего любимого новорождённого племянника, да?! Где моя светлая матушка?! Былая ловкость не улетучилась по прибытии в Солнечный дворец. Чонвон обхватывает чужие запястья сильнее и в прямом смысле меняет себя и разбушевавшуюся принцессу местами, сдувая со лба непослушную чёлку и оглядываясь в надежде увидеть что-либо, что способно помочь связать её руки. Однако шум за дверьми вынуждает замереть и прислушаться. Застывает и дева. Карие глаза вмиг сужаются, пухлые губы персикового оттенка — тонкие. Чонвон также не раздумывает, когда поднимается на ноги и рывком поднимает Её Высочество. Бесцеремонно, за что — кому-то покажется справедливым — следует бы казнить непокорного. Двери распахиваются, и Чонвон не сразу узнает в незнакомце… не владыку. Из-за высокого роста и роскошной одежды мужчины он в мгновение решил, что Морин зашёл к сестре, скорее всего, проходя мимо и услышав вопли "сломанной души". Но Этот от Его Величества отличается кардинально. Волосы иссиня-чёрные, такого же цвета глаза, а губы напоминают о жуткой открытой ране, что глубоко нанесена мечом, — такие они алые. Люди с низким голосом, когда злятся, производят эффект сильный. Чонвон убеждается сразу, когда по спине чуть ли не бегут мурашки от: — Что здесь происходит? Мужчина — ровесник короля, однако внешность не здешняя. И, что самое главное, если присмотреться (а Чонвон умел, когда было необходимо, выискивать важные мелочи), то обнаружишь незамысловатый узор, далёкий от тех, что изображается в Шанью. Дракон на широком кожаном поясе, причём вышитый чёрными нитками с примесью серебряных — работа тонкая, недешёвая и требует особого мастерства. Побочная родовая ветвь? Нет, вряд ли. Разве что он может являться мужем дальней родственницы членов династии, потому как смиренно стоящие позади стражники (их присутствия Чонвон бы и не заметил, если бы не тихий кашель) стоят с послушно опущенной головой. — Я спрашиваю снова: что здесь происходит? — дальше может быть только крик, — И почему у тебя кровь на щеке? Вы дрались? Чонвон дотрагивается кончиками пальцев до левой щеки и по-настоящему изумляется. Действительно, густая капля медленно сползает к линии челюсти. Выходит, Сону успела оцарапать, хотя и сомкнуть ладони на шее у неё не получилось. Сказать правду — убить образовавшуюся, если не аморально выражаться данным образом, — связь. Промолчать — ступить на тонкий лёд. Ведь жизнь и здоровье прислужника ничто по сравнению с жизнью помутившейся рассудком девы благородных кровей. Ян учтиво кланяется. — Ничего такого. Её Высочество интересовалась, когда может увидеть… свою матушку. Выражаются ли так? Уместно ли произносить «матушка»? У Чонвона нет третьего глаза на спине, но он принимает молчание Сону за благо. В конце концов, ему пока неизвестно ничего о мужчине напротив, последствиях — тоже. Доставлять проблемы королю и падать в грязь перво-наперво не хотелось бы. Но и нет обиды, злости. На деву с помутившимся рассудком и явной обидой, неприязнью к тем, кто намеревается её «исправить» или «вернуть в былое состояние», немыслимо держать зло. К тому же, принцесса находится под вечным давлением. Чонвону следовало бы получше узнать её. — Правда? — мужчина вот-вот проделает в Чонвоне дыру своим недоверием. — Отчего же у тебя кровь? Не смей лгать мне. — Неудачно пытался почесать щеку. Мне следует укоротить ногти, чтобы не ранить Её Высочество. Благодарю за беспокойство, но я не лгу. Интересно, а все ли находящиеся при власти высокие? Разумеется, никакой закономерности не бывает, но удобнее смотреть человеку в глаза не снизу вверх. Хуже, чем стоять с незнакомцем, — исключительно с Морином. Тот всё равно внушает больший благоговейный трепет. Хотя назвать безобидным мужчину напротив язык не повернётся. От него исходит мощная волна чего-то тягучего и тёмного, как его одеяния, а глаза — бездны. — Сону? — мужчина вопрошает с выжиданием, — Тебя обидели? Девушка странно ведёт головой и… озирается по сторонам с видом обиженного ребёнка. — Сону, — повторяет с нажимом, — не заставляй меня. Не заставлять делать что? Принцесса вдруг заводит руки за спину и делает выпад, будто собирается походить по комнате туда-сюда как госпожа, но в последний момент меняет решение. Жемчужные зубы цепляют нижнюю губу — игриво, непорочно. — Ты не разрешил мне гулять ночью. Не хочу тебе отвечать. «Но ты гуляла», — мысленно замечает Чонвон, оставаясь молчаливым. Любопытство разрывает изнутри так же, как боязнь, что принцесса обвинит его в чём-либо неподобающем по отношению к ней. Мужчина интересуется более миролюбиво: — Ты обижена на меня за это? — Может, если господин Нишимура сводит меня на рынок, эта госпожа смилуется и расскажет правду. «Сестра позволила себе в самом начале в приступе выказать неподобающие знаки внимания к господину Нишимуре. Инцидент был исчерпан». Чонвон не может заставить себя не взирать на того самого господина, не рассматривать его холодный лик. Как и не в силах уследить за мыслями, что уносятся, вероятно, в неверное русло. — Я всё сказал: никаких прогулок вне дворца. Поторопись, — разворачивается на пятках Нишимура и властно добавляет, — Не заставляй семью ждать. Завтракай и направляйся в покои своей матери. Хани и Аён уже там. Ему… позволительно? Вот так вот уходить? Почему ему дозволено разговаривать с принцессой в подобном тоне? Отчего стражники ушли, а не направили ему в грудь мечи, требуя извиниться перед Её Высочеством? У Сону и Морина есть средний брат (рождённый, однако, от первой жены) — но Чонвон отчётливо помнит описание внешности второго по старшинству сына почившего повелителя. Ким Сону не могла перепутать брата с кем-то, кто носил другую фамилию. «Высокий, крайне привлекательный стройный мужчина с глазами цвета высушенной травы и тёмно-русыми волосами. Мингун и Морин похожи — сходу понятно, что братья, пускай мать не общая», — это описание брата Мингуна. Мужчина с драконом на поясе и повелитель разные. — Ваше Высочество, а кто это был? — Чонвон старается держать голос непринужденным, но оплошность себе не позволяет. Надо быть внимательнее. Цель слуги: угодить, помочь. — Простите своего слугу за дерзость. Я недавно во дворце, поэтому не знаю всех… Сону либо обиженно, либо презрительно отворачивается. Но отвечает охотно: — Владыка-наместник Дирне — Нишимура Ники. С поры, как этот паршивый пёс поселился в Дирне, куда я переехала жить, мне многое стали запрещать, — неожиданно жалуется она. Наместник? Это может стать зацепкой на пути к истине. — Госпожа, — шикает Чонвон и косится на двери. Да, нежданные гости ушли, но мало ли, — Потише, умоляю. А если у вас возникнут неприятности? И тут Ким Сону кричит — запоздало, но зная, что её не услышит Ники, — кричит громко: — И что?! Кто мне будет указывать! Он? Так пусть попробует! Пусть-пусть-пусть!!! — топает босыми ногами и сжимает ладони в кулаки. — Не буду я есть на завтрак ваши питательные каши! Съем десять лимонных пирожных, чтобы меня вырвало на поганого муженька сестрицы! Чтобы братец Мингун нахохотался от души! И плюну в лицо Нишимуре, чтобы не запрещал мне отмечать праздники!!! Чонвон закусывает изнутри щёку, пытаясь сдержать улыбку сквозь ноющую боль в грудине: «Тебе давно приказывают, Высочество. Приказывают те, которые обязаны подчиняться».

***

Чонвон держится поодаль вместе с девушкой, одетой в типичное платье служанки, и не смеет поднимать голову. Но слушает внимательно, улавливает малейшие изменение в интонации и… всё-таки позволяет себе смотреть на королевскую семью. Да и когда ещё представится возможность увидеть вторую жену почившего повелителя, а вместе с тем официальную мать Сону? В дворцовых интригах, если таковые здесь существуют (да), Чонвон не силён и участвовать не желает. Его задача: помочь Ким Сону. А уж остальное — пустое, ибо распри, сплетни и козни всю жизнь ему чужды. Ян Чонвон был свободен от постоянного дома (хотя мог вернуться к матери и сестре спустя многие годы), обязательств перед кем-то, кого назвал бы любимым человеком, и привязанностей к одному месту. Случай с Её Высочеством — часть пути. — …Морин объявит перед всем народом, — женщина ласково убирает прядки со лба дочери, — Тебе следует нарядиться, невзирая на то, что ты не собираешься выходить на улицу, дорогая. И приведи в порядок волосы — они должны быть убраны. Таковы правила, моё солнышко, как и правило появиться на пиру. Совсем недолго, хорошо? Покажешься всем и мышкой отправишься к себе. Мать-королева (настоящее имя: Кидом), как назвала её Сону, видимо, позабыв про то, что полноценной королевой женщина являлась только при живом муже, для своего возраста была красива — с отличной фигурой и именно той статью. Девушки по бокам от неё, несомненно принадлежащие к королевской семье, всё равно меркли рядом с некогда первой госпожой. Впрочем, до тех пор, пока Его Величество не женат, так и есть. А глаза у матери-королевы цвета грозового неба и будто бы умело подведены чёрным (или ресницы настолько густые) — под этим взглядом Чонвон не раз становится объектом изучения. Словно женщина выискивает подвох, готовится отослать куда подальше. Чонвон никак не поймёт, какие чувства испытывает мать, но борется с желанием ляпнуть что-нибудь как лекарь. Ведь женщина общается с собственной дочерью, как с маленьким ребёнком; как с дурашкой, коей необходимо напоминать о важном. Это злит, ибо он верит: свобода выбора — лучшее. Как вылечить того, за кого всё решают? Кидом за столь недолгий срок произвела впечатление женщины властной, нетерпимой к чужим промахам и себялюбивой — истинная госпожа, если описывать кратко. Сону поела перед встречей с матерью мало, неохотно. В период трапезы она неотрывно глядела перед собой, сидя на ковре и не используя стол, или на запертый балкон. Поковырялась ложкой в каше и направилась обратно в постель. Если бы не пришедшая служанка (которая сейчас стоит рядом с Чонвоном), возможно, принцесса устроила бы истерику, когда новоиспеченный слуга попытался бы её растормошить. — Мне обязательно присутствовать, мама? — Обязательно. Собиратель душ замечает и то, как женщина отстраняет от себя дочь и вытягивает руки, увеличивая расстояние между ними. Аён — старшая сестра принцессы (сходство с Морином не заметить нельзя) — поджимает губы, глаза у неё влажные. В отличие от Хани: по крайней мере, она не фальшиво улыбалась и не сидела довольно далеко, пока Сону стояла на коленях и обнимала ноги главной госпожи. Тяжёлый вздох и кивок. Дева в белых одеждах, понурив голову, плетется к выходу из покоев родительницы. И лишь стоит Чонвону поспешить следом за Сону и служанкой, как в спину бросают: «Ты, Ян Чонвон, не уходи». Надо ли говорить, что подобное заставляет сильно нервничать? — В прошлый мой визит тебя здесь не было, — строго произносит женщина, и, даже сидя на тахте, она кажется устрашающей, демонически опасной, — Как ты попал во дворец? — Господин Сон Ханлим предложил мне работу. Мы встретились на постоялом дворе города Лун. Смею полагать, что господин увидел во мне что-то. Соврал не полностью. Чонвон почти не испытывает стыда. Ему бы скорее избавиться от пытки без касаний, вернуться бы к Сону и помочь той подготовиться к празднику. К счастью, женщина смилуется: — Ступай. Ложь — плохо, но Чонвон убеждает себя, что настолько невинная и не имеющая жутких последствий справедлива в данном случае, потому как куда важнее не позволять принцессе пребывать в смятении. Из беседы с матерью вроде бы нужно сделать вывод, что желание посещать пир невелико, но, находясь в своих покоях, Сону обещалась непременно повеселить старшего брата странным способом. Чонвон чувствует значительное облегчение, когда возвращается в обитель Сону и видит, что на постели разложены предложенные Её Высочеству вещи. Это не привычные траурные тряпки — которые, очевидно, по вкусу "треснувшей душе", — а серебряные одеяния и со вставками, напоминающими звезды. — Меня зовут Бомджу, — представляется Чонвону уже знакомая девушка-служанка — ей не больше семнадцати, — а затем обращается к Сону. — Разрешите откаланяться? Они остаются вдвоём, наступает тишина. Солнечные лучи ласково обводят лицо принцессы, ветер колышет длинные ухоженные волосы. Чонвон думает о Цяньси, неожиданной встрече на постоялом дворе с помощником владыки Шанью и недуге Сону. Впору давать руку на отсечение — чутьё опять начинает дёргать за нужные струны и твердит: «Не сломанная душа, раскрой свои глаза! Трещин нет». — Я могу заплести вам волосы. Хотите? — Заплести?.. — наполовину сонно переспрашивает Сону. — Да, чтобы матушка не гневалась на вас. Не бойтесь, я соберу пряди по бокам и сверху. (отчего она так сильно отпускает волосы? нынче «модно» держать волосы до середины спины и не ниже.) Может, не зря учитель Шим важно потирал подбородок, говоря, что главнее всего было оставаться человеком. Уметь проникаться людским горем, но не сгорать без остатка. Что значит жалкая царапина на щеке, когда есть шанс наладить отношения и вынудить человека довериться? Не дожидаясь ответа, но следя за чужой реакцией, Чонвон подходит к шкатулке, стоящей на прикроватной тумбочке. Удивляться некогда. Ну и что, что для наследной принцессы та чересчур простая и неброская? — Хорошо, давай. Чонвон ни разу в жизни не делал этого, зато смутно помнил, как мама заплетала сестру. Да и не раз замечал красивые причёски девушек, изучая причудливые узоры переплетения прядей, разглядывая ленты. — А у вас есть лента? — Белая только, но… — Что такое, Высочество? Она словно принимает важное решение, а затем, наконец, садится на постель — спиной к Чонвону. Сону довольно ёрзает на месте и заявляет: — Пусть Нишимура побесится, что я ношу белое, — и гаденько хихикает. — Пусть брызжет ядом, проклятый. Чтобы я его слушалась? Ха! Пальцы касаются шёлка волос — так приятно. — А почему он будет злиться?.. Значит, господин Нишимура отвечает за ваше благополучие. Присматривает за вами, пока вы живёте в Дирне, — догадывается младший. Немудрено, что вместе с должностью наместника на плечи ложится дополнительная ответственность. Вряд ли Морин позволил бы ненадёжному человеку править в городе от собственного имени, тем более не оставил бы любимую сестру кому попало. Но что-то Чонвона смущает. Продолжает подковыривать, обращать внимания. — Потому что белая лента — возмутительно и символизирует траур. Братец Мингун мне всё на свете простит, Морин пожурит наедине, хотя мне жаль его расстраивать… А Нишимура поделом — ничего со своими заветами лезть в чужой дом. — Вас не накажут? Сону смеётся: — И как же он меня сумеет наказать? — Мне показалось, утром он был зол. Вам точно… ничего не угрожает? Ответом служит лишь смех.

***

тогда.

Сону приваливается плечом к Мингуну и счастливо улыбается, грезя о светлом будущем, пока слуги подготавливают главный зал для пира. Служанки в льняных платьях несут большие подносы с холодными блюдами, кувшины с вином и приборы. Глядеть на них с возвышенности, то есть не спускаясь по трём ступеням, уже привычно. — Когда брат станет королём, мы же останемся близки, верно? Какая разница: разные матери или вовсе не имеете никакого родственного отношения друг к другу? Семья — не строго обозначенные кровью или браком люди, а близкие и самые верные. Из-за кого (и за кого) не жаль потерять последнее, включая собственную жизнь. Ким Сону вырвала бы голыми руками сердце и душу бы отдала за братьев, сестриц Аён и Хани, родственницу по побочной линии — Мидори. За остальных, конечно, тоже, но эти люди (не считая отца и королевы-матери) по-настоящему особенные. Ким Сону горда называться сестрой таких благородных и воспитанных мужей, равняться на них. С детства советники и учителя говорили, что ей не обязательно учиться обращаться с мечом, изучать военное дело и интересоваться оружием, а лучше бы читать книги и заниматься музыкой, как сёстры. Ей попросту были ни к чему мальчишечьи занятия, но. Существовал закон: никто не мог запретить женщине (будь то сестра, мать или тётя действующего повелителя) стать наместницей в одном и городов за неимением мужчины в роду, способного данную должность занять. Корона не нужна — да и кто бы её позволил взять, коли есть Морин и Мингун? Зато нужна верность. Для наместника-женщины важно лишь не падать лицом в грязь, помогать людям и быть достойной называться тем, кем являешься от рождения. Любимой дочерью короля. — А ты бы где хотела обосноваться? — спрашивает Мингун. — Желаю знать, куда мне готовиться переезжать в будущем. — О, — только и способна вымолвить Сону. Значит, Мингун предоставляет выбор?.. Решение всегда принимает Его Величество и никто иной, но они втроём близки, поэтому не остаётся сомнений, что желания учтутся. Зря злые языки болтают, мол, невозможно отделять власть от семейных уз и уметь сохранять тёплые отношения. А у них возможно. Сону всегда была близка со старшими братьями по-особенному. Слава всем существующим Богам, что вражды и извечных соревнований среди них не было. Да и какое там, когда между старшими и Сону почти десять лет разницы, а она сама — дева? Зато Морин и Мингун отличались тем, что второй по старшинству был сосредоточен на совершенствовании самого себя: охота, стрельба из лука и коллекционирование всяких безделушек. Будто бы заранее Мингун подготавливал отца-повелителя не только словами, но и действиями: «Смотри, как Морин отлично справляется, а мы — я и подрастающая Сону — всегда поможем ему мечом или советом. Будем стоять по обе стороны от него и, если придётся, подхватим в трудное время и не позволим упасть». Мингун глухо смеётся и продолжает глядеть на служанок, сложив руки под грудью. Наверное, Сону ещё очень юна, чтобы мгновенно собираться с мыслями и держать нечитаемую маску, когда та трещит по швам от расплывающейся в груди нежности. Как же она любит свою семью. Свою страну. Людей, проживающих в Шанью. Разве может быть плохой любовь? — Я бы хотела быть наместницей в Дирне. Там до безумия красиво, я обожаю сад и реку, — наконец, признаётся она. — Значит, будешь, — заявляет Мингун. — А ты? Ты разве любишь сырость и воду? Мингун выгибает бровь и улыбается. — Не перекладывай с моей больной головы на свою здоровую. Тем более, наше сияющее солнце, мне морской воздух пойдёт на пользу, а ты сиди в своем прекрасном саду. Собирай цветы и лови бабочек. Немного поразмыслив, Сону удовлетворительно кивает и позволяет брату потрепать себя по пушистым волосам. Надо бы, наверное, попросить слугу (который весьма недурно обращался с ножницами) подстричь чёлку и немного убрать длину сзади. Ким терпеть ненавидит, когда в жару пряди слипаются, а голова жутко потеет. Завтра вечером приедут дорогие гости из Фосу. Отец говорит, что в будущем разумно породниться с кем-то из них, и Сону надеется не выступить разменной монетой. Разумеется, каждый указ отца-повелителя не подлежит обсуждению и исполняется незамедлительно. Но ничуть не радует перспектива выйти замуж. (пожалуйста, нет.) Сону мутит от одной мысли статься несчастной и сделать несчастным юношу, что отдадут ей в мужья. Она постарается быть отличной женой — заботливой, внимательной и готовой всегда выслушать. Но никак не ложиться в одну постель, заниматься… любовью. К чему, если любви настоящей между ними и не возникнет, а лишь уважение? — Что с тобой, Сону? — как сквозь толщу воды доносится голос брата. По обыкновению, прохладная ладонь ложится на лоб. — Ничего, я в порядке. — Уверена? Сону ни в чём не уверена последние два месяца. Ей очень-очень хочется вернуться в собственные покои или же пойти в подземелье к Цяньси. Скорее всего, товарищ снова любуется своей коллекцией оружия, раскладывает мечи, точит лезвия. Если Цяньси на стрельбище, то не имеет значения — на улицу бы проветриться и отвлечься. — Да, разумеется. Я найду Цяньси, хорошо? Мингун прищуривается. — Похоже, вы стали ещё ближе, чем раньше. Я знал, что вашей дружбе не помешают годы в разлуке. — Цяньси отлично владеет мечом, — хвалит юношу Сону без всяких стеснений. Упорству И оставалось позавидовать, потому что его не обучали лучшие мастера, как королевских детей. — Но он не лучше тебя, — замечает брат и смотрит пристально. — Надеюсь, мне никогда не придётся использовать свои умения вне шутливых боёв на спор. Я не желаю убивать людей. Сону не успевает отыскать друга, потому как сестра в сопровождении служанки в прямом смысле подхватывает её под руку и тащит в свои покои. Аён обожает всевозможные приёмы, старается каждый раз выделиться причёской и/или платьем, показать безупречные манеры. Неудивительно, что сестре нужен совет — это стало чем-то само собой разумеющимся. Аён была старше на полтора года, однако она не всегда вела себя, как старшая сестра, которая постоянно поучала. Может, потому что вопреки милому личику, изрядно отличающемуся от мужественных и «острых» лиц братьев и отца, Сону умела брать ответственность, поступать по-взрослому. Может, потому что разница всё-таки небольшая. — Я разрываюсь между алым и угольным. — Красный — не наш цвет, а чёрный слишком мрачный, — говорит Сону, ещё и не глядя на платья. Аён часто присылали в подарок украшения, ткани. Отправителями могли быть родственники из побочной ветви, тётя и дядя, уважаемые чиновники (те, кто не опасался недостаточно дорогим и великолепным подарком оскорбить госпожу и поставить на кон свою жизнь) или в редких случаях — члены другой династии. Разумеется, с кем государство имело тёплые или нейтральные отношения. Ким Сону подарки любила, но была к ним придирчива до жути. На постели разложены пять разных нарядов. Сону сходу вспоминает строгое лицо матери, её голос буквально звучит в голове: «Настоящая госпожа не позволяет себе оставлять покои в таком виде. Это бесстыжее поведение — недостойно дочери Его Величества!». Наряд цвета мерцающих звёзд, оттенка любимых маминых роз в саду и морской волны — очевидно, эти Аён отмела. Желает показаться именно в том, что ей подарили? Неужели кто-то действительно важный? Если Сону не ошибалась, в последний раз дары были направлены именно из Фосу. Из другого государства. Сону трёт алую ткань между большим и указательным пальцами, разглядывает едва заметный узор. Ткань расшита серебряными нитями — работа кропотливая. В глаза бросается вышивка на поясе, чем-то напоминающая изображения гор, а подобные техники и рисунки считались отличающейся чертой людей с востока — горы, драконы и ветки сакуры. Красное платье привлечёт много внимания — правда. И, хотя пояс угольного расшит золотом, тьма не сравнится с алым закатом. К тому же, чёрный никогда не нравился Сону, как и белый в больших количествах. Как смерть и траур — чего хорошего? — Надень вот это, — указывает на алое — и служанка сразу забирает его, чтобы повесить и подготовить для Аён. — Спасибо, Сону-я. Младшая чуть заметно хмурится и делится мыслями: — Я переживаю, как отреагирует отец и мама. Ты уверена, что нужно демонстрировать это?.. Не будет ли чересчур? Не общение наедине, а открытый жест. Демонстрация. Принять платье от династии Нишимура. — Перестань, — Аён шутливо хлопает по плечу, — ты донельзя серьёзна. Перестань так настороженно принимать людей из Фосу: нет ни единой причины относиться к ним предвзято. А вот ты уже надула свои щёчки… — Я вовсе не отношусь к ним предвзято. Просто волнуюсь, что тебе достанется от матушки. Для дев вне брака существуют правила поведения, и твой жест могут неправильно понять. — В самом деле? Ты-то не предвзята? Кому из нас не по нраву пришлось ожерелье? Сону фыркает и уподобляется Цяньси, который с недавних пор постоянно складывает руки под грудью и поднимает подбородок: — Вздор. Гематитовое ожерелье, причём почти вплотную смыкающееся на горле, — к чему? У Сону тонкая шея, да. Но подобного рода внимание разумно воспринимать за личное оскорбление. Украшения, как правило, дарят из глубокого уважения или восхищения красотой, разве нет? Сону знает о своей привлекательности. Однако ассоциация с каким-то… ошейником. Вдвойне жутко. Это — неправильное выражение почтения, если злых намерений у отправителя нет. Плохо, что гонцы никогда не отчитываются, а кто конкретно и кому подбирал вещь. В первую очередь, мужчину красят поступки, после — остальное. Да и если бы вместо ожерелья оказалась брошь, впечатления были бы иные. — Нет, Сону-я, тебе. В письме было ясно сказано, что подарки предназначались для всех детей нашего светлого отца-повелителя. — Глупый подарок. И я не люблю черноту, — закусив нижнюю губу, робко добавляет, — разве что ночное небо. «В чёрном приходят палачи. В чёрное облачаются самые свирепые и безжалостные воины, которые не боятся стоять в первых рядах и убивать всех — стариков, женщин, детей. На такой ткани ведь не заметны следы крови», — проговаривает про себя. Сону не хотела бы, чтобы Мидори, драгоценная Аён или Хани связывали свою судьбу с кем-то из Фосу. Несомненно, люди с востока были хороши собой и образованы, но стоило вспомнить тех, с кем удалось познакомиться, как возникали смешанные ощущения. Она и сама не знала, почему так происходило и в чём была истинная причина, если Его Величество и владыка Фосу в последние несколько лет особенно сблизились. Поэтому, очевидно, политический брак стал бы символом укрепления отношений. Да хоть и между побочными ветвями двух династий. Невольно представив себе ожерелье, Сону ёжится и морщит носик. Братья посмеялись, предположив, что, должно быть, произошла какая-то нелепая ошибка, и не стоило принимать к сердцу. Другие, если и знали о подарке, не придали тому никакого значения. — И сколько приедет людей от Нишимуры? — Вместе с сопровождающими, по-моему, человек пятьдесят. А что такое? — сестра обхватывает за предплечье и нарочито томным голосом продолжает. — По кому-то соскучилась или кого-то не желаешь видеть? Ох, если бы. Сону не в состоянии была не беспокоиться, когда речь заходила о гостях издалека. Волнение окутывало, невзирая на то, что новые знакомства и рассказанные истории всегда оставляли неизгладимое впечатление, увлекали. Хани и Аён давно взрослые девушки, которым пора выходить замуж и рожать детей. Если обычно молчаливая и гордая Хани предпочитала не обсуждать подобное, вторая сестра с радостью делилась фантазиями касательно церемонии замужества, оттенка и украшений свадебного наряда. Сону тоже нравилось представлять Аён счастливой и под руку непременно с лучшим мужчиной, ведь по-другому нельзя. Любимая сестра заслуживает достойного человека, с которым пойдёт по жизни, и счастья. Сону же хотела стать наместницей и помогать брату, как и условилась с Мингуном. Но брак до этого времени помешал бы занять выгодное политическое положение, ибо в противном случае (если муж — недостойный человек) супруг рисковал стать препятствием на пути к мечте. — Всё, я ухожу. — Куда же ты? — притворно сокрушается Аён. — Оставишь сестру в одиночестве, чтобы она сама подбирала заколки? — Ухожу к Цяньси, а в тебя — верю!

***

Сону не позволяла себе пить много вина, потому как помнила наставления метящего в советники служащего при дворе — Шим Джеюна. Молодой мужчина никогда не докучал своим мнением, не пытался читать нотации, как и не пытался отчаянно понравиться или подстроиться под влиятельную госпожу — это подкупало. Зато он давал дельные советы. Сегодня зал полон гостей, все столы забиты. Сону любит танцевать, но не со всеми — поэтому отплясывает дважды со вторым старшим братом. И всё равно спустя пару часов шумного празднования с музыкой, начинающей доставлять дискомфорт и сдавливать виски, не может не поддаться жажде поскорее покинуть зал. Сад Солнечного дворца огромен. Сону вообще не помнила собственное детство лет до пяти-шести, но в памяти отложилось первое впечатление от увиденной красоты. Тем летом погода была капризна — то умеренная температура, то дикая жара и грозы с ливнями. И вот после ночного буйства стихии, когда на листиках удавалось рассмотреть крупные капли дождя, а промочить ноги особого труда не составляло, она впервые увидела сад. С тех пор сад — любимое место, где хочется отдохнуть. Она пользуется тем, что многие едва сидят от хмеля, кто-то весело танцует, а Его Величество и король Фосу болтают как закадычные друзья. Сону подходит к матери и интересуется, можно ли отойти на четверть часа и не обидеть дорогих гостей. Неприятности Сону не нужны, как и не нужно порочить своё доброе имя и ставить родных в неудобное положение. — Иди, раз хочется. Не забудь, кто ты, — немного раздражённо бросает королева и демонстративно отворачивается. Она обязана смотреть на гостей и участвовать в беседах, а не отвлекаться. У Ким Кидом есть характер, а не жалкое подобие — есть стержень. Мама вела себя как настоящая госпожа, которая была способна за себя постоять, способна защищать и излучала силу. Отец-повелитель общался с ней на равных, никогда не принижал в пылу ссоры (прилюдно — точно нет) и оставался тактичен. Внешняя холодность матери окупалась ласковыми прикосновениями, искренними улыбками и словами. Мама называла Сону «моё солнышко». Наверно, из-за еле заметных веснушек, что появлялись на лице, когда весна брала бразды правления. Обрадованная и воодушевлённая, конечно, она спешит прочь из зала, но не переходит на бег, чтобы не привлекать внимания. В длинном коридоре Сону сталкивается с Борой — служанкой, что соглашается приносить ей пирожные после окончания ужина. Девушка сильно рискует в такие моменты, ведь королеве, узнай она, сильно не понравится нарушение негласных правил. Боре двадцать семь лет. Она красива, но по сравнению со многими служанками уже… стара. Насколько Сону знала, её предлагали выдать замуж не раз и не два, но молодая женщина (или девушка — кем её верно считать, если, по своему мнению, не видишь никаких признаков треклятой «старости»?) неизменно отказывалась. Теперь у неё было два пути: до конца дней служить здесь или уйти, начиная всё с чистого листа за пределами Солнечного дворца. Сону обхватывает Бору за тонкое запястье и ловит красивую улыбку. В шутку наследница могла называть столь близкую служанку «сестрица» и разговаривать с ней расслабленно. Сколько себя помнила Сону, Бора была во дворце и помогала, потому что желала сама, а не в попытке угодить и выторговать что-нибудь. — А где Цяньси? Я что-то не видела его на приёме, но приглашала лично, — Сону задаёт мучавший вопрос и начинает беспокоиться пуще прежнего. Веселье в главном зале позволило выбросить плохие мысли из головы, но те возвращались обратно. — Полагаю, на стрельбище. Я видела, как он и другие обучающиеся направлялись в ту сторону. — Бора? — Да, Высочество? Сону сжимает и разжимает пальцы, чтобы, наконец, произнести: — На кухне точно останутся нетронутые блюда. Поешьте все, хорошо? Повара, ты, другие девушки… И смотрителя за порядком Ханхиля позовите, чтобы не гневался на вас. — Ваше Высочество… — Не надо! — Сону перебивает, потому что не желает слушать отговорки. Так будет честно, по-справедливости. — Если что — я разрешила. Вы тоже заслужили праздник! Ким разворачивается и быстро уходит в нужном направлении. Если Цяньси опять отчего-то не захотел проводить время с уважаемыми людьми (его отсутствие никто не заметил, зато заметила Сону!), надо было выяснить причину. Пока не занявшая пост наместницы или не повзрослевшая до той степени, чтобы отец и матушка считали талантливой, но не наученной жизнью девой, Сону не могла своевольничать. Не могла открыто выказывать расположение к друзьям и людям, которые просто были ей симпатичны. И Цяньси из-за благородного происхождения ещё более-менее «допускался» в круг общения, знал Сону с детства, поэтому не было ничего предосудительного в приглашении на пир. Или Цяньси оскорбился? Может, из-за ребят не захотел приходить или надумал себе чего-нибудь плохого? Желающие стать личными охранниками должны обучаться с детства — и это не люди с улицы. Цяньси дядя-военный в восьмилетнем возрасте забрал из столицы в Цонху, чтобы там тренировать и заодно присматривать за растущим племянником. Вернулся бывший друг (и верится, что нынешний) полгода назад, но пропасть в виде десятилетия разлуки сильно мешала. А были другие. Начальник стражи периодически лично отбирал среди юнцов — из военных корпусов, детей мелких чиновников и прочих, — лучших и рекомендовал на службу напрямую королю. Отобранные жили при дворе, усиленно тренировались и постепенно нарабатывали репутацию, дабы соответствовать грядущей должности и амбициозно метить выше. После Цяньси приехали ещё шестеро. Сону до сих пор не знала имён всех, но отлично помнила лица и подмечала особенные стили движения в бою, мимику. Так как И Цяньси являлся лидером, в затылок ему дышал разве что старший племянник мастера над законами — Пак Сонхун. Многие даже находили между ними схожесть: оба не очень-то общительные, говорят мало и по делу. Но на этом сходства заканчивались, потому что Сонхун умел порой удачно поддержать разговор и пошутить, а Цяньси оставался сдержанным и умел безупречно язвить. Сонхун не казался высокомерным, презрительным; но не знающие Цяньси люди могли счесть его именно таким. На выделенном под тренировки месте не пусто. Горит огонь в специальных массивных чашах, расположенных будто бы как стены или своего рода ограждения. На полигоне относительно светло, но из лука не постреляешь. Начинать бой опрометчиво. Оказавшись снаружи, Сону замечает три силуэта. Два человека сидят на брёвнах — к ней спиной, а один стоит. В последнем легко узнаваем И Цяньси. Сону неустанно поражалась, как после битвы и многочисленных тренировок друг оставался самым ухоженным и приятным на вид. Короткие волосы никогда не стояли клочками, одежда была более-менее чистой практически при любых обстоятельствах, а зашить дыру для него не считалось проблемой. — …Слухи о том, что скоро заключат брак. Дочери Его Величества взрослые, — говорящий — один из тех безымянных учеников начальника королевской стражи. — По-вашему, какая самая красивая? Сону не останавливается на довольно приличном расстоянии и прекрасно понимает, что подслушивать невежливо. Как и вдвойне невежливо обсуждать её и сестёр: если беседа зайдёт не в то русло, Сону сумеет пристыдить. — Меня это не интересует, — цокает языком Цяньси и отворачивается, демонстрируя всем, что говорит правду. И тут взгляды встречаются. Лицо друга трудно разглядеть с такого расстояния — света мало. Но Цяньси почему-то молчит и, разминая плечи, отворачивается. Позволяет решить принцессе самой: прекратить или нет. — Я не могу оценивать их, — качает головой Сонхун, — потому что не знаю достаточно хорошо, чтобы судить. — А кого «достаточно»? Самое неожиданное, что ответ на чётко поставленный вопрос звучит отнюдь не однобоко и не беспристрастно: — Её Высочество Ким Сону светла и прекрасна, её поступки чисты, а умения поистине поражают. Оглушающая тишина длится считанные секунды, а после молодой человек, начавший беседу, заливисто смеётся. Сону даже становится обидно: ибо чего тут может быть смешного? Зачем хохотать? Хотя, не то чтобы услышанное её трогает.

(братец Морин тайно от всех называл её самой красивой девой поколения.)

Однажды Сону случайно услышала на рынке одну фразу — жестокую, но красивую: «Однажды бабочки останутся только в твоей груди. Мёртвые. Потому что они попытаются выбраться из твоего живота, ослеплённая ты дурнушка, когда любовь умрёт, — и умрут сами». Ким Сону ни в кого не была влюблена.