Let 'em sing

тогда.

— Ваше Высочество, — доносится позади, и Сону оборачивается. Видеть Пак Сонхуна странно. Племянника Пак Чевона — одного из капитанов — он показывает успехи в ратном мастерстве и достаточно образован для того, чтобы позднее остаться в качестве дворцового стража отнюдь не средней руки. К тому же, внешность его весьма приятна глазу: большие карие глаза, россыпь родинок на бледном лице. Может, его приставят к кому-то из «побочной» ветви или сделают хранителем чьих-нибудь покоев? — Да? Сонхун находится буквально в десяти шагах, но сокращает дистанцию лёгким бегом и, наконец, замирает на расстоянии пары метров. На расстоянии, к слову, идеальном. Почтительном. Это подкупает. Ибо пусть прозвучит жестоко, зато правдиво: «Потому что население страны принято относить к рабам членов династии, король — властелин над всеми, но раб короны, что приносит головную боль. Каждому своё». Шим Джеюн рассуждает о подобном иногда до горечи просто — и это его сила. Он точно займёт важную должность с течением лет, хотя в свои двадцать три кажется более зрелым лишь циничным юношей, способным разгребать архивы. Якобы беспечным юнцом и не вкусившим жизнь. Но за беспечностью хранится многое: понимание истины. У каждого своё место, и каждый место своё должен знать. — Ваше Высочество, вы ведь любите персики? Что? Сону растерянно моргает. Какое превеликое счастье, что в коридоре первого этажа ни души. Разумеется, северная часть дворца никогда и не считалась очень проходимой, потому как самое важное было расположено в южной и западной частях. Но меньше всего на свете Сону желала бы, чтобы появились свидетели столь странного действа. Пак Чевон хорошо знаком правящей семье — отцу и матушке. Пак Сонхун хорошо знаком И Цяньси ввиду соученичества. Едва ли не преемственность поколений, не так ли? — Люблю. — Возьмите, пожалуйста, — и протягивает руку. — Брат И упоминал, что вам по нраву именно такие. До этого момента Сонхун держал руки за спиной, поэтому Сону не придала никакого значения данной позе. А сейчас на широкой ладони молодого человека красовался один небольшой, но на вид сочный и вкусный персик. Пусть в волосах Пака не трудно разглядеть крупицы песка после рукопашных сражений, в которых с высокой вероятностью одерживает победу Цяньси, а в воздухе витает горький запах пыли и пота. Пусть любая из сестёр, если бы не преисполнилась отвращением, то ответила бы хлестко на предложение вкусить плод. Ким Сону не хочет сейчас отвечать на доброту унижением. Словом убивают и спасают. Словом ведут за собой завоёвывать города и уберегают от фатальных ошибок. …Поколебавшись, она с благодарностью забирает плод и откусывает ровно половину, чудом не задевая зубами косточку. Сок едва не стекает по уголкам губ, но юркий язык быстро расправляется с проблемой. Мама бы ужаснулась, указывая на полное отсутствие манер. Только ей было безоговорочно плевать — всё потому, что Цяньси знал о персиках. Именно об этом сорте. Как и прекрасно знал, насколько Сону обожала вкушать и с ветки, минуя всякий стыд и правила. — Благодарю. Сону знает своё место и место подчинённых. Но так же знает, насколько важно оставаться человеком и не забираться на вершину — наверху, как правило, жутко одиноко. — Этого ничтожного не за что благодарить. — Ты товарищ Цяньси — значит, можешь однажды и мне стать другом. Не называй себя ничтожным в моём присутствии. Я этого не люблю. «Потому что Цяньси для меня — близкий человек, а не раб». — «Другом»? — Да, — она не закапывается во лжи, и не испытывает стыда за сказанное. Так или иначе, но самый старший брат крепко дружит с таким же своим подчинённым, каким является для неё Цяньси. С сонхуновых губ срывается какой-то непонятный смешок. — Выше Высочество, простите, — качает головой Сонхун и в нелепом жесте кладёт свободную ладонь на лоб, — Я никогда не сумею стать вашим другом. Не сочтите за оскорбление и простите мне мою дерзость. Что же, так тому и бывать. Сону равнодушно пожимает плечами и уходит в сторону тренировочных полей в соответствующем «мужском» облачении.

***

Сону думает, что дни тянутся вечностью, когда у них гостит повелитель Фосу и его ближайшие родственники. Жену тот не взял, зато двух взрослых детей — да. Правда, предусмотрительно оставив самого старшего ребёнка — сына — главным в столице своего государства. Как раз, чтобы тот ненадолго получил возможность управлять страной самостоятельно и понять, что такое быть владыкой. Сону вовсе не против гостей, тем более — тех, которые не приносят беды. Отцу нравится общаться с кем-то полностью на равных, сёстрам — постоянно таскаться с шестнадцатилетней Нишимура Каори. Девушки легко нашли темы для разговоров и наверняка перемыли косточки всем известным женщинам. А с ровесником братьев — Нишимура Ники — Сону ни разу не разговаривала наедине и не горела желанием. Не потому что Ники казался немного человеком пугающим, вынуждающим испытывать нервозность, а потому что не хотела. И приятно, когда вот здесь чувства были вроде как взаимны. Сону целенаправленно не собирала сплетни, но любила новости. Для наследницы важно было быть в курсе событий и запоминать мельчайшие детали, которые на первый взгляд воспринимались, как абсолютно бесполезные. Кто знает, а что ожидает впереди? Однако про второго отпрыска короля Фусо выяснила невольно многое, отчего ещё сильнее насторожилась. Кто в здравом уме откажется от любых претензий на трон и возьмёт на себя обет безбрачия, как военный на службе у собственного брата? Неужели кто-то способен принять столь важное решение по достижению семнадцати лет и не высказать ни толики сожаления, уповая на горячую кровь и «ошибка молодости»? Если подумать, Ники недурен собой и не имеет внешне никаких… отклонений. Но вдруг он евнух или вроде того? Что, если в детстве он переболел той жуткой болезнью, после которой мальчики становились теми несчастными, кто не имел физических возможностей для продолжения рода? Страдал мужским бессилием? Сону отмахивается от этих мыслей и старается целиком погрузиться в чтение. Джеюн последовал за советником Чу в Дирне, но перед отъездом поделился впечатлениями от недавно прочитанной очень старой книги. Судя по краткому пересказу, главному герою постоянно не везло, так что в процессе повествования раскрывались причины данного невезения и, разумеется, встреча с врагом в неожиданном месте. В прелестном саду. Только вот почему-то думается, что чудовище совсем не то, каким представляется. Вдруг он — отражение героя? Истинное воплощение, прячущееся за маской и убедившее себя в том, что чудовищем-то и не является? Стук в дверь. Сону оставляет закладку и, вздохнув, кричит «войдите». — Ваше Высочество, — кланяется Ринджин и смиренно выжидает, не поднимая глаз. Девушка не приставлена к кому-то конкретному, а, скорее, зачастую выступает в качестве посыльной: обычная служанка. — Говори. — Вам послание. Разрешите передать? От кого? Сону хмурит брови, ведь становится очевидным, что оно на бумаге, — это двойне настораживает. Родственники подобным не промышляли, а больше и некому — с чего бы вдруг? Морин вёл переписки с такими же будущими правителями государств. Мингун теоретически мог бы от скуки набросать пару строк, но не для сестры. Скорее, явился бы сам. — Ты читала? — спрашивает Сону, невзирая на веру в то, что Ринджин поступает честно. Шустрая девушка изредка бывает растерянной, но никогда не суёт нос не в свои дела. — Нет, госпожа. — Хорошо, давай сюда. Служанка передаёт аккуратный маленький свиток. Поначалу Сону не вчитывается в строки, а занимается фактически тратой времени — изучает почерк. Буквы в ровную линию, но не мелкие и уж тем более не с безукоризненно плавными изгибами. Опять ступор: такого ни разу не видела.       «прошу её высочество составить мне компанию в мраморном павильоне. уверен, сумею разбавить вашу скуку игрой в вэйци», — гласит послание. Ни подписи, ни имени того, кому предназначается таинственная просьба последовать в Мраморный павильон. Там либо читают в уединении с природой, либо играют в настольные игры, проводя философские беседы. Ну и зачем? — Кто тебе передал записку? Ринджин начинает откровенно мяться. Ещё немного и по вискам потечёт пот, потому что и через платье заметно, что её ноги едва держат. Реакция постоянно весёлой и лёгкой в общении служанки остаётся непонятной. Заикаясь, девушка произносит: — Мне велели молчать. — Ты надо мной издеваешься? — мрачнеет Сону. — Нет! Ваше Высочество, конечно же нет! — Ринджин падает на колени, чем по-настоящему пугает. Как можно не опасаться, когда служанка впервые находится в подобном положении и вот-вот заплачет? — Если пожелаете, я сожгу записку, а ему отвечу, что потеряла её. Умоляю, не заставляйте меня произносить его имя. Ему? Его? Одолевают смутные сомнения касательно степени бреда всего того, что лезет картинками в голову. На самом деле, мерзкий червячок сомнений и интереса питается вдоволь. Вестись на провокации глупо. Сону — не впечатлительная госпожа, что трясётся над каждым своим вдохом и движением. Не зря отец с гордостью (пусть и пьяным) рассказывал повелителю Фосу, как гордится сыновьями и дочерью. — Хорошо, я пойду, — поднимается со стула и поправляет платье, — Посмотрим, кто своим видом пугает наших людей. Сону делает пару шагов к двери, но крепкая хватка за ткань на юбке останавливает. Поначалу она даже не понимает, что происходит и почему почти не в состоянии пошевелиться. — Госпожа! Подождите! — Ну что? — устало выдыхает она и снисходительно улыбается. Ринджин перенервничала из-за обилия незнакомых людей и кого-то, кто не стесняется пользоваться своим положением? Надо бы ей успокоиться и понять: Сону за слугу заступиться не постыдно перед кем угодно. — Он не… Не причинит вам вреда, клянусь. Я никогда бы не стала делать что-то, что могло причинить вам вред. Да, Сону знает.

***

В Мраморном павильоне ни души. Сону идёт уверенно, но за длинными рукавами плохо видно, что ладони её сжаты в кулаки, а внутри бушует ураган. Подобные игры всерьёз раздражают — это неуважение, как бы искусно оно ни было приправлено ладно написанным на бумаге. Впору незнакомцу так зазывать на свидания сельских девиц. И всё же Ким Сону здесь. Доходит до самой живописной части павильона, откуда открывается великолепный вид на небольшое озеро, и замирает. Лишь ведомая каким-то шестым чувством, оборачивается, чтобы в следующую секунду увидеть высокую фигуру в чёрном. Увидеть и не выказать ни грамма испуга, разве что сделать шаг назад и нахмуриться. Нишимура Ники. Интересно, а он и в жуткую жару носит исключительно чёрное? Тёмно-красный, напоминающий знатно пропитавшуюся в крови ткань, пояс является единственным относительно светлым пятном. Впрочем, под цвет алым губам сына повелителя Фосу подходит до одури. — Значит, это вы. — Я, — спокойно отвечает Нишимура и жестом предлагает сесть за игральный стол. Сону переполнена возмущением, однако вовремя вспоминает хладнокровие матери и стальную выдержку братьев. У Сону нет преимущества в возрасте, да и ссориться с членами других королевских семей негоже, ведь иначе то может повлиять на политические отношения. Зато у неё есть весьма веская причина злиться как минимум из-за напуганной Ринджин. Мрамор со стороны, где усаживается Сону, немного нагрелся от солнца; там, где Ники, — нет. И с каким-то больным удовольствием девушка заключает, что попытка Нишимуры сгладить данным образом углы и якобы «непреднамеренно» отдать пригретое место изначально провальная. Никакой жалости. Наверное, чувство собственного достоинства, треклятая гордость — не полностью благо. Сону не была брезгливой, не считала людей ниже по статусу никчёмными или недостойными чего-то, но знала себе цену и не обходилась полумерами. Дашь слабину сейчас и фактически позволишь потакать чужим прихотям, как вскоре заметишь: они вытирают о тебя ноги. — Позвольте поинтересоваться, с каких пор беспочвенное запугивание шаньюйских слуг стало дозволено? — Сону играть не хочет и не будет. — А я кого-то запугал? — Когда девушка чуть ли не рыдает и бросается мне в ноги, — да, — изо рта вылетает предательское. — Как вы спите ночами? Со своим-то характером и манерами? Получилось ли пристыдить собеседника? Привести в неудобное положение и узреть толику каких-либо других эмоций? Нет. Нишимура смотрит нечитаемо, чуть прищурившись, и долго молчит. Сону рассматривает его лицо особенно пристально в ответ, чтобы доказать и лишний раз показать, с кем тот имеет дело. — Мило, — просто говорит он, — А спится мне замечательно, разве что половина кровати пуста. Досадное упущение, которое я стремлюсь исправить. Если бы Сону была факелом, зажглась бы от одного слова; если бы была тихим озером, волной бы затопила берег. Сомнений не оставалось: Нишимура Ники вполне мог быть тем, кто направил в качестве подарка (и скрытого оскорбления) гематитовое ожерелье. — Что вы этим хотите сказать? — Прошу прощения, неправильно выразился… Ты милая, когда пытаешься казаться грозной. И у меня в мыслях не было тебя пугать. — Разговаривайте со мной уважительно, — вскипает Сону, — мы не родственники и не друзья. Ники кивает, чтобы после добить: — Но можем ими стать, Сону-я. Что? Неужели одну из сестёр выдадут замуж за брата Ники? Нишимура бессовестно пользуется её замешательством и упирается локтями в стол. Улыбается. Впервые удаётся наблюдать на чужом лице не усмешку или каменное выражение, а самую что ни на есть широкую улыбку. Сону чувствует, как по спине стекает капелька пота, а тело сотрясает неконтролируемая дрожь. Чудом ей удаётся собрать по крупицам волю и вскинуть подбородок, чтобы столкнуться с тёмными, практически чёрными глазами. Чтобы недрогнувшим голосом чётко и с вызовом вымолвить: — Когда породнимся, тогда и поговорим. Впрочем, — с (почти) наигранной издёвкой бросает следом Сону, — уважения заслужит муж сестры, а не его брат. И я постараюсь сделать всё, чтобы как можно реже встречаться с некоторыми. — Ты что, — пауза, — меня ненавидишь? Какова причина, позволь узнать? Виски сдавливает. Если это не издевательство, то Сону не понимает, что это такое. Вдох-выдох. Силы вдруг покидают колотящееся в едва ли не припадке тело, внутри становится очень пусто. Сону много чего хочет в данную минуту, но сильнее — пойти к Цяньси и помолчать рядышком. — Ненависть — сильное чувство, поэтому заслуживает её не каждый, — устало произносит Ким и поднимается, — Незачем отправлять мне записки и дарить отвратительные ожерелья, напоминающие ошейник. Не хватает веселья — заведите щенка, но в вашем случае мне будет жаль животное. Сону даже не смотрит на него. Зато ответ гостя невозможно не услышать: — Ошейник, — мрачно повторяет он, — Значит, вот как… — До свидания, господин Нишимура. Ваши игры мне ни к чему.

***

— Отчего так? — Что, госпожа? Сону нравится общество Джеюна больше и больше. Нравится конкретно то, что он внимает её просьбам не как слуга или близкий товарищ — скорее, как наставник. Ибо иногда хочется слышать из уст не членов семьи собственное имя, спускаться с пьедестала на землю. Только рассказать об инциденте с Нишимурой не решается. Из-за сомнений. Может, она была неправа? Не стоило быть столь резкой? Нет, это он не имел права вызывать непонятно зачем любимую дочь повелителя в сад — так и плодятся неуместные слухи. Мужчине многое простительно, а репутацию женщины запятнать гораздо легче. — Отчего главный герой оказался чудовищем? — Сону сидит на пристани и болтает ногами, касаясь водной глади, — Я прочитала ту книгу почти до конца, но потом передумала продолжать. Как добрый и праведный человек превратился в то, с чем боролся? Сандалии лежат рядышком — по левую руку. С собеседник стоит по правую. Джеюн привычно прижимает к груди тетрадь в кожаном переплёте, куда записывает важные моменты. Говорит, память короткая, но Сону ему не верит и не собирается. Проблемы с памятью для того, чьи умения и знания хвалит даже советник Хон с превеликой гримасой недовольства? Звучит как хорошая шутка. Хон подавится, но льстить или завышать умения кого-либо не станет; поэтому отец-повелитель ценит его. — В каждом живёт чудовище, — звучит как вопрос, но Сону понимает правильно: это вовсе не так. — Скажешь, что у некоторых чудовища спят? Кто-то с удовольствием кормит монстра, а кто-то старается держать его спящим? Скукота… Ким Сону готова поставить на кон душу: в данный момент Шим за её спиной улыбается и выглядит донельзя довольным подобными рассуждениями. Правда, он едва ли остался бы доволен тем непритязательным фактом, что мысли «ученицы» волей-неволей возвращаются на круги своя. К нему. Нишимура Ники не даёт покоя. Нет, правда, для Сону остаётся загадкой поведение чужака. — Ваше Высочество, вы сами ответили на то, про что спрашивали. Воистину, — какой-то непонятный либо восхищённый, либо попросту радостный смешок, — вы мудры не по годам. Дети Его Величества — вашего светлого отца и нашего короля — одарённые. Шанью ждёт процветание. Хотелось бы. Отец не из сеющих панику королей, не из беззаботных королей-идиотов, считающих, что после их правления с государством может приключиться что угодно. Но и он временами ронял странные фразы, из которых можно было сделать соответствующие выводы: после него тяжесть власти будет колоссальная. Помимо власти есть и ещё напасть: то, как власть эту в руках удержать. «Хочешь мира и спокойствия, готовься к войне и крови», — так бы коротко описал ситуацию брат Морин. Сону чистой (ничуть не ядовитой) завистью завидовала самому старшему из братьев. Мингун сумел бы править после отца весьма неплохо, однако Морин словно был рождён для трона. Это понимали все без исключения. — Снова обращаешься ко мне неправильно, — удручённо качает головой Сону. — Верно. Но, боюсь, иначе другие меня неправильно поймут. Сону оборачивается настолько резко, что шею прошибает болью. Пак Сонхун здесь. Зачем? Для чего? Конечно, многие ли обучающиеся, пусть и являющиеся ближайшими родственниками уважаемых людей, позволяли себе свободно разгуливать по территории Солнечного дворца. Это не запрещалось. Но и не поощрялось. — Выше Высочество, — идеальный поклон от Шима и нарочито подчёркнутая учтивость, — разрешите откланяться? Я вспомнил, что не закончил переписывать записи ныне покойного советника. — Хорошо, иди. Шим Джеюн удивительный, если быстрым шагом (который не видится спешным) скрывается. Остаётся лишь боевой товарищ Цяньси и подвисшая в воздухе тишина. — Вам не холодно? Не сразу Сону понимает, почему друг ей должно быть холодно. Мокрые от студёной воды ступни, прохладное дерево пристани. Редкие болезни не повод испытывать собственное здоровье, но было нечто волшебное в том, чтобы ощущать всё ближе. Ходить по траве, садиться на колени перед кустами пионов и жадно вдыхать запах, не заботясь о том, что — какая дерзость, Сону! — королевские дочери таким бесстыдством не промышляют. Ким Сону не считали за третьего сына в семье. Женственности в ней имелось с лихвой, но сравнивать с сёстрами её было никак нельзя. — Я в порядке, благодарю. Ты что- то хотел? — Должен ли этот ничтожный помочь вам? — Сонхун намекает на сандалии. Словом убивают и спасают. Словом разжигают в груди дикие пожары, от которых внизу живота теплеет, а бабочки бьются загнанными птицами, расталкивая друг друга и задевая крылышками внутренние органы. Словом отгоняют от себя, как кнутом. Словом отвращают. Цяньси попросил заботиться о ней, зная, что собрат по ученичеству также был силён? Или дядя Сонхуна вбил тому в голову одно: «О членах королевской семьи надо заботиться всецело — костьми лечь, но угодить»? Вероятно, нужно как-нибудь мягко поумерить пыл некоторых. — Обо мне есть, кому позаботиться, — Сону поднимается и засовывает ступки в сандалии, — Зачем ты пришёл? — Завтра днём проходит фестиваль, а вечером люди будут запускать фонарики в небо. Хотите пойти? — В город? — Да, в город, — Сонхун проходится кончиком языка по нижней губе и выпрямляется. — Уверяю, Ваше Высочество, никакой опасности. Вы, я и Цяньси. Думаю, с Цяньси будет безопаснее. Я не видел ни одного из обучающихся, кто был бы столь умелым фехтовальщиком. — Могу я узнать, почему предложение исходит от тебя, а не от моего дорогого друга? — И Цяньси попросил больше уроков по фехтованию. Учитель не даёт ему спуску, а я… вызвался пойти к вам от его имени. Прошу прощения, если этим разгневал Ваше Высочество. И Цяньси отличный — ловкий, сильный и выносливый. Начальник стражи почти не делал ему замечаний, хотя считался непоколебимым и довольно требовательным человеком. Поэтому не было причин ставить под сомнения слова Сонхуна, учитывая, что Цяньси часто занимался тем, что взваливал на себя многое. — Не извиняйся, всё хорошо.

***

Сону вынуждена достать из недр шкафа простое одеяние и озадачить ранним утром полусонную. Просьба очень странная — да, бесспорно, — но молодая женщина не задаёт лишних вопросов. Меньше чем через час на голове принцессы красуется доули. Люди, может, будут странно поглядывать на девушку в шляпе, которая пришла на фестиваль, но лучше так. Незачем простому народу видеть Её Высочество. Сону появлялась на больших праздниках в кругу королевской семьи. От неё было невозможно приятно слышать похвалу в свой адрес, знать, что о ней и братьях не ходила дурная молва. В конце концов, когда отец позволял временно брать бразды правления в Цонху и Дирне старшему из сыновей, Морин справлялся отлично. А стараниями второго брата ускорилось строительство храма в посёлке близ столицы, отчего местные жители рассыпались благодарностями. Ким Сону считалась ещё слишком юной, но расположение подчинённых заслужила добротой. По крайней мере, почему-то в людских сердцах отпечатался момент, когда она, прогуливаясь близ реки за пределами Золотых стен, заступилась за бедного крестьянина. На мужчину напали разбойники, скрывавшие лица масками, и остаться в стороне для Сону было невозможным. Хорошо, что послушалась брата Мингуна и взяла с собой меч. Что сделают дубинки против стали? На шум прибежали рыбаки, помогли связать негодяев, а умный крестьянин верно сложил числа. Столь искусно выполненный меч не мог принадлежать обыкновенной деве, да и Сону за две недели до происшествия появлялась на главной площади и вместе с родственниками поздравляла горожан с днём летнего солнцестояния. Ким Сону была женственной и нежной, никогда и не переставала. Только связь с братьями крепчала с каждым днём, как и желание соответствовать им, а не запомниться в вехах истории государства в качестве очередной разменной монеты, рожающей «запасных» наследников. — Доброе утро, Высочество, — говорит Цяньси, привычно сложив руки под грудью, а сам в её сторону и не смотрит. С первого взгляда может создаться впечатление, что друг чем-то недоволен, но нет. Сону научилась определять: настоящее раздражение или поддельное. Ему дозволено многое, потому что из-за этого «много» Цяньси не становится более жадным. Отец был прав, когда говорил, что детские узы дружбы крепки и годами могут закалиться до той степени, что способны будут перебить и кровь, и прочие узы. Сонхун заходит дальше, когда в лёгком поклоне приветствует тихим: «Здравствуйте, Ваше Высочество». Чтобы слиться с толпой, для начала требуется войти в город как все остальные, то есть по узкой лестнице на стене и через тайный проход выйти за границу Солнечного дворца, а затем, преодолев ступеньки по пути к главному въезду в город, выбраться на площадь. Так они и делают, ведя ленивые беседы ни о чём. За себя принцесса не переживает — доули практически скрывает её от чужих глаз. Скорее, внимание привлекают спутники: Сонхун и Цяньси абсолютно разные внешне — почти чёрные и тёмно-русые волосы, фарфоровая кожа с россыпью родинок-созвездий и бледная без единого изъяна, пухлые губы и тонкие, большие карие глаза и чуть ли не постоянно прищуренные, светлее. У них из общего разве что рост, но Цяньси кажется стройнее, потому как плечи его уже, а тонкие конечности и талия вовсе делают его обманчиво хрупким. — Высочество, — пробираясь через простой люд, Цяньси цедит сквозь зубы. — Неужели тебе хочется толкаться тут? — Признайся, тебе тоже хочется съесть засахаренные яблоки и посмотреть на танцы. И фыркает: — Всё это ты можешь получить во дворце по щелчку пальцев. Бесполезная трата времени. К чему подобные речи, раз они находятся здесь? — Сам же предложил. — Я сказал, что подобная дурость наверняка понравилась бы тебе, Высочество, — признаётся И, — То не было побуждением к действиям. Сонхун — идиот. Сону прячет смешок в рукаве и очень надеется, что их спутник, оставшийся позади, данный разговор не слышит. Людей на площади столько, что все прижимаются друг к другу. Причина в бродячих фокусниках, проделывающих невероятные трюки с огнем и порой опасными предметами: ножами, саблями и длинными спицами. Ворчащего Цяньси принцесса отправляет к торговцу за новой порцией засахаренных яблок, несмотря на колебания товарища, мол, позволительно ли оставлять Её Высочество в толпе пусть и на жалкие минуты. — Вам нравится? — интересуется Сонхун. — Цяньси прав: подобная дурость нравится мне порой больше, чем выступления дворцовых танцовщиц и музыкантов, — тихо хохочет Сону. — Но мы не можем не волноваться за вас. Какие дежурные речи. — Пожалуйста, не становись Цяньси. Я безумно люблю его, поэтому опасаюсь, что второго такого поблизости не выдержу. — Любите?.. — Разумеется, люблю. Мы знакомы давно, и если бы не его напускное равнодушие, ты бы увидел в нём другого человека. Цяньси печётся обо мне так же, как бы пёкся родной брат. С ним, как ты заметил, не страшно куда-либо идти. О нашей прогулке даже известно моим братьям. Появление недовольного друга — спасение, когда Сону почти изнемогает от жажды вкусить чего-нибудь. В Цяньси есть огромный плюс: он не боится, что о нём подумают те люди, на коих ему плевать, а потому без зазрения совести распихивает совсем обнаглевших горожан. Засахаренное алое яблоко на палочке он отдаёт с таким лицом, словно боролся за него насмерть. Сону не может не одарить Цяньси ласковой улыбкой и благодарностью.

***

— Надеюсь, Её светлость не подняла на уши весь дворец, — ворчит Цяньси, шагая первым. Королева может. Она не будет носиться по залам и коридорам, как умалишённая, зато, надменно подняв подбородок, ровным тоном потребует привести её солнышко как можно скорее. Никаких угроз в духе «иначе казню», однако Ким Кидом умела спокойно говорить, но по телу расплывались мурашки. Мать-королева — не поднявшаяся на вершину наложница, чьё самолюбие неуклонно растёт, а истинная госпожа. Сону предупредила Бору, что отправилась на прогулку. Только неизвестно, а как часто мать спрашивала об её местонахождении. Не хотелось бы получить нагоняй, невзирая на то, что братья точно встали бы в случае чего на сторону Сону, как и (скорее всего) отец. Незачем волновать матушку. — Не волнуйся, вам ничего не угрожает, — с тёплой улыбкой обещает Сону. — Тебе — нет. Сону улыбается из-за «тебе» и думает, что когда-нибудь Цяньси сумеет отбрасывать маску язвительности и напускного недовольства целым миром. Каждый ведь не попусту прячется и играет того, кем не является в реальности; каждый имеет на то веские причины. У Морина есть брат по оружию, который может называть его именем, а не обходиться титулами. И что? Разве не замечательно обрести друга иль брата, не глядящего тебе не рот, а в глаза? — Раз так, я попрошу Морина повлиять на матушку и спасти невиновного И Цяньси, коего бесстыжая принцесса потащила на фестиваль. Разделю с тобой любое из наказаний. Цяньси привычно фыркает, но ничего не отвечает. Подъём по извилистой лестнице на стене вынуждает испытать давно позабытую усталость в мышцах. Спутники принцессы не жалуются, но всё равно друг выглядит самым бодрым и свежим. После долгого времени, проведённого на жаре и среди множества запахов, налёт впечатлений лежал на вещах и телах: запах еды, пыли и благовоний. Поднявшись на своего рода смотровую, Сону жестом приказывает стражникам поднять головы. Не исключено, что кто-то из них доложил королю об отбытии наследницы и её сопровождающих. Однако отец — не королева-мать, и никогда не запрещал покидать Солнечный дворец. Лишь твёрдо повторял: «Осторожность обязательна, Сону. От твоих поступков зависит многое». И ничего не предвещает беды ровно до того момента, как возле главного стражника Сону замечает его. Нишимура Ники, будь он проклят на месте, скользит ленивым тёмным взглядом с пика доули до края длинных одежд Сону. Под таким взглядом невозможно невольно не поёжиться и не замереть в необъяснимом оцепенении. Проигнорировать Ники не получится как минимум из вежливости, а если и да — открытый вызов. Этого нельзя. Сону прижимает ладони ниже уровня солнечного сплетения и подходит ближе — к счастью, Сонхун и Цяньси достаточно сообразительны, чтобы не следовать за ней. Собственная маска радушия трещит по швам, но, если ты ребёнок Ким Кидом, будь любезен соответствовать. Приветствие выходит таким напряжённым, что стражник спешно ретируется, мол, надо занять пост. — Спускались в город? — Прогуливалась, — уклончиво отвечает Сону, — А вы что здесь делаете? Мне казалось, гостям незачем бывать на стене. — Может, жду тебя? Вот так резко, без капли стыда. Губы девушки искривлены — какая удача для наглого чужеземца, что никто не слышит их разговор. Руки Сону опускает по швам, ладони в длинных рукавах сжимаются в кулаки. — Не утруждайтесь, ожидание не стоит того. Наши дороги далеки. — Ничего подобного, — губы Ники расплываются в полуулыбке, — Было бы желание, а дорогу найти можно. — Я могу подсказать вам нужное направление. Если не готовы сменить маршрут, то всего доброго, — слабый поклон — не часть унижения. Ничуть. Сону разворачивается на пятках и собирается покинуть смотровую, как в спину (становится привычкой?) прилетает откровение: — Ожерелье предназначалось не тебе, Солнечная госпожа, — голос Ники тягучий, глубокий, — Ваши слуги, полагаю, перепутали всё. Ты действительно получила только это? Не было никакого послания? Послание? Письмо? Девушка замирает на пару секунд. Раздумывает над полученной информацией, а потом всё-таки оборачивается через плечо: — Эта госпожа впервые слышит о таинственном послании. Но не утруждайтесь, я не принимаю близко к сердцу неправильный подарок или отсутствие подарка в частности… Раз так, инцидент исчерпан.