Milagro

Лето разливалось янтарным золотом. Воздух колыхался над раскаленной землёй, точно дрожащая желатиновая плёнка старого кино, где каждый кадр это мираж, вот-вот готовый развеяться. Резкий, с горчинкой аромат полыни врезался в сознание, тут же смягчаясь томным дыханием свежескошенных лугов, этой густой, почти осязаемой смесью летних запахов, вобравшей в себя и зной, и зреющий мёд в ульях, и сок, сочащийся из перерезанных стеблей. Выцветшее от жары до бледной синевы небо давило неподвижным сводом, а солнце лило свой свет безжалостно и щедро, превращая день в медленно тлеющий уголёк. Дышать становилось трудно. Не от недостатка воздуха, наоборот, от его избытка. Каждый вдох был густым, насыщенным, словно лёгкие вбирали не просто безликую смесь, а сам дух этого раскалённого простора. Дух, в котором смешались и знойный ветер, и горьковатая пыль дорог, и сладкая истома цветущих лугов. И мир замер. Замер, как замирает сердце от слишком прекрасного сна. Только где-то в вышине звенела, таяла в раскаленном воздухе жаворонковая песня, да лениво перепархивали с тюльпанов на магнолию потревоженные бабочки. Всё было пронизано светом, всё дышало зноем, и над всем этим стояло ощущение щемящей временности, будто эти дальнейшие девяносто дней летнего пекла стремительно обретают форму хрустального шара, который вот-вот упадёт и разобьётся, оставив после себя лишь осколки воспоминаний. Тишина. Ким Тэхён замер на ступенях загородного дома, чувствуя, как под ногами хрустит гравий, а в груди теснится что-то между тревогой и ожиданием. Это лето всего лишь пауза, перерыв перед магистратурой в Китае. Ветер шевелил светлые волосы, а солнце слепило глаза карие, заставляя щуриться. Он не хотел сюда приезжать, не хотел покидать свою тихую комнату в городе, где можно было целыми днями корпеть над учебниками, онлайн-уроками для своих учеников и не думать ни о чём, кроме следующего экзамена. Но мать настояла. Ты сгоришь раньше, чем начнётся учёба. Тэхён вздохнул и потянул за собой выцветший синий чемодан, немого свидетеля всех его дорог. Кожа, потертая на углах, хранила следы чужих вокзалов, царапины, как тайные письмена, рассказывали истории без слов. Замки, чуть тронутые ржавчиной, всё ещё крепко сжимали свои секреты. Казалось, стоит только приоткрыть его, и ворвутся запахи чужих городов: соль морского ветра, пыль степных дорог, терпкий аромат дешёвых гостиничных одеколонов. Поезжай к дяде. Подыши воздухом. Презагрузись. Как будто воздух мог что-то исправить. Дверь распахнулась прежде, чем Тэхён успел поднять руку к звонку. В проёме возникла широкая фигура. Мужчина выглядел так, будто даже в тишине собственной гостиной соблюдал негласный дресс-код изысканности. Минерально-серый костюм, мягкий на вид, словно отлитый из жидкого бархата, облегал его фигуру с ненавязчивой элегантностью. Брюки, слегка сужающиеся к низу, струились по линиям ног, а пиджак, расстёгнутый на одну пуговицу, открывал шелковистую подкладь глубокого индигового оттенка, маленькая дерзость, заметная лишь при движении. Этот костюм помнил и полуночные бокалы виски, и горький кофе в пять утра под «Someone Like You», когда мир ещё спал. Под ним был тонкий джемпер, небрежно выглядывающий из-под лацканов. Ткань, вероятно, кашемир или мерсеризованный хлопок, настолько гладкий, что отражал солнечный свет мягким матовым сиянием. На ногах красовались чёрные кожаные тапочки-мюли, с едва уловимым отблеском. Ни носков, ни следов домашней небрежности, только ощущение, что даже в этом образе он готов в любой момент подняться, взять бокал вина или открыть дверь нежданному гостю, не потеряв ни капли стиля. — Ну наконец-то! Ким Мёндэ замер на мгновение, окидывая племянника оценивающим взглядом. Пахнущий табачным дымом вперемешку с мятной жевательной резинкой, дядя шагнул вперёд и втянул Тэхёна в свои крепкие объятия, от которых, кажется, затрещали рёбра. В этом внезапном тепле, в крепких руках, знавших и труд тяжкий, и заботливое прикосновение к хрупким росткам, и ласковую строгость с обитателями своей небольшой фермы было что-то неожиданно... простое. Как глоток холодной воды после долгой дороги. — Рад встречи с вами, дядя Мёндэ. Младший Ким неспешно отстраняется и выпутывается из объятий теплых, вновь позволяя расстоянию поселиться между ними. — А я то как рад, мой маленький городской лисёнок. Это прозвище Ким получил ещё в глубоком детстве, за осторожные манеры и большие хитрые глаза. — Признаюсь, не думал, что увижусь с тобой, лишь разменяв шестой десяток. Значит, в следующий раз встретимся, когда ты с палочкой, а я с табличкой... — Не говорите так, дядя. Вам ещё жить и жить. — А я и не говорил, что в ящик сыграть собираюсь. Просто напоминаю. Заходи почаще, а то вдруг действительно не успеешь. На его лице мелькнула лёгкая ухмылка, словно где-то внутри шевелилось что-то острое, давно забытое, но не до конца потухшее. Лицо старшего Кима было изрезано морщинами, не глубокими трещинами старости, а тонкими, будто нанесёнными карандашом линиями, каждая из которых что-то значила. Уголки губ, чуть приподнятые вверх, выдавали привычку скрывать мысли, а в глазах, узких и светлых, как щели в старых ставнях, плавала игривая тень, то ли насмешка, то ли усталость. Кожа не дряблая, но и не упругая, скорее плотная, как выдержанная кожа старых книг, слегка обветренная, с легкой сероватой щетиной, которая не делала его неряшливым, а лишь добавляла оттенок прожитой жизни. А та ухмылка... Она появлялась и исчезала, как блик на лезвии.  Не добрая, не злая. Просто знающая что-то, чего не знают другие. — Бросай чемодан, покажу тебе свою усадьбу. Они двинулись по выложенной камнем дорожке, где между плитками пробивались упрямые стебельки чабреца. Мёндэ размахивал рукой, словно дирижировал невидимым оркестром. — Вон тот сарай, — мужчина протянул руку, и его указательный палец сработал как магнит, мгновенно приковав взгляд Кима к одинокой постройке, — моя гордость и проклятие. Там живёт твой будущий лучший друг и злейший враг — Крошик. Как говорит мой сын, козлёнок с характером мафиозного босса. Вон там — огород, где Виён пытается вырастить что-то съедобное между моими экспериментами с экзотическими сортами перца. А это... Хозяин усадьбы резко остановился перед массивным дубом, под которым ютилась покосившаяся скамья. — Мой философский клуб. Здесь мы с тобой будем пить Pinocchio и решать мировые проблемы. После третьего бокала даже Виён начинает казаться приятным собеседником. Мёндэ провёл ладонью по шершавой доске, и в воздухе закружились золотистые хлопья былой краски, словно осенние листья воспоминаний. — Эта скамья... — голос его стал тише, почти задумчивым, — она как старый друг, что помнит все наши полуночные откровения. Сколько мыслей, рождённых под шёпот листвы и звёздный свет, впитали эти потёртые доски? Будь у них голос, они бы поведали миру поэму о человеческой глупости и величии, где каждая строчка начинается с "А что, если...", а заканчивается смехом и звоном бокалов. Старший Ким улыбнулся, глядя на трещины в древесине: — Правда, утром эти озарения часто кажутся лишь игрой уставшего ума... Но разве не в этом волшебство? Великие истины рождаются где-то между первым глотком вдохновения и последней каплей безумия. Дядя внезапно смолк, заметив, как Тэхён напрягся при виде его лошади, выглядывающей из все того же сарая. — Ты же не... Мужчина хотел продолжить, но вдруг резко переменил тему. — Ладно, хватит с тебя первого дня. Пойдем, покажу твою комнату. Там есть балкон с видом на озеро. А ещё, — он многозначительно подмигнул, — бутылка того самого вина, о котором я говорил. На случай, если философия настигнет тебя раньше, чем я предполагал.

𓃚

Тэхён ещё раз оглядел свою новую комнату, просторную, с деревянными балками под потолком и большим окном, сквозь пыльные стёкла которого струился солнечный свет, рассыпая по полу золотые блики, точно кто-то небрежно разбросал слитки расплавленного янтаря. На кровати лежало помятое покрывало, сохранившее отпечаток чьего-то недавнего присутствия. Должно быть, дядя проверял, удобно ли будет. Вдруг раздался громкий скрип. Половица под ногами прогнулась, словно предупреждая — здесь всё не так прочно, как кажется. Тэхён замер. И в этот миг дверь с грохотом распахнулась, будто сама судьба решила явить ему своё истинное лицо. На пороге стоял юноша лет двадцати четырёх. В фартуке, украшенном причудливыми узорами из грязи, с взъерошенными волосами, будто он только что вышел из схватки с диким зверем, и с выражением лица, ясно говорившим: Я не спал три дня, и сейчас ты узнаешь, почему. — Так ты и есть тот самый городской гений, приехавший "отдохнуть"? — процедил он, скрестив руки на груди с видом человека, который уже приготовил в уме тридцать семь язвительных реплик и сомневается лишь в том, с какой начать. Тэхён медленно моргнул, словно сова, внезапно попавшая под луч фонаря. — Я Ким Тэхён. — Сенсация! — парень фыркнул, будто лошадь, которой только что предложили работать в цирке. — А я Ким Виён. Твой четвероюродный брат. Ещё и старший, на два года так-то. И если ты считаешь, что будешь здесь балду пинать, пока я таскаю воду, кормлю это сборище недотёп и отбиваюсь от... Он не договорил. Сверху на него свалилось что-то белое, пушистое и... наглое. — Твою мать! Опять ты, чертила! — завизжал Виён, из-за чего в соседнем сарае вздрогнули куры. Виён замахал руками, словно пытался отогнать злого духа, в то время как Крошик, вцепившись в его рукав, смотрел на него с выражением: Пизда тебе. Крошик явно наслаждался моментом. — Съебался нахуй! Но Крошик лишь блаженно прикрыл глаза, всем видом показывая, что нашёл свой путь к нирване. И этот путь лежал через уничтожение одежды Виёна. Тэхён не смог сдержать смех. — Тебе смешно... Виён повернулся к младшему Киму. Его лицо было искаженно праведным гневом. — Нет-нет! — Тэхён поспешно поднял руки, как человек, случайно оказавшийся на линии огня. — Просто он забавный. — Забавный?! Виён с трудом оторвал от себя козлёнка и швырнул его на кровать с такой силой, будто это был не пушистый комок, а граната с выдернутой чекой. — Это же ходячая катастрофа! Он ворует носки, причём только левые, опрокидывает воду ровно в тот момент, когда я только что вымыл пол, а в прошлом месяце уничтожил мою зачётную книжку! — Ким Виён ткнул пальцем в безмятежно жующее создание. — И знаешь, что самое обидное? Преподаватель поверил, что её действительно схавал козёл! Крошик, словно подтверждая слова, с довольным видом улёгся на подушку Тэхёна и принялся методично жевать одеяло, делая это со сосредоточенностью сапёра, обезвреживающего бомбу. — И вот теперь он избрал тебя своим новым сообщником, — заключил Виён, смотря на козлёнка с выражением, в котором смешались ненависть и странное уважение. Тэхён осторожно почесал Крошика за ухом. А он, в свою очередь, издал звук, напоминающий то ли блаженный вздох, то ли угрозу. — Кажется, мы найдём с ним общий язык. — Поздравляю, — Виён язвительно скривился. — Теперь ты официально член его секты. Только вот учти: если он сожрёт твой паспорт — это только твои проблемы. Он развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Тэхён вздохнул и медленно перевёл взгляд на виновника торжества. — Похоже, мы с тобой в одной упряжке. Крошик ответил довольным блеянием и стащил левый носок с открытого чемодана Кима, словно взимая плату за дружбу. Тэхён остался в комнате наедине с Крошиком, который, похоже, уже решил, что это его новая территория. Козлёнок устроился на подушке, методично жуя угол одеяла, и время от времени поглядывал на Тэхёна, словно проверяя, не собирается ли тот его выгонять. — Ну что, — Тэхён присел на край кровати, осторожно потянув за носок, который Крошик упорно не хотел отдавать, — ты, видимо, тут главный? Крошик ответил довольным блеянием и тут же укусил Кима за палец. — Ай! — Тэхён дёрнул руку, но козлёнок уже потерял к нему интерес и вернулся обратно к излюбленному носку. За дверью раздался смех. — Ну как, лисёнок, освоился? — В дверном проёме появился дядя Мёндэ, держа в руках две бутылки — одну с вином, другую с водой. И судя по тому, что здесь был Крошик, вода действительно была нужна, но только святая. — Вижу, он уже принял тебя в свои союзники. — Он принял мой носок в свои союзники, — поправил Тэхён, всё ещё отчаянно пытаясь отобрать его у козлёнка . — Ага, значит, ты ему понравился. — На лице мужчины промелькнула довольная ухмылка. — Обычно он сразу бодает незнакомцев. — Какой гостеприимный. Мёндэ рассмеялся и направился в сторону лестницы на первый этаж. — Ладно, хватит козьих дел. Спускайся вниз. Ты, наверное, даже поесть сегодня не успел.

𓃚

Тэхён переступил порог кухни, и его буквально сбил с ног шквал ароматов. Воздух был настолько густым, что его, казалось, можно было резать тем самым тёплым хлебом, что красовался на столе. Ароматная волна ударила в нос. Сначала бархатистый запах говядины, томлёной до той степени нежности, когда мясо само просится в рот, затем маслянистое дыхание картошки, впитавшей весь сок и специи, и наконец — кисловатый шлейф запечённых перцев, хрустящих так громко, что, кажется, их было слышно даже домашнему скоту. Виён сидел сгорбленный над телефоном. Его пальцы яростно долбили экран. То ли он играл в "ферму", то ли писал гневный отзыв на собственную жизнь. Услышав шаги, он оторвал глаза от телефона, и Тэхён увидел в них всю палитру эмоций. От "опять этот идиот" до "ладно, налью ему чаю, всё-таки брат". — Ага, городской принц соизволил присоединиться. — Виён, — предупредительно сказал Мёндэ, накладывая всем свою фирменную аджику, — если будешь ворчать, заставлю тебя доедать за Крошиком. — Что?! — Виён аж подпрыгнул на стуле, будто под ним внезапно пророс кактус. — Ты с ума сошёл? Вчера он жевал провода от зарядки! — Зато теперь они работают быстрее, — невозмутимо ответил Мёндэ, подливая себе суп. — Очистил от лишнего. Инновационные технологии. — Очистил?! — Виён чуть не задохнулся от возмущения. — Он их перегрыз пополам! Телефон теперь заряжается только если держать его под углом 45 градусов и молитву читать! — Ну вот видишь, — Мёндэ удовлетворённо хмыкнул. — А ты говорил — бесполезный козёл. Целый год мучился с медленной зарядкой, а Крошик за пять секунд проблему решил. — Он не решил! Он создал новую! Виён в ярости ткнул пальцем в сторону козла, который в этот момент с аппетитом хищного льва жевал край скатерти. — Теперь у меня вместо кабеля два огрызка с торчащими проводами! — Зато универсальные, — парировал Мёндэ. — Можно и телефон зарядить, и шашлык пожарить. Два в одном. — Ты… ты… Виён бессильно развёл руками, явно подбирая достойное ругательство, но его перебил громкий звук. Крошик с грохотом опрокинул пустую кастрюлю, а затем гордо уселся на неё, как на трон. — Смотри. Мёндэ одобрительно кивнул в сторону козлёнка. — Уже осваивает кухонную утварь. Скоро, глядишь, и готовить начнёт. — Да он уже готовит! — взвыл Виён. — Готовит мне инфаркт! Тэхён, наблюдавший за этим диалогом, медленно отодвинул свою тарелку подальше от Крошика, который теперь с интересом разглядывал его домашние штаны. — Может преступим к еде? — осторожно предложил он, надеясь, что пища наконец-то заткнет рот самому неугомонному из двоих спорщиков. — Отличная идея, — Мёндэ тут же подхватил. — Кстати, Виён, передай соль. Если, конечно, её ещё не съел твой личный кошмар. — Очень смешно, — проворчал Виён, но всё же потянулся к солонке — правда, предварительно проверив, нет ли на ней следов козлиных зубов. — Ну как тебе наша сельская идиллия? — Мёндэ подмигнул, наливая Тэхёну то самое вино, которое так расхваливал ещё на улице своей усадьбы. — Очень... живо. — Ага, особенно когда этот пушистый демон решает, что три утра — идеальное время для концерта. — Виён злобно размазал масло по хлебу. Мёндэ умилила эта жестокость над ничем не повинным маслом. — Ну что, лисёнок, рассказывай, как там жизнь у городского репетитора? Мёндэ подпёр подбородок ладонью, а в его глазах заиграл тот самый огонёк, который обычно предвещал либо душещипательную историю, либо начало очередного безумного эксперимента с саженцами. Тэхён покрутил ложку в супе, наблюдая, как золотистые капельки жира медленно сливаются в единую ароматную лужицу. — Знаешь... — начал он, и в его голосе неожиданно появились тёплые нотки, — это как наблюдать, как распускается бутон. Сначала — ничего. Просто листок бумаги, испещрённый ошибками, растерянные глаза, вздохи: «Я никогда это не пойму». А потом... Он отложил ложку, и его лицо озарилось той самой улыбкой, которая бывает только у тех, кто действительно любит своё дело. — Потом приходит момент, когда они вдруг понимают. Глаза загораются, брови взлетают к волосам, и они восклицают: «О, так это же легко!» Тэхён отхлебнул супа, но глаза его продолжали сиять. — Самое прекрасное — видеть, как в них просыпается уверенность. Как китайские иероглифы из каракулей превращаются в осмысленные символы. Как английские фразы перестают быть набором звуков, а становятся живой речью. — Говорят, их иероглифы — это как инструкция по сборке мебели: вроде картинки есть, а ничего не понятно. На лице городского лисёнка вновь заиграла улыбка. — Но ты у нас мальчик умный, разбираешься. Мёндэ осторожно потрепал Тэхёна по волосам, не позволяя себе лишнего и не создавая для другого излишнего дискомфорта. — Не то что некоторые... — Я слышу! — огрызнулся Виён. — Так и задумано. В этот момент со стола исчез кусок хлеба. Все замерли. — Крошик! Из-под стола раздалось довольное блеяние. — ОТДАЙ ХЛЕБ, ДЕМОН В КОПЫТАХ! Едва Виён скрылся под столом, как Крошик выскочил оттуда, словно пробка из шампанского. Козёл мчался к двери с решимостью заключённого, увидевшего открытые ворота, но Мёндэ, живой антикозлиный спецназ, ловко прихватил беглеца за ошейник, оставив тому только беспомощно дрыгать копытами в воздухе. — Всё, бандит, остановочка. — Мужчина вытряхнул пережеванный хлеб из козлиного рта. — Виён, твоя очередь выносить мусор. — Почему я?! — Потому что ты кричал громче всех. Пока Виён ворчал, убирая остатки хлеба, Мёндэ налил себе и Тэхёну по ещё одному бокалу: — Ну что, лисёнок, за твою магистратуру? Чтобы эти... как их... — Иероглифы. — Да! Чтобы они тебе покорились, как Крошик покорил мою усадьбу. — Спасибо, дядя. — Главное, не уподобляйся Виёну. Он в прошлом году пытался выучить французский, но бросил после того, как узнал, что "багет" — это не ругательство. — Я СЛЫШУ! Мёндэ только рассмеялся, а Тэхён вдруг понял, что впервые за долгое время чувствует себя дома. Даже если этот дом постоянно терроризирует безрогий бандит.

𓃚

Вечер опускался на усадьбу медленно, неспешно, как старый пёс, укладывающийся на своё привычное место у порога. Солнце, уже почти скрывшееся за холмом, бросало последние косые лучи сквозь листву яблонь, и листья на мгновение вспыхивали прозрачным золотом, будто прощаясь с днём. В воздухе стоял густой, пряный запах полыни, смешанный с тёплым дыханием земли, а в траве, невидимые, но ощутимые, трещали сверчки. Ровно, монотонно, словно отмеряя тихий ход деревенского времени. Тэхён сидел на крыльце, сжимая в руках грубую глиняную кружку. Чай, который Мёндэ с важным видом назвал «успокоительным сбором», больше напоминал настой из коры, листьев и чьих-то давних сожалений, с едва уловимым послевкусием мяты. Он сделал глоток, и губы вмиг скривились от горечи, но горечь эта была странно знакомой, почти родной. Такой, какая остаётся во рту после долгого молчания, когда не решаешься сказать то, что давно лежит на сердце. За его спиной, в доме, гремела посуда. Виён мыл тарелки с таким усердием, будто хотел смыть с них не только остатки еды, но и весь накопившийся за день гнев. Его ворчание на пушистого террориста доносилось сквозь приоткрытую дверь: — Я отдам тебя соседям! И плевать, что мне потом придётся извиняться перед ними письменно, устно и финансово. Голос его звучал сердито, но беззлобно, как шум дождя за окном, который сердится, но всё равно идёт, потому что так должно быть. Из полуоткрытых дверей сарая лилось сонное козье блеяние. Густое, перекатывающееся, словно далёкие раскаты предгрозового неба. Оно прерывалось лишь мерным чавканьем жующих челюстей. В дальнем углу, в полусвете угасающего дня, стояла старая гнедая кобыла, верная спутница Мёндэ. Она лениво перебирала копытами по соломе, изредка фыркая и встряхивая своей пышной гривой, будто отгоняя не столько мух, сколько назойливые мысли. На перекладинах под самой крышей устроились куры. Они ворчливо квохтали, устраиваясь на ночлег, перебирая перья и толкаясь локтями-крыльями. А в тени у стены, свернувшись пушистыми комочками, дремали кролики. Их розовые носики трепетали, улавливая последние новости дня: запах свежего сена, аромат только что принесённых овощей и, возможно, тайные шёпоты фермы, которые слышны лишь тем, кто не спешит спать с заходом солнца. Где-то за озером, в сыром сумраке прибрежных кустов, прокричала птица. Резко, одиноко, будто спросонок вспомнив, что забыла что-то важное. Крик её повис в воздухе и растаял, а следом наступила такая тишина, что слышно было, как в темноте падает на землю перезревшее яблоко. Тэхён закрыл глаза. Дома было не так. Там каждый жил своей жизнью. Мать растворялась в работе, пряча в глубине глаз вечные сожаления о выборе, сделанном двадцать лет назад. Её улыбка стала редким явлением, как солнечное затмение, можно ждать годами, а длится всего несколько секунд. Отец появлялся тихо, как тень. Раз в месяц. В виде уведомления от банка о приходе алиментов. Ни "как дела", ни "как учёба". Просто пустота в форме человека. Сестра давно слилась с экраном телефона. Их разговоры сводились к "передай соль" и "не шуми, я сплю". Когда-то в детстве они строили крепости из подушек, но теперь между ними выросла невидимая стена выше любой крепости. Они были семьёй. Но... Никто не обнимал на пороге, не задерживал на мгновение объятия, словно боясь отпустить. Никто не спрашивал "Как твой день?", задерживаясь у двери спальни, даже если ответом было бы просто "Нормально". Никто не смеялся до слёз, до боли в животе, до того момента, когда смех становится общим языком, понятным без слов. А здесь... — Не замёрз ещё, лисёнок? Мёндэ вышел на крыльцо, шаркая тапками. В руках он держал плед. Выцветший, в оранжевых квадратах, явно любимый. — Нет, я... — Врёшь, — дядя набросил плед ему на плечи. — У нас ночью сыро, простудишься — мать мне голову оторвёт. Тёплая тяжесть ткани, запах стирального порошка и чего-то ещё, дымка, может быть. Или просто жизни, которая здесь оседала на вещах, пропитывала их, делала своими. Тэхён укутался глубже. — Спасибо. Мёндэ присел рядом, доставая сигарету. Он не зажигал её, просто крутил в пальцах. — Что-то загрустил? Тэхён хотел сказать нет.  Хотел отмахнуться, как делал всегда. Но что-то в этом вечере, в этом старом одеяле, пахнущем любимой маркой сигарет его дяди, в терпком запахе некурящей сигареты, заставило его ответить иначе. — Нет. Просто... Просто вы спрашиваете, как прошёл день, и действительно ждёте ответа. Просто вы не только слушаете, но и слышите. Просто ваши глаза не бегают к часам, будто каждая минута этого разговора — напрасная трата времени. Но вслух он сказал иначе: — Просто непривычно. Непривычно чувствовать, что ты — не случайный гость, а часть этого места. Мёндэ хмыкнул. — Да, у нас тут всё не как у людей. Козы на крыше, Виён, который умудряется спалить даже воду, я... — он развёл руками, — вот, старый дурак, который таскает за всеми одеяла. — Вы не... — Старый? Да я в три раза старше тебя, малыш. — Я хотел сказать — вы не дурак. Мёндэ замолчал. Потом неожиданно вновь потрепал по волосам своего городского лисёнка. Быстро, неловко, будто боясь, что Тэхён отпрянет. Но тот уже успел привыкнуть к этим мимолётным прикосновениям. — Ладно, философ. Иди спать, а то завтра Крошик разбудит тебя в пять утра. У него график. Мужчина поднялся, скрипя половицами, и скрылся в доме. Тэхён остался один под чужими звёздами. Они здесь ярче. В городе свет фонарей размывал их, делал блёклыми, ненужными. А здесь... Здесь они висят низко, почти касаясь верхушек деревьев. Ким потянулся к чашке, но она была уже пуста. Дома он пил кофе. Холодный, горький, потому что забывал о нём. Здесь ему приносили чай. И накрывали плечи пледом. Тэхён закрыл глаза. Где-то за его спиной скрипнула дверь. Виён, наконец, закончил с посудой. — Ты ещё тут? Голос его был недовольным, но без злости. Просто привычно ворчливым. — Да. — Ну и дуралей. Спокойной. Дверь захлопнулась. Дома никто не желал ему спокойной ночи.

𓃚

Тэхён ворочался около часа. Сбрасывал с себя одеяло, а потом снова натягивал его обратно. Уснуть пытался, но перед ним снова вставали картины прошедшего дня: как Виён ругался, вытирая пролитый чай, как Мёндэ смеялся, глядя на Крошика, ворующего хлеб. Эти простые моменты почему-то не давали покоя. В городе он мог лежать часами, уставившись в потолок, и мысли текли спокойно, как вода в трубах. Здесь же всё было иначе. Слишком ярко, слишком громко, слишком... живо. Ким уселся на краю кровати и принялся натягивать на себя тёплую кофту, после нащупав в темноте ботинки. Не те городские, с тонкой подошвой, а грубые деревенские, которые Мёндэ дал ему утром. Дверь скрипнула, когда он выходил. Ночь встретила его прохладным дыханием. Сумерки спускались на лес неспешно, как старая пряха, ткущая из лиловых и сиреневых нитей воздушное покрывало. Длинные тени от сосен ложились на землю причудливыми узорами, будто кто-то невидимый чертил на почве тайные знаки. Воздух, ещё тёплый от дневного солнца, теперь отдавал сыростью опавших листьев и горьковатой смолистой свежестью. Тэхён шел, не разбирая дороги, чувствуя, как под тонкой подошвой городских кроссовок хрустят прошлогодние шишки, а между пальцами ног застревают сухие иголки. Ему не спалось. В комнате было душно, а мысли, как назойливые комары, жужжали в голове, не давая покоя. Пока он не решил выйти. Подышать, развеяться. Убежать от собственных мыслей. Лес встречал его прохладой. Где-то в чаще хрустнула ветка. Ветер шевелил верхушки деревьев, и они перешёптывались между собой, будто обсуждая незваного гостя. Тэхён остановился, вдыхая полной грудью этот странный, дикий запах. Смесь прелого мха, хвои и чего-то ещё, чего не было в городе. Что-то древнее, первобытное, от чего кровь бежит быстрее, а ладони становятся влажными. Его собственное дыхание казалось ему теперь слишком громким, почти неприличным в этой торжественной тишине. Даже шаги, осторожные, старающиеся не шуметь, звучали как крик в библиотеке. — Ме-е-е! Резкий звук разорвал тишину, заставив Тэхёна вздрогнуть. Из зарослей папоротника выскочил Крошик. Его шёрстка сливалась с угасающим светом заката, только серые отметины на морде светились в полумраке, как призрачные огоньки. Глаза козлёнка, обычно озорные, сейчас казались неестественно большими и тёмными. — Как ты здесь оказался? — прошептал Тэхён, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Крошик стоял как вкопанный, уши напряжённо подрагивали, словно улавливая неведомую человеку частоту. Его тёмные зрачки расширились, отражая последние лучи заката. Вдруг козлёнок резко дёрнул головой, брыкнул задними ногами и рванул в чащу с такой скоростью, будто за ним гнался самый опасный хищник. И это даже не Виён. Тэхён и рта не успел открыть. Одна секунда — Крошик здесь, следующая — только качающиеся ветки молодого орешника да парочка выбитых копытом камней показывали, куда он умчался. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Представил, как Мёндэ будет смотреть на него молча, не упрекая, но разочарованно. — Крошик! Лес молчал в ответ. Тэхён рванул вперёд. Бежать по лесу оказалось сложнее, чем он думал. Молодые побеги хлестали по лицу, оставляя горячие полоски. Колючие кусты цеплялись за рукава, будто пытаясь удержать. Где-то впереди слышался треск. То ли Крошик, то ли его собственные шаги эхом отдавались в наступающих сумерках. Ким споткнулся о скользкий корень и рухнул на колени. Земля оказалась холодной и влажной. Домашние штаны моментально промокли. Ладони горели. На них уже проступали красные дорожки ссадин. — Чёртов козёл... — выдохнул Тэхён, вытирая пот со лба. И вдруг лес словно разомкнул свои объятия. Перед ним показалось длинное деревянное здание, освещенное дрожащим светом керосиновых фонарей. Их желтые глаза мерцали в наступающих сумерках, отбрасывая на стены причудливые тени. Оттуда доносилось тревожное ржание и... Голос. Низкий, напряжённый, с хрипотцой. — Тихо, девочка. Тихо. Тэхён замер, чувствуя, как в горле пересыхает. Он узнал этот тон. Так говорят с напуганными животными. Так он сам когда-то говорил с Оазисом, когда тот пугался грозы. Крошик уже мчался к распахнутым настежь дверям конюшни. — Стой! Крошик! Парень бросился вперёд, но было поздно. Внутри раздался оглушительный грохот. Должно быть, опрокинули ведро. Лошадиное ржание перешло в испуганный визг. Тэхён влетел внутрь, и... Время остановилось. Посреди хаоса, где воздух дрожал от лошадиного ржания и топота копыт, стоял он. Высокий, на голову выше Тэхёна, с плечами, которые казались вытесанными из дубового ствола. Его руки, обнажённые до локтей, были покрыты сетью тонких белых шрамов. Следы от зубов и копыт, история боёв с необъезженными скакунами. Вены на смуглой коже вздувались, как канаты, удерживающие бушующего зверя. Мужчина держал поводья так, будто они были продолжением его рук. Пальцы, привыкшие к этой работе, сжимали кожаную ленту с силой, достаточной, чтобы удержать, но не задушить. Перед ним вздыбленная кобыла. Вороная молния с раздувающимися ноздрями, из которых вырывались клубы пара. Глаза животного, всегда тёмные и спокойные, теперь бешено вращались, обнажая кроваво-красные сосуды на белках. Когда незнакомец резко повернул голову, свет фонаря скользнул по его лицу, выхватывая детали: Глубокая царапина на скуле, свежая, с каплями крови, которые медленно стекали по щеке, смешиваясь с потом. Напряжённая челюсть, где играли жёсткие мышцы. Губы, плотно сжатые в тонкую линию. И глаза... Карие, почти чёрные в этом свете, но с золотистыми искорками вокруг зрачков, как угли, готовые вспыхнуть в любой момент. Тень от его ресниц легла на скулы резкими чёрными штрихами, когда он прищурился, оценивая Тэхёна. В его взгляде не было страха. Только холодный расчёт и что-то ещё неразгаданное. — Ты... Его голос оказался неожиданно низким, с хрипловатой ноткой, будто он долго кричал на ветру. — Твой козёл? Каждое слово было отчеканено, как монета, брошенная на стол в споре. Голос был ледяным, но в нём дрожала едва уловимая нить напряжения. Тэхён почувствовал, как ряд мурашек пробежался по спине. Лошадь дёрнулась, едва не вырвав поводья из сильных рук незнакомца. — Я козёл. Он козёл. Мой козёл. От подступившего волнения и стыда за четвероногого друга все мысли перемешались. — Закрой дверь. Резко бросил мужчина, не отрывая взгляда от лошади и не обращая внимания на чужую растерянность. — Медленно. Без резких движений. Тэхён машинально повиновался. В конюшне пахло свежим сеном и чем-то ещё. Металлическим, резким. Страхом. Крошик, прижавшись к стене, жалобно блеял, а его бока быстро вздымались. — Чон Чонгук, — представился мужчина, едва сдерживая разъяренную лошадь. Голос его был напряжённым, но удивительно спокойным для ситуации. — А это Мистраль. Которая сейчас может убить нас всех. Как будто в подтверждение, кобыла вновь встала на дыбы. Копыта блеснули в полумраке, прочертив в воздухе опасные дуги. Чонгук резко дёрнул повод, заставив животное опуститься, а Тэхён видел, как напряглись его плечи под тонкой тканью свободной рубашки. — Возьми своего демона и уходи, — сквозь зубы процедил Чон. Тэхён кивнул, краем глаза заметив странное. Собственную руку, дрожащую не от страха, а от чего-то другого. — Осторожно! Рёв Чонгука вырвал его из оцепенения. Мистраль рванулась вперёд. Тэхён успел схватить Крошика и отпрыгнуть в сторону, когда тонкая цепь на стене лопнула с треском, похожим на выстрел. Лошадь пронеслась в сантиметрах от них. Её горячее дыхание обожгло Тэхёну щёку, прежде чем она вылетела в открытую дверь и исчезла в ночи. Тишина. Потом тяжёлое дыхание Чонгука. Его взгляд, медленно поднимающийся от пустых поводьев к Тэхёну. В его глазах было что-то новое. Пристальное, изучающее. — Ты не испугался. Это не было вопросом. Это было констатацией факта. Тэхён почувствовал, как под этим взглядом по коже пробегает странное тепло. Он крепче прижал к себе дрожащего Крошика, чувствуя, как быстро бьётся маленькое сердце под тонкой шёрсткой. — Я... Мы уйдём. Чонгук не ответил. Он стоял, освещённый дрожащим светом фонарей, с тенью чего-то невысказанного в глазах. Потом резко повернулся к двери. Его профиль на мгновение очертился жёлтым светом. — Завтра. На рассвете. Придёшь и будешь помогать мне искать её. Это был приказ, а не предложение. Голос Чонгука звучал так, будто он уже знал, что Тэхён придет. Никуда не денется. — А теперь вали. Тэхён послушно вышел в ночь, чувствуя на спине жгучий взгляд. Крошик тихо поскуливал у него на руках, но в ушах ещё стоял тот голос. Грубый. Напряжённый. Знакомый. Как будто он слышал его раньше. В другом месте. В другом времени. Когда он ещё не отказывался от лошадей. Когда мир казался проще, а сердце легче. Завтра. Рассвет. И тот взгляд. Тэхён знал, что найдёт его у конюшни. Тот самый пристальный, бездонный, читающий мысли. Взгляд, перед которым хочется и убежать, и подойти ближе. Взгляд, который задаёт вопросы, даже когда губы молчат. Он вздохнул, и пар от его дыхания повис в воздухе, как призрак невысказанных слов. Крошик фыркнул, будто смеялся над его мыслями. — Если бы хаос был животным, это был бы ты, — пробормотал Тэхён, почесав козлёнка за ухом. Но в глубине души он уже знал — завтра не просто наступит. Оно уже стучится в двери.