Let 'em sing

Солнце светит ярко. Ярче, чем вчера. Чонвон любит весну, тем более позднюю и с капризно-сладостной погодой, когда после серого дня может наступить удушающая жара. И пусть в подобные дни путешествовать менее приятно, если дорога лежит не через леса, пышущие зеленью и остатками блаженной влаги последнего дождя или запахом сырости от ближайшей реки. Странствующему умельцу много и не нужно, но мучиться от духоты или, не приведи небеса, слечь с ударом нет желания никакого. «Надо бы купить головной убор», — напоминает себе Чонвон и отпивает ароматный белый чай. На постоялом дворе людей немного, ставни раскрыты и внутрь врывается свежий воздух. Словно днём это место (вечерами становящееся пропахшим вином и немытыми телами хмельных постояльцев) преображается в милый уголок. И ни осколочка на полу. А ведь вчера пьяный мужчина разбойничьей наружности (за многие годы странствий Чонвон научился определять таких людей по рукам и острому словцу) разбил на тысячи частей пузатый кувшин с вином. — Хороший день, — раздается приятный голос сбоку, и Чонвон медленно поворачивает голову. Не стирает блаженное выражение с лица, любуясь светло-жёлтыми зайчиками-лучами, но внимательно следит за тем, как незнакомец присаживается рядом. Шестое чувство подсказывает: неспроста. Ибо, как ищущий компанию для ранней выпивки, он не выглядит; как желающий поговорить, дабы узнать новости из мира или спросить дорогу, — тоже. Вряд ли местный, однако не похож на бродягу. Ему что-то нужно. Мужчина вроде бы одет достаточно обычно, однако чересчур неправильно — про такого впору сказать: «Фальшивка». Потому что одежда подобрана со вкусом, а хоть у мелкого торговца, хоть у зажиточного земледельца не может быть столь дорогой перстень. Чонвон повидал многое за свои двадцать лет, больше половины из которых провёл в странствиях сперва с отцом, а потом в одиночестве. — До меня дошли слухи, что здесь остановился Собиратель душ, — с неизменной полуулыбкой продолжает мужчина. Вот она почему-то не кажется такой же ненастоящей. Чонвон смущённо поджимает губы. Как зачастую и случалось, люди преувеличивали: никакой он не Собиратель. Собирателем был отец, а он лишь следовал записям покойного родителя и собственным воспоминаниям о том, как всё происходило. — Не совсем верно. — В самом деле? А мне сказали другое: что вы спасли прекрасную деву от уродства, вдохнули в неё прежнюю тягу к жизни. Ох. В этот небольшой городок — Лун — на границе двух государств Чонвон прибыл около трёх недель назад, и то практически случайно. Странствующим умельцам, кое-что смыслящим в медицине и духовных практиках, необходимо было что-то зарабатывать. И помогать людям — первостепенное. Когда он закончил с починкой крыши для храма, что находился на окраине шумного посёлка, то успел услышать и увидеть достаточно. Божеству приходили молиться самые разные люди, и всё чаще их обращения к высшим силам сводились к просьбе исцелить неизвестную болезнь кожи, что свирепствовала в городе. Конечно, таких обращений было четыре-пять за тот месяц, что Чонвон провёл в посёлке, но они заставили насторожиться. Оказалось, в Луне катастрофически не хватало лекарей, которые бы имели достаточно знаний, чтобы определить, что никакого «проклятия» нет, зато есть ядовитое растение. Сорняк, как прозвали это растение в чонвоновом родном крае, имел очень красивые цветы, достигал в высоту порой до полутора метров, а крупные листья привлекали своей мягкостью и формой. Неизвестно, кто умудрился посеять семена сорняка в Луне, но за неопределённый срок зараза разрослась. Скот поганые листья не ел, а ничего не подозревающие жители и не смекнули, что выделяющийся сок был ядовит. Чонвон прибыл в Лун и, так уж вышло, первой «вылечил» дочь богача. Девушка покрылась жуткой сыпью, отчего её красивое лицо стало уродливым, чесалось и, разумеется, кровоточило. Как любая молодая дева, она замкнулась в себе, перестала выходить из дома и перебила за пару дней все зеркала в доме. Местный лекарь заверил безутешных родителей, что дочери следует перетерпеть: не расчёсывать кожу и терпеливо дожидаться, пока всё само не зажило бы (и был прав!). Но кто его послушал? Никто. Горячая кровь и страх остаться уродливой до конца жизни — вот и результат в виде самопровозглашенного вердикта «сломанная душа» (или «треснувшая душа»). К сожалению, люди так устроены. Везде видеть происки тёмных сил, сглаз от завистливых соседей и родственников… Ныне покойный отец говорил: «Не возгордись. Твори добро и получай за это вознаграждение, но никогда не проси сверх меры, ибо богатство очерняет душу. Способен помочь — помогай, а если нет — иди прочь, но перед тем низко поклонись». Чонвон работу выполнил, забрал маленький мешочек с серебром в качестве платы и посоветовал избавиться от сорняков, не касаясь листьев. На следующее утро глава города, узнавший про чудесное исцеление дочери близкого товарища, приказал всем расправиться с растением. Чудодейственная мазь, что сняла зуд и покраснения с лица бедняжки — это не что иное, как смесь из мякоти стеблей лекарственных растений, порошка из кореньев и воды. Делиться рецептом Чонвон предусмотрительно не стал (один из семейных рецептов), но и не приписывал себе фантастический героизм. «Собиратель душ» — точно не то, что должно приходить на ум от упоминания имени Ян Чонвона. — Чего вы хотите? — напрямую спрашивает Чонвон и аккуратно отодвигает миску с супом. Негоже разговаривать с набитым ртом, тем более перед уважаемым господином. — Спасти чью-то душу. — Для начала мне нужно узнать симптомы, осмотреть человека. И чтобы вы, господин, представились. Разговаривать мягко и не терять в голосе решительность Чонвона учил и отец, и дядя, и учитель. После кончины старших родственников-мужчин какое-то время он чувствовал себя потерянным, а потому жадно впитывал наставления учителя и старался всячески подражать мужчине. И пусть, что однажды тот ушёл без предупреждения, — и след простыл. Это естественно. Все люди рано или поздно уходят. — Меня зовут Сон Ханлим, прошу прощения за мою неосмотрительность, — сам говорящий явно не испытывает ни крупицы раскаяния, но молвит с учтивостью. Ему около тридцати лет или немногим больше. — Я так стремился отыскать вас, что, боюсь, правила вылетели у меня из головы. Надеюсь, своим промахом я не задел ваше достоинство. Младший, едва качнув головой, заверяет: — Ничуть, всё в порядке. — Тогда позвольте мне начать, вероятно, с самого главного. Это в качестве предоплаты, — Ханлим протягивает пузатый мешочек, в котором сомнительно, что лежат обыкновенные камни. Чонвон не в силах сдержаться от удивления с колоссальной долей подозрений, растущих, как сорняк. Любопытство раздирает нутро, но и столь щедрый жест вполне справедливо может расцениваться двояко: стоит отказаться сразу или переступить сомнения, дабы разобраться в ситуации и оказать посильную помощь? — Предоплаты?.. Я же ещё не соглашался. — Признаться, у меня нет выбора. Вынужден стараться, чтобы уговорить вас. Что же, Сон Ханлим честен. — Иначе у вас возникнут проблемы, — догадывается Чонвон. Мужчина кивает легко, будто бы для него является чем-то незначительным грядущий риск получить наказание. Серые глаза наполнены спокойствием и терпеливым ожиданием ответа. Однако, если его перстень указывает на отнюдь не бедного (богатого), кто заказчик? Чонвон жалеет, что в драгоценностях разбирается отвратно. Может, Сон Ханлим лукавит и нарочито давит на жалость? Чонвон не умел делать трёх вещей: не помогать детям, женщинам и немощным; держаться в стороне, когда творилась вопиющая несправедливость; быть всегда беспристрастным полностью. — И кому необходимо помочь? — Сперва нужно добраться в столицу: Шанью. До Шанью семь-восемь дней — и то не пешком. Если есть резвый конь, путь сократится до четырёх-пяти дней, но в таком случае рискуешь потерять коня, загнав того до смерти. Чонвон предпочёл бы стоптать обувь и ночевать под открытым небом, рискуя нарваться на неприятности, чем губить животное. Да и разве в Солнечном дворце нет своих целителей? Ханлим же пытается уговорить поехать во дворец, верно? Чонвон отчаянно не понимает этого, каким бы умелым себя ни считал. Да, в свои двадцать он добился успеха, но этого было мало. Всегда мало — много не бывает. — Я не могу давать обещания спасти кого-то, если не знаю ничего. Как и не могу опрометчиво доверять словам незнакомца, который не называет имя заказчика. Прошу меня извинить, — почтительно опускает подбородок и после вновь берётся за деревянную ложку. Сон Ханлим сдаётся. Словно ожидал такой исход событий. — Заказчик очень влиятельное лицо, — данной фразой он фактически подтверждает самые смелые предположения «Собирателя», — И я могу вам поклясться: пусть меня подвергнут линчи, но умыслы мои чисты. Я действительно не могу вам рассказать многое… — прикрывает веки и делает глубокий вдох, чтобы после добавить настолько тихо, что приходится почти читать по его губам. — Мой господин из Солнечного дворца. Ситуация серьёзная. Ребёнок чиновника или советника? Племянник или другой родственник? Чонвону приходилось бывать в Шанью лишь однажды — в шесть лет. Тогда они занимались собирательством мусора — старинных книг, свитков и тряпья, — чтобы очистить, привести в божеский вид и продать втридорога. К тому же, нельзя было не посетить самый большой рынок, где нашлись травы для специального отвара против ненормальной жажды и сухости во рту. Но войти во дворец правителя? Чонвон оценивает степень ответственности. Понимает: при неудаче рискует кубарем покатиться по сотне ступенек, которые вынуждены преодолевать все при въезде в город. Но проигнорировать просьбу также не может. И причина ведь не в вознаграждении; он ни кусочка серебра не возьмёт, если не получится. Плохой опыт — тоже опыт. А страх — плохой советчик. — Вы прибыли в одиночку? — Нет, — Ханлим кивает на троих мужчин, что расположились в противоположной стороне обеденной зоны. Если двое пытаются выглядеть так, как остальные гости, то худой и по виду гибкий молодой мужчина откровенно скучает. Откинувшись назад и упираясь локтями в пол, он всем своим видом показывает, как ему скучно (и как он раздражён пребыванием тут). Тёмно-коричневое одеяние ему не к лицу совершенно, хотя черты лица утончённые, а длинные волосы собраны на затылке в длинный хвост. Хранит обет? На монаха не похож. Но длинные и действительно ухоженные волосы — редкость. Даже Чонвон, скитаясь туда-сюда, не брил голову наголо, но и не позволял прядям болтаться ниже мочек ушей. Чонвон сбит с толку, а это плохо. Он ненавидит быть сбитым с толку. — Они?.. — Охрана, — поясняет Сон Ханлим. — Не поймите меня неправильно, вас никто не заставил бы пойти с нами против вашей воли. Охрана нужна для меня, так как я… Заказчик доверяет мне, и я сам не последний человек в государстве. Пожалуйста, сохраните это в тайне, если откажетесь, — снова приподнятые уголки губ. — Я согласен, но держаться в седле, увы, не могу.

***

Чонвон физически и на духовном уровне ощущает, как досаждает всаднику позади. Точнее, это он сидит спереди, пока хозяин коня вынужденно терпит его вот уже шесть дней. И Цяньси молчаливый и готовый взорваться, но почему-то не взрывающийся. Пугающе молчаливый, если брать в расчёт других путников. Однако его мимика настолько богата, что становится немного не по себе. Он будто бы чем-то недоволен (столько ехать — чему удивляться?), но всё равно прилежно молчит и на любые поползновения (которые предназначены для того, чтобы расслабиться и поговорить о хорошем во время привала) от товарищей отвечает фырканьем или сложенными под грудью руками. Демонстративно уйти — тоже про него. Да и кому понравится ехать не одному, а с обозом в виде «Собирателя душ»? Но в оправдание Цяньси стоит сказать, что он ни разу не поступил бесчестно, некрасиво открыто или тайком. Помогал забраться на коня без грубости, ровным тоном подсказывал, как правильно держаться в седле и вообще сидеть, чтобы спина не так болела с непривычки. Чонвон странствовал либо на телеге, когда удавалось найти мимо проезжающего крестьянина или торговца, готового взять с собой без платы или за символическую сумму, либо пешком. Ян, если можно сказать, с детства боялся лошадей. В особенности после страшилок дяди, где лошадь откусывала пальцы или целую кисть. Дядя слыл тем ещё шутником. — Воспользуемся западным входом, — приказывает-оповещает Сон Ханлим. Не главным, значит?.. С главной дороги после моста через реку они сворачивают правее. Эта вымощенная камнем дорожка чуть уже и явно используется реже, но то не мешает Чонвону любоваться. Могучие деревья подобно стенам возвышаются по бокам, через «дыры» между стволами пробиваются лучи полуденного солнца, а аромат свежести от реки расслабляет. Чонвону стыдно быть обузой для умелого наездника, но от Цяньси пахнет приятно и умиротворяюще. И то было странно: будто одежда вся пропахала лечебной травой. Под этот аромат младший (а среди них Чонвон и есть самый младший) невольно закрывал глаза и погружался в полудрёму даже в пути. …И Цяньси настоял на том, чтобы они выдвинулись после полуночи и «быстрее оказались в Шанью». Судя по осанке, отточенным движениям и мечу на поясе, он был охранником или настоящим воином. Причём не самоучкой или просто хорошим. А кем-то более важным и приближённым. На задворках сознания Чонвон боялся, что пунктом их назначения стал бы сам Солнечный дворец. Не какое-нибудь поместье, дом уважаемого человека при дворе, что находится в переделах стен города, — а дворец. Что несчастным больным мог являться хоть член королевской семьи. Впрочем, это и получил… Чонвон распахивает глаза как раз тогда, когда сквозь мутный сон улавливает звук цокота копыт по ступенькам, а положение тела меняется. Осознав, что чуть ли не полностью ложится на грудь Цяньси, мёртвой хваткой вцепляется в поводья. Над ухом доносится твёрдое: «Держись крепче». Коню Цяньси труднее, ибо везёт сразу двоих, но в движениях не сквозит усталостью. Он тёмно-серый, с мягкой ухоженной черной гривой и высокий. Воистину — питомцы похожи на своих хозяев. В том, что животное принадлежит И Цяньси никаких сомнений не возникает. Стал бы он кормить не своего верного друга самыми сочными и красивыми яблоками из сумки, оставляя себе залежалые? Здесь лестница идёт змеёй, оттого и видится более опасной. Чонвон решает, что хуже не станет: зажмуривается и считает про себя, не зацикливаясь на цифрах. Подобные подъёмы могли бы запросто использовать в качестве искусной пытки для людей вроде него. Удивительно, но высоты, вообще-то, Ян не боялся — залезать на крыши, деревья или взбираться на крутые холмы являлось пустяком. Вскоре показываются позолоченные массивные ворота, что без промедления раскрываются перед ними. Чонвон успевает к собственному удовольствию худо-бедно рассмотреть рисунок на вратах — это плавные завитки, образующие общее полотно-витиеватый узор, а ещё половины от солнца и луны. Красота неописуемая с первого взгляда. — Мы прибыли, — оповещает Цяньси. Кони останавливаются на площади возле величественной статуи, скорее всего, основателя города, и Чонвон с гордостью слезает самостоятельно. Неприлично открыто глядеть и показывать интерес, но невозможно отказаться от этого. Находиться на такой высоте, зная, что данный вход используется не всякими смертными? Невероятно для гордости. Ханлим разговаривает с подошедшим главным стражником, коротко обрисовывает ситуацию. Говорить туманно он умеет отлично, а здесь внезапно откровенничает: «Нам нужно к Его Величеству. Человек, прибывший с нами, важен». Жаль только, что включать в беседу гостя никто не планирует. Чонвон только топчется возле Цяньси и коня. В разных уголках страны люди говорят на своих наречиях, также используя общий язык. Проблем обычно не возникает, разве что приходится напрягать слух и значение некоторых слов подбирать, додумывать по ходу. Но теперь из-за шума вокруг и факта, что Ханлим и стражник стараются не давать повода другим греть уши, остаётся смиренно отойти. Притвориться такой же статуей или случайным звеном. Ибо взор стражника пытлив. — Спасибо за путешествие, — Чонвон обращается к Цяньси, гладящего коня по морде, и тянется к кожаной сумке. Близко не подходит, зато руку шаньюйцу протягивает — лишь бы конь внезапно не рассвирепел и не отгрыз пальцы. — Могу отблагодарить пока вот так? Яблочко. Цяньси выгибает бровь и глядит на плод, словно тот вот-вот превратится в нечто уродливое или как минимум необычное прямо в ладони Чонвона. Многие вольны обидеться на подобную реакцию, но Чонвон не обидчивый и терпеливый. Ему приятно, что холодный парень вроде Цяньси (на самом деле, Чонвон давал ему не больше двадцати пяти), в конце концов, с кивком забирает фрукт и невозмутимо отдаёт коню. — Спасибо, — как-то невпопад произносит И Цяньси, не поворачивая голову. Может, принятие благодарности ему даётся нелегко. — Если понадобится моя помощь, я к твоим услугам. Представляю, как пришлось меня терпеть. Это чистая и безукоризненная правда. Цяньси прикладывал немалые усилия хотя бы из-за того, что провалившуюся в мир грёз тушку Чонвона было не так-то приятно держать. Ян доставил неудобства, поэтому оставался в долгу. А отдавать долги, как издавна повелось, обязательно. В ответ сухое: — Учту, но можешь отдать прямо сейчас. — Конечно, что ты хочешь? — Вылечи её. Зрительный контакт нарушает сам И. Чонвон решает не донимать молодого мужчину, а потому смиренно делает три шага назад. Читать людей важно и нужно уметь, однако Цяньси крепкий орешек и вряд ли кому-то позволяет залезть в свою душу и предпринять попытку разворошить её. Но… больна госпожа? Наложница правителя? Сестра? Какова природа болезни, как долго человек находится в подобном состоянии: «треснувшая душа» — вердикт, когда внешне человек совершенно здоров, но в душе — ничуть? Если заказчик снизошёл до того, что его отнюдь не обыкновенный подчинённый разыскивает спасителя на границе стран, как велико отчаяние? — Господин Ян, — окликает Сон Ханлим, вынуждая обернуться. — Чонвон. Мужчина неизменно улыбается на такую поправку в обращении. — Пройдёмте. Его Величество ожидает вас. «Его Величество ожидает вас», — набатом стучит в висках, когда младший послушно следует за Ханлимом через арочный проход к массивной железной двери, что ведёт в сам дворец. Из-за высокого и протяжённого здания, примыкающего к замысловатой «площади», трудно строить догадки. Но Чонвон уверен: это, если и не заброшенная часть дворца, точно не используемая под покои членов королевской семьи. Темнота, где слышны шаги и собственное дыхание, затем снова дверь и предупреждение от мужчины: «Осторожно, порог». Чонвон жмурится, как только видит линию зажжённых факелов, один из которых Ханлим забирает, но не задаёт вопросов и не жалуется. Воздух ожидаемо спёртый, зато бесконечный тоннель заканчивается и упирается в винтовую лестницу. Удивительно, как по стенам можно было прочесть, какие безупречно ровные мраморные камни использовались при строительстве. Чонвон считает, что слухи могут в этот раз быть истиной, а не пустой болтовнёй. Ведь поговаривали, что Солнечный дворец отделан золотом внутри, а тронный зал и вовсе поразит любого. Очередная дверь и дневной свет — Ханлим ставит факел в подставку на стене и мягко подталкивает вперёд. В коридоре высокие (и узкие) незастеклённые окна, есть выход на балкон, а непонятно откуда доносящийся запах цветов и щепотки сырости после дождя дарит умиротворение. Чонвону не страшно; он немного волнуется встречаться с сильным мира сего и воображает Его Величество до личного знакомства, будучи уверенным: встреча оставит неизгладимое впечатление. Ян Чонвон — не какой-нибудь невоспитанный деревенщина без должных манер и неумения в особый момент проявлять смекалку. Он внимательным (и не слишком явным) взглядом обводит дворец, выдерживая ритм Ханлима, и послушно склоняет голову, когда на пути встречаются слуги. Все они в ответ останавливаются и замирают в поклоне, как статуи. Может ли быть так, что Ханлим советник или личный помощник Его Величества? Чонвон полагает, что для человека, столь приближенного к королю, мужчина ведёт себя крайне достойно. Проходя необычайно широкий коридор, боковым зрением Ян замечает, что в большом зале, куда тоже ведёт арочный проход, сидят красивые девушки. Очень красивые. Издавна наличие гарема считалось чем-то естественным исключительно для Его Величества, но Чонвон наивно полагал, что подобное нынче не приветствовалось. Впрочем, эти девушки всегда получали образование, могли позднее быть выданными замуж за небедных мужчин. То, что творилось в покоях владыки, — мелочи, о которых не следовало знать. И посему ему не стоило чрезмерно зацикливаться на чужих женщинах. — Не бойтесь, — приятным тоном говорит Ханлим перед входом в тронный зал. Вновь обращается уважительно. — Господин покажется вам суровым, но, уверяю, невиновным незачем его бояться. Чонвон и не боялся. — Хорошо. Двери с оглушительным (или мерещится?) скрежетом открываются — и радостный Сон Ханлим жестом просит зайти первым. Конечно, мужчина рад выполненному заданию от правителя и надеется минимум на похвалу. Но не поспешно ли? Ян Чонвон, уверенно подходя к трону, на котором сидит Его Величество, замылено-прищуренным взглядом смотрит вперёд. Из огромных витражных окон всякому вошедшему светит солнце в глаза — неудобно. Зато эффект поражает: Его Величество точно светится. Не поэтому ли дворец кличут Солнечным? Королю около тридцати лет, кажется. Чонвон не помнил возраст Его Величества, но знал: за относительно короткий период правления он успел снискать славу отличного военного стратега и фехтовальщика, а об его внешности и уме, ожидаемо, слагали песни. Историй о подвигах накопилось множество — за пять лет правления и до восшествия на престол Ким Мори́н много что сделал. Шанью — то есть само государство, а не столица, названная в честь государства, — успешно выстояло против натиска захватчиков благодаря верной тактике Его Величества. Соседи больше не смели зариться на плодородные земли, а государство после внезапной кончины предыдущего владыки не скатилось до статуса посмешища. Учтивый поклон и чёткое: — Здравствуйте, господин. Этого ничтожного зовут Ян Чонвон. Невольно отступить назад — единственный выход, когда фигура на троне резко поднимается и тяжёлым шагом движется вниз. Солнце до сих пор слепит, однако, стоит расстоянию сократиться до пары метров, лучи сжаливаются. Вернее сказать, тень Его Величества грозовой тучей застилает свет. — Значит, ты и есть Собиратель душ, — голос твёрдый и немного пугающий. Не понадобятся и глаза, чтобы понять: человек, которому он принадлежит, властный и сильный. — Я бы назвал себя странствующим лекарем, выполняющим различную работу. Повелитель хмыкает: — Называйся ты хоть монахом — небо над головой не станет чище. Ян Чонвон считает себя среднего роста (но ближе к понятию «высокий»), зато по сравнению с владыкой, наверное, любой воспримется букашкой. Его Величество отлично сложен: спортивного телосложения, выше Чонвона на добрую голову и с мужественными чертами лица. Волосы собраны в немного небрежный пучок, да и едва они достают мужчине до плеч. Подобная некоролевская причёска с лихвой окупается другим — одеяния Морина напоминают смесь расшитого золотом коричневого ханьфу и доспехов. По крайней мере, наручи, левый наплечник и меч в ножках, что зажат в руке, производят сильное впечатление. Безумен тот, кто собирается схлестнуться с ним в битве один на один. Наверняка ладони Морина способны были размозжить череп. — …Могу я узнать, зачем всё-таки меня позвали в столицу? — Ты слышал что-нибудь про Её Высочество Ким Сону? — вопросом на вопрос отвечает владыка. — Про мою младшую сестру. Как не слышать? Люди болтали разное: начиная от внезапной кончины Её Высочества, которую родственники никоим образом не признавали, но и официально не опровергали, и заканчивая страшной болезнью. Одни говорили: умершую принцессу заменили на схожую внешностью девушку — ту и видели изредка воины, той прислуживали слуги. Вторые позволяли себе допустить страшное: родной брат отправил в Холодный дворец, чтобы не маячила перед носом после проступка (не принц — значит, бесполезна). Третьи, что её выдали замуж за человека средней руки — проще говоря, сплавили. Четвёртые заходили в своих фантазиях-предположениях чуть дальше, нарекая Ким Сону сломанной душой. Они утверждали: «Её Высочество лишилась рассудка, будучи одарённой и прекрасной девой. А лишилась рассудка стараниями собственной семьи, ибо, согласно слухам, была рождена не от королевы — то есть вне брака». — Да?.. — И каковы твои мысли на этот счёт? Чонвон борется с желанием начать кусать губы. — Боюсь, если заговорю о слухах, что мне удавалось невольно принимать в период странствий, оскорблю вас и Её Высочество, — признается Чонвон, — Позвольте мне не теряться в догадках касательно исчезновения принцессы, о которой ходит молва. Надеюсь, она в добром здравии. Король хмыкает: умно. — Собери её душу, верни эту реку в прежнее русло. — Она?.. Неужели четвёртые были правы? — Моя сестра повредилась умом несколько лет назад. Спаси Сону от самой себя. Чонвон решительно не согласен… если что, из-за того лишиться головы. Не потому что душит неуместная гордость, а вольная душа требует уйти, ведь хочется ощутить вкус свободы и по-ребячески сбежать от грядущих оков. А потому что он недостаточно прожил в этом мире, чтобы вот так заканчивать. Правда в том, что у него ведь не было нормального детства, как у оставленной на родине младшей сестры. Такова судьба, так предначертано — уходить на долгие месяцы, ибо долг зовёт. Странствованиями в их семье испокон веков (четыре поколения точно) занимались исключительно мужчины. Первый раз Чонвон ушёл с отцом на две недели, когда ему было шесть. Будучи ребёнком, он сперва воспринимал путешествие как игру. Спустя пару дней стал ожидаемо канючить, проситься домой — к маме, друзьям и родным улочкам, где торговали всякой всячиной. Ну а потом что-то надломилось, вывернулось наизнанку — да так и осталось на этом самом месте. Нить, связующая с семьёй и обычным укладом жизни, не оборвалась — нет. Она лишь растянулась неестественно, оставаясь крепкой и одновременно тонкой. Ян Чонвон разучился жить по-другому. Выбора нет. Как бы сказал дядя: «Назвался мечом — режь и не робей». Родственник порой выражался иносказательно, совсем странно, однако суть была ясна. Чонвон с удивлением подмечал, что помнил дядю гораздо чётче, чем отца. Ян накрывается одеялом почти с головой и не может сомкнуть глаз. Для покоев какого-нибудь уважаемого господина здесь слишком мало места и не роскошно, для прислуги — напротив. Из окна смотрит пузатая растущая луна, на тёмно-синем полотне россыпь звёзд и где-то гудят сверчки. Сна ни в одном глазу. Почему? Откуда подобное волнение? Потому что лечить придётся не наложницу, а ту самую сестру? Ту, которую не сумели вылечить за столько лет даже целители королевские? Его Величество приказал Ханлиму кратко рассказать Чонвону о правилах во дворце, провести экскурсию (разумеется, вскользь и только там, где было дозволено ходить прислуге) и показать подготовленную заранее комнату. Далее — ужин, принесённый безымянным и безликим мальчишкой в бежевых одеждах, мытьё в крохотной банной комнате. «Завтра утром Его Величество будет ждать вас за завтраком», — по-доброму предупредил мальчишка и протянул стопку вещей. Чонвон изумился: к чему подобная роскошь? Промолчал и принял одежду, хотя свою не считал столь убогой. Взбрыкивать и придерживаться собственных правил без повода и с поводом, если вполне мог покориться и пойти на уступку, было ни к чему. Пускай день закончился быстро, как-то обрывочно и с осадком неизвестности, день этот по праву считался замечательным. Великий опыт — побывать в знаменитом Солнечном дворце, не то что увидеть, а увидеть и поговорить с владыкой Шанью, иметь честь приоткрыть завесу тайны касательно Её Высочества. Чонвон не интересовался государственными делами, но теперь любопытство скреблось внутри маленьким котёнком, требующим внимания. Так он и засыпает. Проваливается в сон на моменте, когда представляет себе Её Высочество, которая вдруг исчезла в возрасте семнадцати лет. Размышляет, как сильно Сону похожа на своего старшего брата-повелителя. Такая же она высокая? Вряд ли, но… Пробуждение даёт обухом по голове, встречает слепящими лучами в глаза. Чонвон лениво перекатывается ближе к стене, будто бы позабыв, что обычно его тело само охотно приходит в чувство с рассветом, и лежит ничком около часа. Вероятно, сказывается обилие впечатлений. Хорошо, что Чонвон успевает одеться до того, как в дверь стучат. — Это Шихо. Если что — непременно обращайся к нему, — представляет Ханлим молодого мужчину старше Чонвона на два-три года. Тот кажется беспристрастным, но и недостаточно отчужденным, чтобы прочесть по нему презрение или фальшивое дружелюбие. Невозможно угадать, что Шихо было сказано, но наставления помощник Его Величества дал — никак иначе. Младший учтиво кивает: — Приятно познакомиться. Шихо стройный, с тёмными глазами, но светлой кожей. Располагает к себе и не обещает безропотно подчиняться, как безвольный раб. Хорошо. Сон Ханлим не тратит впустую крупицы времени, что, сплетаясь, перетекают в минуты. Руки его привычно заведены за спину, а голос мягок: — Нам пора. Завтрак подали. По пути в зал, где накрыт стол с множеством яств, Чонвон снова начинает раздумывать над произошедшим и грядущим. Да, ему не удалось разузнать о принцессе, но это и выбивало из колеи. Разве не разумнее было бы сразу позволить осмотреть несчастную больную в присутствии владыки? Потому как вчера и уже сегодня с самого утра слуги сновали туда-сюда, а в воздухе витала суматоха. Подготовка к чему? До первого дня весны — важного праздника — больше недели. Чонвон сразу заметил, что было подготовлено всего три стула. Ханлим сел подле правителя, а ему оставалось сесть напротив. Несмотря на обилие блюд, ведущую часть из них также готовили на постоялых дворах, а остальные в этом калейдоскопе всё равно не выделялись. И к лучшему — излишки и чрезмерно праздный образ жизни вредят духу. — Тебя что-то волнует, — прямо говорит Морин и, упираясь локтями в стол, складывает ладони в замок, — Говори. Легко сказать «говори», когдавыше собеседника во всём. — Когда я смогу осмотреть вашу сестру? — Сону приезжает либо сегодня к полуночи, либо завтра утром с членами семьи и уважаемыми гостями. Завтра состоится праздник в честь рождения нашего племянника, — поясняет он и, словно читая мысли, добавляет, — Тогда и будет объявлено народу о рождении ребёнка. Что ж. Что ж, появление малыша — это… хорошо? На самом деле, Чонвон понятия не имеет, каково родиться в столь величественной семье и оправдывать ожидания, придерживаться не «хочу», а «мой долг»; не быть абсолютно свободным, а опираться на тот самый треклятый долг. Славный правитель первостепенно заботится о государстве, но никак не о собственном счастье. — Примите мои поздравления. Морин делает неопределённый жест ладонью. Если честно, по выражению лица и поведению не сказать, что он безмерно рад пополнению. Впрочем, не Чонвону судить, ибо чтение истинных эмоций тех, кто умело скрывает свои чувства, сложное занятие. Стоит вспомнить Цяньси — и заканчиваются слова. — Я отвечу на твои вопросы, но задавай их с умом. Чонвон невольно закусывает щеку и поглядывает на мужчину, который привёл его во дворец. Сон Ханлим молчалив и делает вид, что находится не здесь. Быть единственным, кто не притрагивается к еде, неуютно. — Расскажите о вашей сестре. С чего всё началось? Опишите симптомы, заставившие вас решить, что… Чонвон замолкает, осекаясь. Завуалированно указывать королю и фактически всем приближённым вместе с лекарями на то, что те ошибались и сделали поспешные выводы, опрометчиво. Да и Ян не видел больную, чтобы выносить вердикт. Но вдруг причина заключалась в военных противостояниях? В смерти прежнего повелителя, кто, согласно слухам, свою дочь обожал? Привязанные к кому-то слишком сильно люди при потере замыкались в себе. Может, принцесса продолжала скорбеть и никак не могла отыскать соломинку, за которую сумела бы ухватиться, чтобы кошмары ушли. Зачастую прошлое наведывается ночью, раздирает изнутри в клочья душу и плоть. Такое происходит и с Чонвоном. Временами. Когда обратная сторона одиночества и его осознание вдалбливают в опостылевшую землю и стучат гробами покойников, коих приходится хоронить за скромную плату: «Ты один среди множества людей. Ну что, помогли тебе твои знания отыскать близкого по духу? Того, кто проведёт с тобою в странствиях целую жизнь? Любо тебе довольствоваться разговорами с незнакомцами, что встречаются на пути? Каково это — быть одному в дороге?». У Морина тяжёлый взгляд. — Сону одарена умом, красивая и благодейтельная, — перечисляет Его Величество, — Ей нет равных в письме, а знания её обширнее, чем у большинства ровесников и людей значительно старше. — А какая она теперь? — Беспокойная. И вместе с тем будто бы пруд, что никак не становится бурной речкой. «Ей словно тесно в собственном пустом теле», — прозванный Собиратель душ произносит либо вслух, либо в голове. Суть неизменна: ситуация запущенная, потому как Сону даже не показывается народу, как раньше. — Когда мне можно начать? Король встаёт из-за стола и медленно начинает ходить по залу, сцепив ладони в замок за спиной. Он задумчив. — Дабы не волновать ничьи умы и не нервировать Сону, полагаю, надо поступить так, — резко развернувшись на пятках, мужчина пристально смотрит в глаза. Прерывать зрительный контакт Чонвон и не хочет; Его Величество не вызывает дикий страх или ужас, зато мгновенное уважение — да, — Ты станешь слугой. — Слугой?.. Мужчина — не евнух — станет слугой для сестры повелителя? Немыслимо! — Личный слуга почти всегда находится подле госпожи, слуги зачастую становятся ближе, чем родные люди, — продолжает Морин, — Видишь ли, Собиратель, моя сестра мало кому доверяет, но и доверие её хрупкое. Сегодня она ныряет в объятия, а завтра избегает любого проявления заботы. Я хочу, чтобы ты стал её тенью и, несомненно, лечил. — Я мужчина. — Который не посмеет тронуть мою сестру. Чонвон всё ещё не гордый. Ему под силу сыграть роль этакого верного товарища, который сделает то, что ему велит принцесса. Однако каковы будут её приказы: безумны или до смешного простые, практически детские? Каков был разум Её Высочества в настоящем: застопорился на возрасте, в коем пребывала принцесса пять лет назад, или скатился до уровня ниже? Творила ли Её Высочество… странности похлеще, чем отказ от ласковых рук? — Каковы запреты? Чего я не могу делать и что дозволено? При лечении я не могу не касаться больной. — Не обижай её и будь начеку. В остальном — на твоё усмотрение. Неправильно. Поверхностные знания не значат почти ничего. Не зная предпочтений, особенностей человека и его мышления, невозможно подстроиться сразу, а тем более начинать лечить девушку благородных кровей. Люди могут начать беседу, открыться случайному незнакомцу на постоялом дворе, чтобы утром уйти навек и затеряться в сотнях лиц. Но никто не в силах заглянуть в потаённые уголки чужой души. — Вы не ответили полностью на вопрос. Морин склоняет голову и недобро прищуривается: — Что ты имеешь в виду? — Ваш рассказ поверхностный. Вы — её брат, владыка и… К примеру, с чем придётся смириться? Как действовать аккуратно? Чонвону не нравится, что мужчина и помощник глядят друг на друга многозначительно, словно объединены тайной. Наконец, Морин говорит, но в его голосе сквозит плохо скрываемой угрозой: — Если после по Шанью пройдёт молва, я лично разберусь с источником. — Держать язык за зубами я могу, — отзывается Чонвон, — К тому же, вы сами понимаете, что я не гонюсь за сплетнями и прочим. Не зная ничего, я могу с куда большей вероятностью навредить, нежели помочь. Так помогите мне вы. — Сестра склонна притворяться распутницей, коей не является. Она никому не докучает, не лезет с непристойными предложениями и ведёт себя послушно для человека со сломанной душой. Не относитесь к ней с брезгливостью — и всё может получиться. О том, зачем ты здесь, знают единицы, а из семьи и вовсе никто. Вместо этого Чонвон слышит: «Обидишь Её Высочество — смерть покажется искуплением». «Может получиться», — обещание, что в случае неудачи, однако надлежащего поведения, голова Ян Чонвона не отделится от шеи. И это внушает надежду. Но: — Притворяется распутницей, — мрачно повторяет Чонвон. Чтобы надевать маску похотливой девы, надо быть действительно безумной. Или говорить чистую правду. Считать себя похотливой после жуткого потрясения. — К вам это относиться не будет, — вклинивается в беседу Сон Ханлим, — Его Величество лишь привёл единственный пример из дней минувших. Морин неожиданно соглашается: — Сестра позволила себе в самом начале в приступе выказать неподобающие знаки внимания к господину Нишимуре. Инцидент был исчерпан. Чонвон берёт это на заметку. — Что делают хорошие слуги?

***

Первое, но не единственное, за что Чонвон благодарен Ханлиму (вернее, Его Величеству, ибо без его дозволения и птице мимо окна не пролететь), — свобода. То, чего боится любой странствующий монах, лекарь, умелец на все руки иль разбойник — быть запертым в клетке. Не нужна ни роскошь золота и шелков, ни вкусности и власть. Нужна свобода. Чонвон благодарен за то, что ему можно выходить за пределы дворца; пусть и тайком. Ведь Ханлим выразился ясно: «Не нужно пренебрегать доверием и попадаться на глаза. Тебя никто не должен видеть, понимаешь? Стражников Его Величества предупредили, что по некоторым причинам ты, как личный слуга принцессы, можешь позволять себе некие вольности ввиду состояния здоровья своей госпожи. Но разгуливать где попало и позволять это Её Высочеству непозволительно, понимаешь?». Понимает. Не понимает лишь, почему внезапно просыпается посреди тёмной, но звёздной ночи. Откуда в груди пышным цветком распускается предвкушение чего-то и горьковатая жалость. Обычно Чонвон держится отстранённо, не проникается чужими страданиями в той мере, в какой надо бы. А тут… Жизнь бедняка не сильно отличается от жизни богатого. Как ни повернись, как ты ни постарайся перечислить, почему положение второго выше и лучше, неизменно одно: страдания, безвозвратные потери. Все кого-то теряют, но хуже потерять себя. Стать заложником тела или напротив — не ощущать его, как дом для души. — Боги, — принимает сидячее положение и отбрасывает одеяло. Потирает ладонью лицо, выдыхает — Что творится?.. Чонвон касается голыми ступнями холодного пола, а затем пальцами ног пододвигает обувь. Накинуть поверх ночных одеяний ханьфу и наспех завязать, чтобы побыстрее выйти из комнатки, расположенной в самом дальнем углу коридора, — да. Мимо днём проходили разве что спешащие слуги, потому как через боковую узкую лестницу можно было быстрее добраться в противоположный конец дворца. За два неполных дня Чонвон приноровился. Как и приметил идеальное местечко для того, чтобы высунуть нос и подышать свежим воздухом, полюбовавшись живописным видом. По крайней мере, окна в западном крыле частично выходили в сад. Знаменитый королевский сад, где, по словам некоторых любителей перемыть косточки всем и поболтать обо всём, росли дикие цветы. За этим садом даже не нужно было ухаживать — первозданная красота. Чонвон невольно сравнивает себя с любопытным котёнком (всюду кошки), когда упирается локтями в оконный проём и встаёт на цыпочки, дабы урвать кусочек дивной картины. Признаться, он раздумывал над тем, чтобы завести себе друга — животное, с которым можно поговорить и кого коснуться, чтобы стало тепло-тепло на сердце. Но лошадей он боялся, ослы — крайне упрямые животные, собаки — тоже нет. Кошку таскать — издевательство над самой кошкой. И каково его удивление, когда промелькает чья-то тень — тому виной факел, висящий на стене перед входом во дворец. Всего мгновения хватает, чтобы глаза, привыкшие к темноте, уловили тайного посетителя сада. Чонвон улыбается собственным мыслям и заключает: и сам не прочь прогуляться в попытках сбросить бессонницу. Но. Вторая тень. Причём голос разума, не единожды выручавший и дающий верные подсказки, намекает: второй — тайный преследователь. Не насторожиться невозможно — и, наверное, ведомый проклятым не идущим навстречу сном и уверенностью, что силёнок-то хватит дать отпор или позвать на помощь, Чонвон спешит следом. (не совсем следом, потому что приходится тихо спуститься и так же тихо миновать стражников, что находятся буквально в параллельном — главном — коридоре.) Да и с чего бы сходу думать о плохом? Что, если это тайное свидание возлюбленных под растущей прекрасной луной, которая завтра обязана предстать полной? Или кто-то кому-то спешит передать важное послание лично, опасаясь стен с ушами? Он идёт наугад, сандалиями сгребая росу и чувствуя, как замерзают ноги по щиколотку. Мурашки пробегают по коже, и надо бы утром выпить целебный чай — болеть недопустимо. Дорожки здесь выложены узко, словно создатель испытывал муки совести, губя траву, которая всё равно вырастала между стыков плит. Сад и впрямь такой, каким его описывают. Выглядит заброшенным людьми, но в лучшем смысле — настолько великолепный, что восхищение течёт по венам. Дикая красота, необузданная тесаками и гадкими руками тех, кто сломает ветку изящного персикового дерева или сорвёт белый пион. Наконец, Ян останавливается и заходит за ствол широкого клёна, всматриваясь в фигуру в белом. Шальная мысль: «Неужто нечисть, что вылезает после полуночи и завлекает неспящих?». А потом сам же сдерживает тихий хохот, ведь в Солнечном дворце не может быть нечисти, да и незачем ей шастать. Тут безоговорочно правит Морин — истинный правитель. Произнесёт кто-нибудь «король» — и в голове Чонвона всплывёт образ мужчины. Если Его Величество продолжает бороться спустя пять лет и, видимо, беспокоится не исключительно о собственной репутации, ибо иметь в родственниках безумную сестру сродни чёрному пятну, — он благородный муж. Счастье проносится быстро, а вот дни горя длятся вечность. «Призрак» поднимает руки, что больше не скрыты длинными белыми рукавами, и почти сладострастно восклицает: — Ах, как хорошо! Девушка. И вдруг она начинает кружиться, отчего подол белых одежд поднимается чуть ли не выше коленей и становится похожим на перевернутый колокольчик. Оголяются босые ноги, тонкие щиколотки и такие же руки-ветки раскидываются подобно крыльям большой птицы. Длинные тёмные волосы призрачной девы кружатся вместе с ней, с её одеждами, а капли росы отскакивают в разные стороны. Чонвон завороженно глядит и не смеет оторваться. Потому что невероятно трудно оторвать глаза от безупречной молочной кожи, блаженного лица, которое рассмотреть в достаточной степени не представляется возможным. Ян прижимается грудью к дереву сильнее, ощущает через ханьфу грубость шероховатой коры и не может не приподнять уголки губ. Пожалуй, свою немаловажную роль в создании красоты играет луна. Бледный холодный свет падает на небольшую поляну, где то ли танцует, то ли бездумно кружится девушка; где благоухают многочисленные кусты пионов, и белая — словно полупрозрачная, но многослойная — фигура беснуется вихрем. Если это не человек, а хитрая тварь, что, как в детских сказках, проживает в райском месте, то запретно красивая. Чонвон умел видеть красоту — в дорогах, проходящих через изумрудный лес, мелководных реках, где вместо песчаного берега россыпью раскиданы камни, в свежеиспеченном хлебе и в людях. Привлекательным в его понимании может быть что угодно: родинки, форма губ, складная фигура, манера говорить или переливающийся звоном смех. Это так сложно находить. Зато так важно. «Призрак» останавливается, как вкопанная в землю фигурка. Вскидывает подбородок и подставляется под лунный свет, смежив веки. Чонвон убеждается: это дева с ухоженными (наверняка мягкими на ощупь) волосами, которые спадают почти до копчика. Ян Чонвон надеется, что дева в белом — не безумная принцесса Ким Сону. Хруст веток откуда-то слева — из пышных кустов. Дева распахивает глаза и боязливо отступает на два шага назад, чтобы с волнением спросить: — Кто здесь? Чонвон не знает, почему ведёт себя подобным образом и вжимается в клён, спрятавшись. Воспоминания о том, что в сад перед ним проскользнули две тени, а не одна, резко сдавливают виски. Некто третий мог видеть и его, и танцующую деву. Разрешается всё новым хрустом и радостным возгласом девы — на поляну вылезает большой ёж. Она смотрит на животное, будто бы взвешивает «за» и «против», а затем подходит ближе и садится перед ним на мокрую траву; спиной — к Чонвону. Начинает что-то бубнить под нос и, судя по движениям, гладить колючку. Должен ли он сейчас уйти? Остаться? Ян Чонвон всё-таки возвращается во дворец как можно тише, не привлекая к себе внимания, но с полулыбкой. По пути ему не попадается никто, шумит ветер и сверчки. Может, разумно не беспокоиться о втором — таинственном — посетителе дикого сада? Наверняка за принцессой присматривают денно и нощно, учитывая, что брат Сону не теряет надежды. Звук собственных шагов, которые создают эхо, и лёгкое потрескивание факелов приятны ушам. Чонвон запоздало осматривает себя и с детским душащим восторгом думает, что мокрые от росы ноги и не надетый должным образом ханьфу — бесстыдство. Интересно, а что бы сказал Его Величество, если бы увидел Собирателя душ в этом виде? Когда Чонвон подходит к идущей кругом узкой лестнице, из-за выступа — от стены — некто изящно отталкивается и оказывается прямо перед ним. Секундная растерянность сменяется облегчением. И Цяньси с привычно сложенными под грудью руками смотрит сверху вниз немного надменно, но то ничуть не обижает. За период путешествия в Золотой дворец Чонвон выучил: данного взгляда удостаивались все без исключения (разве что с Морином подобное не осталось бы безнаказанным). Длинные тёмно-русые волосы собраны в высокий хвост, несколько прядей, что значительно короче, спадают по бокам, а одежда… соответствующая. Преобладают коричневый и чёрный цвета, вырез на ханьфу обнажает белую рубаху под горло. Цяньси не из тех стражников, что выглядят одинаково и более почтительно. Да и не помнится, чтобы прежде Цяньси носил кольца на пальцах. — И? — выгибает бровь воин, — Тебе дорогу подсказать или что? Невзирая на недовольный и одновременно насмешливый тон, Чонвон веселеет. Ян рад видеть того, к кому испытывает симпатию фактически из ничего, — чутьё не обнаруживает в нём угрозу, бесчестного или истинного высокомерного хама. — Дорогу я знаю. Цяньси закатывает глаза и делает крохотный шаг, чтобы оставить место для прохода: — Иди. — Спокойной ночи, Цяньси-хён. — Не называй меня так! — бросает он не до крика, но громче, чем нужно для позднего времени. — Кстати, — Чонвон оборачивается через плечо на третьей ступеньке и тем самым заставляет обернуться воина. Или как уместно называть И Цяньси? — А ты что здесь делаешь? Мне просто не спалось. — Я дежурю сегодня. Всё, прощай. Неужели сопровождает принцессу он? В голове звучит напоминанием: «Вылечи её».