The heart under the helmet

--- Сердце под шлемом Глава 2. Тот, кто остаётся в тени Я научился улыбаться раньше, чем ходить. Звучит как шутка, да? Всё, что я говорю, звучит как шутка. Это мой супергеройский талант. Другие ребята получают нечеловеческую силу, скорость, умение дышать под водой или стрелять лазерами из глаз. А мне досталась способность превращать любой разговор в цирк. Иногда мне кажется, что если я остановлюсь — если хотя бы на минуту перестану сыпать глупыми сравнениями, бессмысленными историями и самоиронией, — то все увидят, что под этой маской нет ничего. Пустота. Серая, мокрая, холодная пустота, которая живёт во мне с семи лет. Но это не совсем правда. Там кое-что есть. Кости, например. И желудок. И сердце. Особенно сердце. Оно бьётся. Каждый день. Каждую ночь. Даже когда я сплю, оно продолжает эту глупую, бессмысленную работу. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Как часовой механизм в бомбе, которая давно должна была взорваться, но почему-то всё тикает. Я вспоминаю тот день в обрывках. Как старую фотографию, которую разрезали на кусочки и склеили кое-как. Вот я сижу на заднем сиденье, мне шесть, почти семь. Мама что-то поёт по радио — она всегда пела, даже когда готовила, даже когда чистила зубы, даже когда сердилась. У неё был голос, от которого хотелось закрыть глаза и улыбаться. Папа за рулём, он вечно отвлекается на меня в зеркало заднего вида, подмигивает. Я помню его руки — большие, сильные, с тёмными волосками на запястьях. Они держали руль так же крепко, как потом я буду держать свой меч. А потом — вспышка. Свет. Звук, который был громче всего, что я слышал в жизни. И тишина. Я очнулся в больнице. Белый потолок. Запах лекарств. Какая-то женщина в голубом халате держала меня за руку и плакала. Я тогда подумал: «Странно. Я не знаю эту тётю. Почему она плачет?» Потом пришёл дядя — папин брат, которого я видел всего пару раз. Он сказал что-то про «несчастный случай», про «ледяной дождь», про то, что «водитель фуры не справился с управлением». Я слушал и не понимал. Я ждал, когда мама войдёт в палату с апельсиновым соком и скажет: «Джейки, мой хороший, это был просто страшный сон». Она не вошла. Её больше не было. И папы больше не было. Остались только я, этот дядя, которого я почти не знал, и огромная, бесконечная тишина, которая поселилась у меня в груди. На похоронах я не плакал. Все вокруг плакали — тёти, какие-то соседи, даже учительница из детского сада пришла и вытирала слёзы кружевным платочком. А я стоял и смотрел на два гроба. Деревянные, некрасивые, слишком маленькие для моих родителей. Мои родители были большими. Папа занимал собой весь дверной проём, когда входил в комнату. А мама… мама была везде. От неё всегда пахло корицей и яблоками. Я стоял и чувствовал только одно: что внутри меня что-то сломалось. Не то чтобы разбилось вдребезги, нет. Просто в центре образовалась дыра. Аккуратная, круглая, как будто кто-то вырезал её хирургическим скальпелем. И в эту дыру уходило всё — тепло, цвет, звук, смысл. Я тогда решил, что никогда больше не позволю себе быть слабым. Никогда не покажу, что мне больно. Потому что если люди увидят эту дыру, они захотят её залатать. Будут гладить по голове, говорить «бедный мальчик», носить мне игрушки и смотреть жалостливыми глазами. А я не хотел жалости. Жалость — это когда тебя считают сломанным. А я не был сломан. Я просто… опустел. И тогда я придумал Джейка. Того самого, который падает на ровном месте, шутит про куриные облака, ест батончики на полу и носит пижаму с единорогами. Того, кого все любят, потому что с ним весело. Того, кому всё нипочём, кто никогда не грустит и не задумывается о серьёзных вещах. Джейк — это щит. Самый прочный щит, который я смог выковать. И он работает. Семь лет он работает безупречно. Никто — слышите, никто — не видел меня настоящего. Трой думает, что я беззаботный балбес. Эмма — что я «душа компании». Ной — что я живу одним днём. Орион — что моя «эмоциональная регуляция нестандартна, но эффективна». И я позволяю им так думать. Это легче. Для них. И для меня тоже. Потому что если я хоть раз перестану шутить, если хоть раз скажу правду — например, что иногда по ночам я просыпаюсь в холодном поту, потому что мне снится тот самый свет и та самая тишина, — то все увидят, какой я на самом деле. Сломанный. Пустой. Ненужный. Особенно Джия. Ах, Джия. Она — единственная, кто почти пробил мой щит. Не потому что она добрая или ласковая. Боже упаси. Она вообще не добрая. Она — как лезвие бритвы. Острая, холодная, опасная. Если неправильно взять — порежешься. Именно поэтому я полюбил её. Да, люблю. По-настоящему, по-дурацки, по-мальчишески — всем сердцем, которое у меня ещё осталось. Я влюбился в неё в тот самый день, когда мы впервые встретились в академии. Она зашла в зал, и мне показалось, что температура упала на десять градусов. Короткий хвост, прямой взгляд, ни тени улыбки на лице. Она посмотрела на меня — тогда я ещё не придумал окончательную версию Джейка-клоуна, только репетировал, — и сказала: «Ты будешь моим спарринг-партнёром. Постарайся не умереть». Я рассмеялся. Тогда — впервые по-настоящему, от души, просто потому что она была прекрасна в своей серьёзности. А она восприняла это как насмешку и с тех пор считает, что я ничего не умею, кроме как ржать. Пусть считает. Пусть злится. Пусть даже ненавидит. Потому что когда Джия злится на меня, она смотрит на меня. По-настоящему. Не сквозь, как на пустое место, а прямо. Сверлит своими чёрными глазами, и я вижу в них своё отражение. А в свои двадцать два года я уже понял: лучше быть отражением в её глазах, чем никем в чьих-то чужих. Но есть одна проблема. Последнее время она смотрит на меня иначе. Словно пытается разглядеть что-то, чего я не показываю. Словно ей стало интересно, что там, под маской. И это пугает меня сильнее любого монстра, которого мы встречали. Потому что если она заглянет слишком глубоко — а она заглянет, она же Джия, она не остановится, — то увидит ту самую дыру. Пустоту. Мальчика, который потерял всех и боится привязаться снова, потому что каждый, кого он любил, уходил. Мама и папа не ушли по своей воле. Но это не имеет значения. Они исчезли. Испарились. Оставили меня одного с дядей, который пил, и тётей, которая кричала, и двоюродными братьями, которые дразнили меня за то, что я «не умею радоваться жизни». Вот почему я научился радоваться. На публику. На заказ. Как фокусник, который достаёт кролика из шляпы, я достаю улыбку из пустоты. Кролик ненастоящий, шляпа — картонная, но зрители аплодируют. Аплодируют и идут домой. А я остаюсь один. По ночам, когда база затихает, когда все спят — Трой сопит как медведь, Эмма разговаривает во сне с каким-то Беном, которого я никогда не видел, Ной что-то бормочет про формулы, а Орион молчит даже во сне — я сижу на крыше и смотрю на звёзды. И думаю. Думаю о том, что где-то там, среди этих звёзд, возможно, есть другие миры. Другие люди. Другие Джейки, у которых не умерли родители. Которые не боятся полюбить и не боятся, что их полюбят в ответ. Которые могут сказать девушке «ты мне нравишься» без дрожи в коленях и без страха, что она исчезнет на следующее утро. Иногда я представляю, как подхожу к Джии, беру её за руку — она дёргается, но не вырывается — и говорю: «Слушай, я не тот, кем кажусь. Я не клоун. Я — это просто… просто способ выжить. Настоящий я сидит внутри и смотрит на мир твоими глазами. Потому что ты видишь то, чего не вижу я. Ты видишь правду. Ты — моя правда». А потом я просыпаюсь, и уже утро, и Джия стоит с кружкой кофе, суровая, неприступная, и говорит: «Холлинг, ты опять проспал зарядку. Немедленно в зал». И я иду. Улыбаюсь. Шучу. Падаю. Потому что Джейк Холлинг — это роль. И я играю её лучше всех на свете. --- Сегодня утром, когда я готовил омлет, что-то изменилось. Я не знаю, что именно. Может, погода? Или магнитные бури? Или я просто не выспался, и поэтому моя защита дала трещину. Но когда Джия вошла на кухню, я не смог сразу включить Джейка. Я стоял у плиты и смотрел на неё — просто смотрел, без шуток, без гримасы вечного весельчака. Она была в халате. Волосы ещё мокрые после душа, щеки розовые, ресницы слипшиеся. Без макияжа, без боевой стойки, без командирского голоса. Просто девушка, которая встала с кровати и пришла завтракать. И в этот момент я забыл, кого должен играть. Я забыл про щит. Я забыл, что мне нельзя показывать слабость. Я просто налил ей чай — она пьёт зелёный, с жасмином, я запомнил ещё в первый месяц нашего знакомства, — и поставил перед ней тарелку с омлетом. Она сказала: «Ты запомнил, как я люблю омлет?» «Ты ешь его каждое утро уже два года, Джия. Я не идиот». Это прозвучало грубее, чем я хотел. Но она не обиделась. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Потом она попросила патрулировать только с ней. Одной. Без подстраховки. И я согласился. Потому что отказать Джии Моран я не могу. Это как приказать сердцу не биться. Технически — можно, но на практике очень опасно для жизни. --- Вечером мы вышли на патруль. Джия надела свою стандартную форму — чёрные леггинсы, флисовую куртку, высокие ботинки на шнуровке. Волосы в тугой хвост, на поясе бластер. Она выглядела как всегда — собранная, опасная, красивая. Но сегодня было кое-что ещё. Сегодня я чувствовал её по-другому. Мы шли по крышам — это был наш обычный маршрут, от торгового центра до набережной, — и молчали. Я шутить не хотел. А Джия… Джия, кажется, тоже не хотела меня слышать. — Ты сегодня странный, — сказала она, когда мы остановились на краю крыши двадцатиэтажки, глядя на закат. — Тихий. Даже слишком. — Устал, — соврал я. — Вчера не спал. — Из-за того сигнала? — Из-за того, что мне приснилось, будто я курица, а за мной гонится повар, — снова соврал я. Шутка вышла плоской, но Джия не рассмеялась. Она повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. — Джейк, — сказала она. — Я серьёзно. — Я тоже серьёзно. — Я засунул руки в карманы, чтобы она не видела, как они дрожат. — Курицы — очень быстрые птицы, знаешь ли. — Не уходи от разговора. — А мы разве разговариваем? Я думал, мы патрулируем. — Джейк Холлинг, — она шагнула ко мне, и я отступил на шаг назад. — Ты всегда шутишь. Всегда. Даже когда умирают люди, даже когда мы проигрываем, даже когда тебе самому больно. Я хочу знать, почему. — Потому что я люблю смеяться, — улыбнулся я, чувствуя, как щит трескается под её взглядом. — Потому что мир и так слишком серьёзный. Потому что… — Потому что ты боишься, — перебила она. — Я права? Ты боишься показать, что чувствуешь на самом деле. Я замолчал. Город внизу горел огнями. Где-то играла музыка, где-то сигналили машины, где-то смеялись дети. Нормальная жизнь. Та, которая течёт мимо меня, пока я притворяюсь. — Джия, — сказал я тихо, — отстань. Пожалуйста. — Не могу. — Что значит «не могу»? — Ты сегодня сказал, что я не замечаю, когда ты спасаешь команду. Что я вижу только твои ошибки. — Она скрестила руки на груди. — Ты был прав. Я не замечаю. Потому что ты всё время прячешься за шутками. Если хочешь, чтобы тебя замечали, перестань быть клоуном хоть на минуту. — А если я перестану быть клоуном, там нечего будет замечать, — вырвалось у меня. Джия замерла. — Что ты имеешь в виду? — Ничего. — Я отвернулся, глядя на закат. Солнце уже почти село, небо полыхало оранжевым и розовым — как в той рекламе кетчупа, которую мы с Эммой высмеивали на прошлой неделе. — Просто… иногда мне кажется, что если я перестану смешить людей, они поймут, что я скучный. И уйдут. — Кто уйдёт? — Все. Она подошла ближе. Теперь мы стояли в двух шагах друг от друга, и я чувствовал её запах — тот самый, которым пахнет гроза. Озон и что-то горьковатое, как кора после дождя. — Я не уйду, — сказала она. — Ты не знаешь, что говоришь. — Знаю. — Джия, — я развернулся к ней, и в этот момент маска окончательно треснула. Я почувствовал, как горло сдавило, как стало трудно дышать, как к глазам подступило что-то горячее и солёное. — Ты не знаешь меня. Настоящего. Ты знаешь только Джейка — дурака, который падает и шутит. А тот, другой… тот, который внутри… он даже мне самому не нравится. Он грустный. Он слабый. Он всё время плачет, когда никто не видит. — Плачет? — переспросила Джия, и её голос вдруг стал мягче, чем я когда-либо слышал. — Неважно, — я выдохнул и взял себя в руки. Щит сросся обратно, но я знал — трещина осталась. — Прости. Это не должно было случиться. Я больше не буду. — Джейк… — Давай просто продолжим патруль, — сказал я, уже снова улыбаясь, уже снова надевая маску. — Вон там, кажется, подозрительная тень. Или мне показалось? Она посмотрела на меня долгим взглядом, и я понял — она не поверила. Но Джия не стала давить. Она кивнула и двинулась дальше по крыше. А я шёл за ней и думал: «Почему я сказал ей это? Почему именно ей?» Но я знал ответ. Потому что, когда ты любишь человека, ты хочешь, чтобы он знал тебя настоящего. Даже если настоящий — это серое, грустное, поломанное существо, которое каждую ночь просыпается в холодном поту и слышит мамин голос, поющий по радио. --- Мы добрались до набережной около девяти вечера. Вода в заливе была чёрной, почти маслянистой, и в ней отражались огни моста. Ветер дул с моря, холодный, солёный, и я был рад этому — он помогал держать лицо. Если ветер щиплет щёки, можно сделать вид, что красные глаза — от него, а не от того, что внутри всё кипит. Джия остановилась у парапета, оперлась на него локтями и уставилась на воду. — Знаешь, — сказала она, — когда я была маленькой, я боялась темноты. — Серьёзно? — я не ожидал от неё такой откровенности. — Ты — и боялась? — Все дети чего-то боятся, — она пожала плечами. — Моей маме приходилось оставлять включённым ночник до моего двенадцатилетия. И я проверяла шкаф перед сном — вдруг там монстр. — А сейчас? — Сейчас я знаю, что монстры настоящие. И они не прячутся в шкафах. Они выходят из порталов и пытаются уничтожить город. — Значит, ты больше не боишься темноты? Она повернулась ко мне, и в свете фонарей я увидел, что её глаза блестят. — Я боюсь другого, — сказала она тихо. — Я боюсь, что однажды не смогу защитить тех, кого люблю. Боюсь, что моей силы, моей подготовки, моей дисциплины окажется недостаточно. И я останусь одна. — Ты не останешься одна, — сказал я, и в этот момент забыл, что я Джейк-клоун. Я сказал это как Джейк-настоящий. Тот, который живёт внутри и который тоже боится одиночества. — Я буду рядом. — Ты обещаешь? — Я обещаю. Она смотрела на меня долго, очень долго. А потом сделала то, чего я никак не ожидал. Она улыбнулась. Не холодной, дежурной улыбкой командира, которой она награждает нас после удачной миссии. А настоящей. Тёплой, почти беззащитной, и от этой улыбки у меня внутри что-то перевернулось. — Какой же ты странный, Холлинг, — сказала она. — Я знаю, Моран. — Я начинаю думать, что ты не просто клоун. — Я и не просто клоун. Я — очень талантливый клоун. Она рассмеялась. Настоящим смехом, который я слышал, кажется, впервые. И в этот момент я понял, что пропал окончательно. --- В десять вечера сигнал вернулся. Наши морферы завибрировали одновременно — частота 56 ударов в минуту, та же самая, что и вчера. Но теперь она была сильнее. Громче. Пульсировала прямо в моей груди, и я почувствовал, как что-то сжимается внутри. — Ты слышишь? — спросила Джия. — Я чувствую, — поправил я, прижимая руку к сердцу. — Это как… как будто кто-то зовёт меня по имени. Не вслух. А так… изнутри. Мы побежали к источнику сигнала. Датчики Ноя указывали в старый промышленный район — склады, заброшенные заводы, ржавые краны, похожие на скелеты доисторических ящеров. — Осторожно, — сказала Джия, вынимая бластер. — В прошлый раз сигнал привёл к «Голоду». — Может, они и есть источник? — Может. Но тогда они сами себя выдали. Зачем? Я не знал. Но когда мы вошли в тень старого ангара, я почувствовал запах. Металл. Озон. И что-то ещё — сладковатое, приторное, как гнилые фрукты. — Они здесь, — прошептал я. Свет зажёгся. Перед нами стояли пятеро. Не четверо, как в прошлый раз, а пятеро. В такой же броне, с такими же фиолетовыми кристаллами на оружии. В центре — тот самый, с жёлтыми глазами и вертикальными зрачками. Он смотрел на нас с тем же каменным спокойствием. — Вы вернулись, — сказал он. — А вы не ушли, — ответила Джия, и её голос прозвучал как пощёчина. — Назовите себя. По-настоящему. «Голод» — это не имя, это диагноз. — У вашего вида есть поговорка, — медленно произнёс жёлтоглазый. — Собака лает — караван идёт. Вы лаете. Мы идём. — Остроумно, — хмыкнула Джия. — Но мы не собаки. И мы не отдадим вам морферы. — Мы уже не хотим морферы, — сказал другой голос, женский. Она выступила вперёд, и в тусклом свете я увидел, что её броня была покрыта тонкими, как паутина, трещинами. — Мы хотим… вас. — В каком смысле? — я инстинктивно встал перед Джией, закрывая её собой. — В прямом, — ответил жёлтоглазый. — Наши тела разрушаются. Наша планета мертва. Мы ищем новые сосуды. И вы, носители света, подходите идеально. Ваши тела молоды, сильны, адаптивны. А самое главное — у вас есть сердца. У нас их больше нет. — Вы хотите вселиться в нас? — Джия даже не вздрогнула. — Это называется паразитизм. — Это называется выживание, — возразила женщина. — Вы бы сделали то же самое на нашем месте. — Нет, — твёрдо сказал я. — Не сделали бы. Потому что мы — люди. У нас есть мораль. И мы не решаем свои проблемы за счёт других. — Красивые слова, — жёлтоглазый сделал шаг вперёд. — Но слова не накормят голодных. Слова не остановят распад. Нам нужны ваши тела. Вы отдадите их добровольно или мы возьмём силой — решать вам. — Тогда силой, — Джия активировала бластер на полную мощность. — Я всегда предпочитала честный бой. Они бросились на нас. Пятеро против двоих. И я снова стал кем-то другим. В бою я не шучу. Не потому что не могу — могу, но это отвлекает. В бою я становлюсь собой настоящим, наверное, впервые за весь день. Никакой маски, никакого клоуна. Только я, моё тело, мои рефлексы и страх, который я превращаю в скорость. Я выхватил меч и рубанул по первому же врагу — прямо в плечо, туда, где у них слабое место между пластинами брони. Меч вошёл, но неглубоко — фиолетовая вспышка, вопль, и враг отшатнулся. — Джия, с фланга! — крикнул я, отбивая атаку слева. Она стреляла точечно, экономно, каждым зарядом выводя из строя суставы противников. Два попадания — враг падает. Ещё два — следующий. Я работал мечом, как топором дровосека — тяжело, грубо, но эффективно. Однако их было пятеро. И они учились. В прошлый раз мы победили, потому что они не знали наших слабостей. Теперь знали. Они били туда, где мы защищены хуже всего — в руки, в ноги, в голову. Джия вскрикнула, когда фиолетовый луч скользнул по её левому боку, оставляя обожжённую полосу на куртке. — Джия! — я рванул к ней, подхватил, прижал к себе, закрывая спиной от следующего удара. Боль обожгла лопатки — я не знал, что это было, лазер или энергетический кнут, но было больно, как чёрт. Я стиснул зубы и не закричал. — Джейк, отпусти меня, я могу… — начала она. — Нет, — прорычал я. — В этот раз я защищаю тебя. Хватит, что ты постоянно спасаешь всех. — Но ты ранен… — Я всегда ранен, — я развернулся, прижимая Джию к стене, и выставил меч перед собой. — Я привык. Пятеро стояли полукругом, глядя на нас с тем же безжизненным любопытством. — Вы умираете, — сказал жёлтоглазый. — Отдайте тела. Мы сохраним ваши личности. Вы будете жить внутри нас. Как память. — Лучше умереть собой, чем жить паразитом, — выплюнул я. — Глупый выбор, — женщина подняла руку, и фиолетовый кристалл на её оружии засветился ярче. Я зажмурился, готовясь к последнему удару. И в этот момент завыли сирены. Не наши. Городские. С крыш посыпались маскировочные поля, и в свете прожекторов я увидел… вертолёты. Четыре военных вертолёта с логотипом «Мегасити Дефенс». Они зависли над ангаром, направив на врагов мощные орудия. — Всем оставаться на месте! — загремел из динамиков голос, которого я не ожидал услышать. — Приказываю сложить оружие и сдаться! Это был командор Шоу. Наш старый знакомый из правительства, который когда-то помог нам с первым вторжением мутантов. Что он здесь делает? «Голод» замер. Жёлтоглазый медленно поднял голову, посмотрел на вертолёты и… улыбнулся. — Интересно, — сказал он. — Ваш вид приручил металлических птиц. Забавно. Но мы вернёмся. Не сегодня, так завтра. Ваши тела уже помечены. Он щёлкнул пальцами, и все пятеро исчезли в фиолетовой вспышке. Осталась только чёрная копоть на полу. Вертолёты сели. Из первого вышел командор Шоу — высокий, седой, с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось. Он подошёл к нам, окинул взглядом и брезгливо поморщился. — Холлинг, Моран, — сказал он. — Вы ранены? — Царапины, — ответила Джия, вырываясь из моих рук. — Откуда вы здесь, командор? — Отследили сигнал. — Он посмотрел на свои часы. — Мы знаем об этих существах больше, чем вы. И, судя по всему, вы в этом деле — лишь расходный материал. — Что значит «расходный материал»? — нахмурился я. — А то и значит, дети. — Шоу наконец улыбнулся, но улыбка была холодной, как лёд. — Ваши морферы — это не просто оружие. Это ключи. К чему-то очень старому и очень опасному. И те, кто их вам дал, не до конца рассказали правду. — Командор, — Джия шагнула вперёд, и даже под прицелом вертолётов она выглядела как богиня войны. — Говорите прямо. — Не здесь, — Шоу махнул рукой. — На базе. Через час. Соберите всю команду. Вы должны знать, с чем столкнулись на самом деле. Он развернулся и ушёл к вертолёту. Мы остались вдвоём в тёмном, пропахшем гарью ангаре. Джия смотрела мне в спину, я — на её отражение в мутном стекле. — Джейк, — сказала она. — Ты сейчас рисковал жизнью ради меня. — А ты нет? — я повернулся, и она увидела моё лицо — без маски, без улыбки, просто уставшее, бледное, с засохшей кровью на лбу. — Джия, мы команда. Мы рискуем друг за друга каждый день. — Но ты закрыл меня собой. Это… это было глупо. — Да, наверное, — я пожал плечами и почувствовал, как боль в лопатках отзывается в позвоночнике. — Но я бы сделал это снова. — Почему? — Потому что, — я посмотрел ей прямо в глаза, и в этот момент мне было всё равно, увидит ли она правду. — Потому что я не хочу жить в мире, где тебя нет. Вот почему. Она замерла. Губы приоткрылись, но слов не было. А я улыбнулся — в последний раз за сегодня — и добавил: — И потому что ты должна мне новый омлет. Этот я, кажется, сжёг, пока мы бегали. Она не рассмеялась. Но в её глазах зажёгся тот самый свет, который я боялся и ждал одновременно. — Джейк Холлинг, — сказала она тихо. — Ты невыносим. — Я знаю, Моран. Я знаю. --- Вертолёт унёс нас на базу. Джия сидела рядом, и наши плечи почти касались. Я чувствовал тепло её тела сквозь обожжённую куртку и думал: «Если бы она знала, кто я на самом деле. Если бы она знала про маму и папу, про ночной холодный пот, про то, что я плачу в подушку, когда никто не видит… она бы всё равно была здесь? Или ушла бы, как все?» Я не знал ответа. Но когда она, заметив, что я дрожу, накинула на мои плечи свой плащ и сказала: «Не смей простудиться, Холлинг, на тебя планы», — я понял, что ответ не важен. Важно то, что она рядом. Сейчас. В эту секунду. А всё остальное — пустота, боль, прошлое — пусть остаётся там, где ему место. В тени, которую никто не видит. Потому что Джейк Холлинг, тот самый, который шутит про куриные облака и падает на ровном месте, — это всего лишь маска. Но под маской есть ещё кое-что. И однажды — может быть, не сегодня, не завтра, но однажды — я покажу ей это. Настоящего себя. Испуганного. Сломанного. Того, кто каждую ночь слышит мамин голос, поющий по радио. — Ты чего такой серьёзный, Холлинг? — спросила Джия, когда мы уже летели над огнями ночного города. — голова болит, — соврал я. — У рейнджеров не болит голова. — У этого — болит. Она фыркнула, но не стала спорить. Просто положила свою ладонь поверх моей — на секунду, всего на секунду, но я запомнил это на всю жизнь. Тепло. Вес. Реальность. «Мама, — подумал я про себя, — ты там, наверху, видишь? Я не один. У меня есть она. И, кажется, я начинаю верить, что смогу быть счастливым. Даже с той дырой внутри». Вертолёт приземлился. Мы вышли в свет прожекторов, и я снова надел маску — широкую улыбку, ленивую походку, шутку наготове. Потому что на базе были остальные. Трой, Эмма, Ной, Орион. Их нельзя пугать правдой. Но когда мы проходили мимо зеркальной стены в коридоре, я увидел своё отражение. На долю секунды мне показалось, что я вижу не себя, а того мальчика — семилетнего, в больничной пижаме, с большими глазами, полными слёз, которые он так и не пролил. Мальчик смотрел на меня и молчал. «Не бойся, — прошептал я ему мысленно. — Всё будет хорошо. Я справлюсь». Мальчик не ответил. Он просто исчез, и на его месте снова был я. Взрослый. Рейнджер. Клоун. Тот, кто остаётся в тени, чтобы другие могли жить на свету. Конец второй главы. --- В третьей главе: Командор Шоу раскрывает правду о происхождении морферов, а у Джии начинаются провалы в памяти во время битв — и она подозревает, что это как-то связано с её чувствами к Джейку.