Север помнит имена

Гарри проснулся в шесть утра от того, что в дверь его комнаты колотили. Не стучали. Колотили. — Поттер! — голос Сириуса доносился сквозь дубовую дверь, как сквозь картонную. — На пробежку! Три минуты на сборы! Если опоздаешь, я тебя сам притащу в одних трусах через весь замок! Гарри застонал в подушку. Подушка не помогла. За окном была абсолютная чёрная северная темнота, такая темнота, в которой человеческий организм не должен функционировать, а должен лежать и постепенно превращаться в обратно в океанский ил, из которого когда-то вышел. — Поттер! — Уже иду, директор! — Две минуты! — Иду! Он скатился с кровати, поскользнулся босой ногой на каменном полу, выругался на трёх языках по очереди, натянул спортивные штаны, толстовку и кроссовки. Вылетел в коридор. Сириус стоял там — в чёрной куртке, чёрных штанах, абсолютно бодрый, абсолютно отвратительный. — Доброе утро, солнышко, — сказал Сириус. — Я тебя ненавижу, — сказал Гарри. — Это нормально. Бегом. И они побежали. Озеро было затянуто туманом — плотным, белым, по колено. Бежали по тропинке вдоль берега, мокрая листва шлёпала под ногами, изо рта валил пар. Сириус, гад такой, не задыхался вообще. Гарри, после трёх километров, начал понимать, что вчерашний кофе с тостами были лучшим, что случалось с ним в жизни, и больше уже не случится никогда. — Пап. — Что? — Зачем мы это делаем. — Дисциплина. — У меня и так дисциплина. — У тебя расхлябанность, обёрнутая в харизму. — Это и есть моя версия дисциплины. Сириус хмыкнул. Прибавил темп. Гарри застонал и прибавил тоже. Бежали ещё километра два — молча. Потом Сириус резко свернул с тропинки, на поляну у воды, где из тумана торчал старый дубовый пень. Сел. Достал фляжку. Гарри согнулся рядом, упёрся ладонями в колени, попытался дышать. — Сядь, — сказал Сириус. Гарри сел прямо на сырую землю. — На пень. — Я не пень. — Сядь рядом, я пошутил. Гарри подсел. Сириус молча протянул ему фляжку. Гарри отвинтил, понюхал — внутри был не алкоголь, а тёплый травяной отвар, который Сириус сам заваривал из чего-то северного, дикого, восстанавливающего. Гарри отхлебнул. Тёплая волна пошла от груди к рукам, к ногам, к голове. Дышать стало легче. — Спасибо. — Не за что. Они молча смотрели на туман над озером. Где-то далеко по воде закричала какая-то птица — звук был долгий, тоскливый, северный, как из дома. — Гарри. — М? — Расскажи мне про вчерашний день. Гарри посмотрел на него. — Конкретику или общее впечатление? — Конкретику. — Утром говорил с Гринграсс. Она меня уделала по всем фронтам. — Уделала? — Уделала. Я попытался флиртовать, она ответила, как будто я ей курсовую сдаю. Розье ржал. — Розье всегда ржёт. — Это его базовый функционал. — Угу. Дальше. — Потом библиотека. Делакур пришла туда же. С той же книгой. Села напротив. Сидели два часа, читали про драконов, обменивались колкостями. На прощание она сказала по-французски что-то типа «увидимся, варвар», и ушла. — А ты что? — А я сказал «à demain, princesse»* и тоже ушёл. *До завтра, принцесса. — Молодец. — Чему я научился, по-твоему? — Тому, что французская девушка, которая садится напротив тебя в библиотеке, не идёт в библиотеку. Она идёт к тебе. — Я заметил. — Заметил, но молодец, что не наседал. — Я ещё не идиот. — Ты идиот, но не клинический. Это вселяет надежду. Сириус забрал у него фляжку, отхлебнул сам. — Гарри. — Да? — Я тебе сейчас скажу одну вещь, которую тебе никто никогда не говорил, потому что у меня её тоже никто не сказал, и я узнал сам, на собственной шкуре. — Готов. — Женщин не существует. Гарри помолчал. — Это какая-то блэковская мудрость, или ты сейчас не до конца проснулся? — Это блэковская мудрость. Слушай внимательно. Женщин не существует. Существуют конкретные женщины. У каждой конкретной женщины есть свой характер, своя голова, своя боль, свой способ любить. То, что работает с одной, не работает со второй вообще никак. То, что вторая считает страстью, для третьей — оскорбление. То, на что одна обижается, другая смеётся. Поэтому когда тебе кто-нибудь говорит «все женщины такие» или «все женщины сякие» — этот человек идиот. Запомнил? — Запомнил. — Повтори. — Женщин не существует. Существуют конкретные женщины. — Молодец. — Сириус хлопнул его по плечу. — Это первая блэковская мудрость на сегодня. Будет ещё. — Я в восторге, пап. — Я знаю. Они посидели ещё минуту. Туман над озером начинал светлеть — солнце было где-то совсем близко, за чёрными деревьями. Гарри понял, что ему хорошо. По-настоящему хорошо. Бежали, разговаривали, пили из одной фляжки. Это было больше, чем у него было от настоящего отца, которого он не помнил. — Пап. — А? — Скажи мне ещё одну. — Что? — Блэковскую мудрость. Скажи ещё. Сириус посмотрел на него с очень странным выражением. Потом усмехнулся. — Хорошо. Слушай вторую. Если девушка тебе нравится — никогда не врать. Можно молчать. Можно недоговаривать. Можно увиливать. Можно говорить неудобную правду тактично. Но не врать. Никогда. Потому что если девушка тебе действительно нравится — она почувствует ложь. Если ты соврал, и она не почувствовала — она тебе на самом деле не настолько и нравится. Понимаешь? — Угу. — Это работает в обе стороны, кстати. Если она тебе врёт, и ты этого не чувствуешь — она тебе не настолько и нужна. Будь внимательнее. — Запомнил. — Хороший ты у меня всё-таки, Поттер. — Не за что, Блэк. Сириус встал. Потянулся. Хрустнули позвонки. — Бегом обратно. Завтрак через час, после душа. — Опять бегом? — Опять бегом. Чем больше воешь, тем дальше бежим. — Я не вою, я констатирую. — Молча констатируй. И последняя мудрость на сегодня. — Готов. — Это про твою Делакур. — Она не моя. — Будет. — Сириус посмотрел на него очень серьёзно. — С такими, как она, главное правило одно: никогда не выпрашивай. Хочешь — бери, не хочешь — отойди, но никогда не стой рядом с протянутой рукой. Они таких — съедают. — Понял. — И, Поттер. — А? — Тоже самое касается Гринграсс. Гарри посмотрел на него. — Откуда ты знаешь про Гринграсс? — Розье вчера написал. — Зачем? — Затем, что Розье — мой агент в подростковой среде уже шестой год. Думаешь, ты случайно вырос вменяемым? Гарри несколько секунд переваривал. — Я его убью. — Не убьёшь. Он тебе нужен. — Я его покалечу. — Это пожалуйста. И Сириус побежал обратно. К завтраку Гарри прибыл свежий, вымытый, в чистой рубашке и в очень нехорошем настроении по отношению к Адриану Розье. Он сел за стол Слизерина. Розье уже жевал омлет. Гарри молча налил себе кофе, молча сделал глоток, молча посмотрел на друга. Розье поднял глаза, прожевал. — Что? — спросил он с полным ртом. — Шпион. — Кто? — Ты. — Я не шпион. — Сириус мне всё сказал. Розье медленно дожевал. Сглотнул. Положил вилку. — Поттер. — М? — Я тебя умоляю. Сириус мне платит. Сириус мне платит ровно с тех пор, как я познакомился с тобой в одиннадцать лет. В первый год обучения, в марте, он подошёл ко мне в коридоре и сказал: «Розье, у твоего деда долг моей семье на шестьсот галлеонов, который я могу простить, если ты согласишься раз в месяц писать мне честный отчёт о том, что делает мой крестник». Я был одиннадцатилетним мальчиком, чья семья только что обнаружила, что денег нет. Что я мог ответить? — Сказать «нет». — Поттер, я тебя умоляю. В одиннадцать лет? — Хорошо. В двенадцать. В тринадцать. В шестнадцать. — В тринадцать я уже привык. В шестнадцать ты был мой лучший друг, и я тебя любил, и я писал Сириусу хорошие вещи. Иногда даже привирал в твою пользу. — Привирал?! — А кто, по-твоему, скрыл от него историю с близняшками из Праги? Гарри замолчал. — Ты скрыл историю с близняшками из Праги? — Я скрыл историю с близняшками из Праги. — Розье. — Что? — Я тебя люблю. — Знаю. Они помолчали. Гарри допил кофе, налил ещё. — И всё-таки. Зачем ты ему вчера написал? — Затем, что Сириус мне написал первым. — В смысле? — В прямом. — Розье отложил вилку, посмотрел на него внимательно. — Поттер. Сириус не дурак. Он вчера видел, как ты смотрел через Большой зал на Делакур. Он видел, как ты в комнате чемпионов с ней разговаривал. И сегодня утром, до подъёма, он написал мне сову: «Адриан, что у моего сына вчера было за столом со слизеринцами». Я ответил: «Девушка Гринграсс была за столом со слизеринцами. Ваш сын был под впечатлением». Это всё. — Под впечатлением? — Поттер. Ты девять минут говорил с девушкой, не пытаясь её поцеловать. Ты в первый раз в жизни это сделал. Это был отчёт. Гарри понял, что злиться невозможно. — Розье. — Что? — Ты — самый страшный друг, какого можно иметь. — Я знаю. Это премиум-функция. В этот момент на скамью напротив сел кто-то новый. Гарри поднял глаза. Светлые волосы зализаны назад, серый костюм-тройка под мантией, серебряный перстень на мизинце. Драко Малфой смотрел на него с очень осторожным любопытством — как смотрят на породистую собаку, не зная, не укусит ли. — Поттер-Блэк, — сказал Малфой. — Малфой. — Не возражаешь? — Садись. Это не моя скамья. Малфой кивнул, сел. Достал из мантии серебряный портсигар — Гарри заметил, что не для табака, а для каких-то крошечных конфет — взял одну, протянул портсигар Гарри. — Что это? — спросил Гарри. — Французские мятные. Мама привозит из Парижа. — Спасибо. — Гарри взял одну. Положил в рот. Действительно мятные. — Неплохо. — Я хотел поговорить, — сказал Малфой. — Если у тебя есть три минуты. — Есть. О чём? — О твоём чемпионстве. Розье сделал вид, что углубился в омлет. Гарри откинулся на скамье, скрестил руки. — Говори. Малфой помолчал, тщательно подбирая слова. — У моего отца, — наконец начал он, — есть несколько… скажем так, политических интересов, которые в данный момент пересекаются с присутствием твоего крёстного в Хогвартсе. — То есть он на нас зол. — Зол — слишком сильно. Раздражён. — Из-за чего? — Из-за того, что Сириус Блэк — глава дома Блэков и теоретически имеет голос в Визенгамоте, которым он не пользовался последние тринадцать лет. Если он вдруг решит им воспользоваться — а его приезд в Британию даёт основания так думать — это поменяет довольно много расстановок в Министерстве. Не в пользу моего отца. Гарри посмотрел на Малфоя внимательно. — Ты мне это зачем рассказываешь? — Затем, что я хочу разделять себя и своего отца. — Понял. — И затем, что я хочу предложить тебе нейтралитет. Я не лезу в твои дела, ты не лезешь в мои. Если кто-то из слизеринцев попытается тебя задеть — я разберусь со своей стороны. Если кто-то из дурмстрангцев попытается задеть моих — буду признателен, если ты разберёшься со своей. — Это нейтралитет или союз? — Это нейтралитет с возможностью союза в перспективе. — Хорошая формулировка. Министерская. — Я учусь. — Заметно. — Гарри подал руку через стол. — Договорились, Малфой. Они пожали руки. Малфой не задержал ладонь — сразу отпустил. Это Гарри понравилось. — И, Поттер-Блэк. — А? — Совершенно отдельно от вышесказанного. — Да? — Гринграсс — моя дальняя кузина по линии матери. — Так. — Просто к сведению. — Принял. — И ещё. — Что? — Она никогда ни с кем не сидела за завтраком дольше двух минут. Розье поперхнулся омлетом. Гарри посмотрел на Малфоя без улыбки. — Спасибо, Малфой. — Не за что, Поттер-Блэк. Малфой встал, кивнул, ушёл к своему концу стола. Розье молча отложил вилку. — Поттер. — Что? — Все знают, что ты вчера девять минут говорил с Гринграсс. — Все — это кто? — Все. — Розье обвёл рукой Большой зал. — В Слизерине это уже факт. В Гриффиндоре — слух. В Хаффлпаффе — скоро дойдёт. В Рейвенкло уже обсудили и поставили на вас ставки. — Какие ставки? — Я слышал «месяц». Поспорил против — поставил на «две недели». — Розье. — Что? — Я серьёзно тебя убью. — Не убьёшь. — Убью. — Покажи когда. В этот самый момент в Большой зал вошла Дафна Гринграсс. Она шла своей обычной походкой — прямая спина, мягкие шаги, как будто плывёт. Шла к слизеринскому столу. Шла именно по той стороне, на которой сидел Гарри. И вот тут Гарри сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он встал. Когда Дафна поравнялась с ним, он чуть склонил голову. — Доброе утро, Гринграсс. Дафна замерла. Один из её жестов, который Гарри уже научился ловить — еле заметное движение брови. Сейчас оно тоже было. — Доброе утро, Поттер-Блэк. — Я вам место не занимал. Не знал, к кому вы хотите сесть сегодня. — Я хочу сесть туда, где сидела вчера. — Это рядом со мной. — Я в курсе. И она села. Прямо напротив. Открыла салфетку. Налила себе чай. Розье очень тихо встал и пересел на четыре места дальше, к каким-то незнакомым второкурсницам, которые открыли рты и не закрывали их следующие десять минут. Гарри сел обратно. Посмотрел на Дафну. — Гринграсс. — Да? — Я вчера у вас выиграл. Она удивлённо подняла глаза: — Что? — Я выиграл. По очкам. — По каким очкам? — По нашему разговору. Я внимательно посчитал ночью. Вы сказали мне три колкости, я вам — четыре. Итого четыре-три в мою пользу. Дафна несколько секунд смотрела на него. Потом медленно поставила чашку. — Поттер-Блэк. — М? — Вы серьёзно вели счёт? — Я серьёзно вёл счёт. — Ночью? — Перед сном. — Перед сном вы думали о наших колкостях? — Перед сном я думал о вас в целом. Колкости были частью. Дафна моргнула. Один раз. — Поттер-Блэк. — Да? — Это была лучшая попытка флирта, которую я слышала за последние два года. — Спасибо. — И худшая. — Тоже спасибо. — Поясняю. — Она положила локти на стол, наклонилась чуть ближе. Гарри почувствовал слабый запах лаванды и ещё чего-то — чистого, прохладного, дорогого. — Лучшая, потому что вы единственный, кто сказал мне не комплимент, а констатацию факта. Худшая, потому что вы это сказали вслух. Понимаете разницу? — Полностью. — Уверены? — Уверен. В следующий раз я просто буду думать о вас перед сном молча. — Так лучше. — А вы будете знать, что я думаю? — Я буду догадываться. Гарри улыбнулся медленно. — Гринграсс. — Что? — Вы со мной флиртуете. — Я с вами разговариваю. — У вас разговор похож на флирт. — Это разные вещи. — Я уверен, что вчера вы говорили мне то же самое. — Вчера, Поттер-Блэк, я была не выспавшаяся. Сегодня я выспалась. — Она глотнула чай. — Сегодня я разговариваю. — То есть когда вы выспанная, у вас разговор флиртованнее, чем когда не выспанная? — Поттер-Блэк, у вас в речи есть несуществующие слова. — Я их сам выдумываю. — Это заметно. — Это плохо? — Это… — она задумалась на полсекунды, — …необычно. — То есть хорошо. — Это нейтрально. — Гринграсс. У вас всё нейтрально. — У меня всё взвешенно. Это другое. — Гринграсс. — Что? — Когда вы наконец улыбнётесь? Дафна посмотрела на него очень долгим, очень слизеринским взглядом. — Когда вы это заслужите. — Чем заслуживается ваша улыбка? — Поттер-Блэк. Если бы я вам сказала, это уже не было бы заслугой. Это была бы инструкция. — Какая жестокость. — Я слизеринка. Мы такие. — Я Блэк. Мы тоже такие. — Я знаю. Это, в общем, — она впервые посмотрела на него с тенью чего-то похожего на интерес, — и есть проблема. Интерлюдия. Дафна. «Это полностью провал, — подумала Дафна Гринграсс, наливая себе второй чай. — Полнейший провал. Я обещала себе вчера, что сяду через пять мест. Я сижу прямо напротив. Я обещала, что отвечу односложно. Я тут уже двенадцать минут разговариваю. Я обещала, что не буду улыбаться. Я почти улыбнулась дважды.» Она посмотрела на него поверх чашки. Он что-то жевал, делал вид, что не смотрит на неё, но косился через каждые пять секунд. Идиот. Очаровательный идиот. С этими длинными чёрными волосами, с этой полуулыбкой, с этой странной манерой облокачиваться на стол так, как будто стол ему должен. «Конкретно опасный, — сказала она себе. — Конкретно. Не «опасный в принципе», не «опасный для девушек вообще». А опасный для меня. Потому что он точно понимает, что я ему отвечаю, и он точно понимает, что я понимаю, что он понимает. Это уже не флирт. Это уже разговор. А разговор для меня хуже флирта. От флирта я умею защищаться. От разговора — нет.» Она поставила чашку. Аккуратно. Без звука. «Дафна Гринграсс, — обратилась она к себе строго. — Тебе семнадцать. Ты помолвлена де-факто с тремя возможными женихами, ни один из которых тебя не интересует. У тебя в семье больше политики, чем чувств. Ты пять лет училась контролировать лицо, голос и реакции. И вот это — мальчик с Севера, который сидит и думает о тебе перед сном, и говорит это вслух за завтраком — обнуляет тебе пять лет тренировки за один разговор. Ты понимаешь, чем это закончится?» Понимала. «Подавать вид, что я этого не понимаю», — приказала она себе. И продолжила пить чай, как будто ничего не происходит. После завтрака Гарри шёл по коридору к выходу из замка — Сириус ждал его на берегу для разбора расписания тренировок к первому испытанию. И в этом коридоре произошло то, что испортило всё хорошее настроение, накопленное за утро. — Эй! Поттер! Гарри обернулся. К нему шли трое — рыжий парень, которого он видел вчера за гриффиндорским столом, ещё один высокий с угрюмым лицом, и третий, помельче, с прыщами на лбу. — Я Поттер-Блэк, — спокойно сказал Гарри. — Через дефис. — Да насрать, — сказал рыжий. — Ты, в общем, тут не свой, понял? Ты заявился сюда со своим Кубком, со своей слизеринской подружкой, со всей этой пафосной свитой, и думаешь, что круто. А вот хрен. Это наш замок. И настоящий чемпион Британии — Седрик. А ты — приезжий выскочка. Гарри посмотрел на него очень спокойно. — У тебя имя есть? — Уизли. — А полностью? — Рон Уизли. — Уизли. — Гарри сделал шаг ближе. — Я ничего из того, что ты сейчас сказал, не оспариваю. Я действительно тут не свой. Я действительно приехал со своим Кубком, и да, со своей слизеринской подружкой — спасибо, что подметил, я тоже надеюсь, что это разовьётся. И Седрик действительно настоящий чемпион Британии. И я приезжий. Всё верно. — То есть ты признаёшь… — Я ничего не признаю. Я с тобой соглашаюсь. Это разные вещи. Понимаешь? Уизли запутался. — Что? — Я с тобой соглашаюсь по фактам. Но это не делает твою претензию ко мне обоснованной. Если ты со мной хочешь подраться — пожалуйста, я готов. У меня в Дурмстранге дуэли начинаются с тринадцати лет, я к этому привычен. Но если ты со мной хочешь поговорить — лучше говори по-человечески. Иначе мы тут стоим, пока я не опаздываю на встречу с директором, а тебе явно надоест раньше. Двое за спиной у Уизли переглянулись. Уизли побагровел. — Ах ты… — Уизли. — Что?! — Сделай мне одолжение. — Какое?! — Развернись и иди обратно к своему столу. Не потому, что я тебя боюсь. А потому, что мне сегодня очень хорошее утро, и я не хочу его портить дракой с человеком, чьего имени я через час не вспомню. — Я тебе зубы выбью! — Не выбьешь. И я тебе не выбью. Сейчас мы оба пойдём в свои стороны, и через пять лет я уже не вспомню эту встречу. А ты будешь её помнить. Потому что ты её помнить захочешь. Потому что ты будешь сам себе рассказывать, как один раз поставил приезжего на место. Ты её отполируешь, она станет легендой, ты её детям расскажешь. — Гарри улыбнулся очень мягко. — Иди, рассказывай. С богом. Уизли посмотрел на него. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова. И — что было удивительнее всего — развернулся и пошёл. Двое за ним переглянулись, постояли секунду и пошли тоже. Гарри подождал, пока они скроются за поворотом, выдохнул, провёл рукой по лицу. — Впечатляюще, — сказал голос за его спиной. Гарри обернулся. В тени колонны стоял мужчина. Чёрная мантия, чёрные волосы до плеч, бледное лицо, тяжёлые веки. Гарри узнал его по описаниям Сириуса — Северус Снейп, мастер зелий, бывший Пожиратель, потом — двойной агент, теперь — преподаватель. Сириус говорил про него коротко: «Сложный человек. Когда-то ненавидел меня. Возможно, до сих пор. С твоей мамой был связан больше, чем хотел признать. Будь с ним осторожен — но не груб.» — Профессор Снейп, — сказал Гарри спокойно. Снейп вышел из тени. Подошёл ближе. Долго смотрел на Гарри — на лицо, на скулы, на глаза. Гарри не отводил взгляд. Окклюментивный щит выстроил привычно, без напряжения. — Вы похожи на отца, — наконец сказал Снейп. Голос у него был тихий, бархатный, неприятный. — На которого, профессор? Это сегодня уже второй раз меня спрашивают. Снейп едва заметно дёрнул уголком рта — то ли усмешка, то ли тик. — На Джеймса Поттера, очевидно. — Внешне — да. По характеру, говорят, на крёстного. — Можно сказать, вам повезло. — В смысле? — В прямом. Если бы вы выросли копией Джеймса Поттера по характеру, я бы не смог быть с вами вежлив. Сириус Блэк, при всех его недостатках, по крайней мере имел вкус. Гарри помолчал. Это было сказано таким голосом, в котором уважение к Сириусу слышалось так слабо, что было ясно — он сказано через силу, и сказано именно поэтому. Значит, было важно сказать. — Спасибо, профессор. — Не за что, мистер Поттер. — Поттер-Блэк. — Поттер-Блэк, — повторил Снейп с лёгким нажимом, как будто пробуя сочетание на вкус. — Любопытная фамилия. — Я тоже так считаю. — Глаза у вас матери. Это уже не было колкостью. Это было сказано тише, и с какой-то очень короткой, очень странной нотой, которую Гарри уловил, но не понял. — Спасибо, профессор. — Не за что. Они помолчали. — Мне нужно идти, — сказал Гарри. — Меня крёстный ждёт. — Идите, мистер Поттер-Блэк. — Снейп шагнул обратно в тень. — И передайте крёстному, что я наблюдал, как вы сейчас обошлись с мистером Уизли. Это было сделано очень умно. — Спасибо, профессор. — Не за что, мистер Поттер-Блэк. И ещё одно. — Да? — Никогда не разговаривайте с гриффиндорцами по-блэковски. Они не понимают. Им нужно по-русски. Прямо. И тогда они понимают сразу. Гарри улыбнулся — невольно, искренне. — Принято. — Идите. Гарри пошёл. У выхода из коридора оглянулся. Снейп уже исчез. Только в воздухе осталось что-то холодное, тяжёлое, и не очень понятное. Интерлюдия. Сириус. Сириус Блэк сидел на бревне у причала и смотрел на воду. Туман уже сошёл. Озеро было серое, ровное, в нём отражались тяжёлые ноябрьские облака. По дну где-то плавал кальмар. Хорошее озеро, думал Сириус. Глубокое. В таком можно утопить много вещей. Например, прошлое. Например, обещание, которое он дал Лили Поттер за неделю до её смерти. Например, вину за то, что обещание он сдержал не до конца. «Гарри», — подумал Сириус. Тринадцать лет он растил этого мальчика. С трёх лет — потому что первые три ушли на суды и переезды, и Гарри в это время жил у тёти Андромеды, в более или менее нормальной семье. С трёх — Сириус забрал его к себе. На корабль. В горы. В чёрную крепость Дурмстранга, где зимой бывает минус сорок, и где маленький мальчик с зелёными глазами своей матери и упрямым подбородком своего отца впервые научился держать палочку и говорить по-русски. Сириус научил его всему, чему мог. Магии. Стойке. Окклюменции. Дуэли. Манерам. Языкам. Умению отличать, кто перед тобой — друг или враг. Умению молчать, когда тебе плохо. Умению смеяться, когда тебе хочется плакать. Умению говорить с женщинами так, чтобы потом было не стыдно. Это последнее давалось мальчику легче всего. Подозрительно легко. Это, наверное, было от Сириуса. Чему он его не научил. Не научил, что иногда кровь зовёт громче разума. Не научил, что иногда ты делаешь правильную вещь и платишь за неё всю жизнь. Не научил, что иногда люди, которых ты любил всю жизнь, оказываются совсем не теми, кем ты их считал. Не научил, потому что не успел. Не успел, потому что — сам не знал. А теперь — учить было поздно. Гарри уже стоял на пороге того возраста, когда отцовские уроки заканчиваются и начинаются собственные ошибки. И Сириус знал, что он будет ошибаться. И знал, что будет смотреть на это со стороны и не сможет помочь. Кубок выбрал его слишком быстро. Это могло быть случайностью. Это могло быть ошибкой Кубка — старый артефакт, мало ли что. Это могло быть просто магической резонансной связью между Гарри и какой-нибудь древней клятвой, о которой Сириус не знал. А могло быть началом конца. Тщательно подготовленного. Двадцатилетней выдержки. Сириус достал из кармана пергамент. Маленький, желтоватый, измятый. Развернул. Перечитал в сотый, может, в тысячный раз. Письмо, которое Лили Поттер написала ему за неделю до своей смерти. То самое письмо. С тем самым именем, которое Сириус так и не назвал ни одной живой душе — кроме одного человека, которому пришлось рассказать. С тем самым именем, после которого жизнь Сириуса разделилась на «до» и «после», и которое он тринадцать лет носил в себе, не зная, что с ним делать. С тем самым именем, о котором, как Сириус понимал уже теперь, давно знал ещё один человек. И этот человек был, возможно, его старым другом. А возможно — нет. Сириус сложил пергамент. Спрятал. Сзади хрустнула ветка. Он обернулся. Гарри шёл по тропинке к причалу — растрёпанный, в расстёгнутой мантии, с обычным своим выражением полупозитивной наглости. Сириус улыбнулся. Незаметно для самого себя. «Пусть ещё поживёт, — подумал он. — Просто ещё немного. Пусть ещё попьёт кофе. Пусть ещё поговорит с этой холодной слизеринкой. Пусть ещё посмотрит, как французская девушка садится напротив него в библиотеке. Пусть.» Потому что когда он узнает то, что Сириус знает уже тринадцать лет, — он не будет тем же. А Сириус ещё не готов с этим расставаться. — Опаздываешь, Поттер, — сказал он вслух. — Я не опаздываю, я появляюсь эффектно. — У тебя на щеке след от подушки. — Это шрам. — На той же щеке шрам уже есть. — Тогда это парный шрам. Для симметрии. Сириус хмыкнул и встал. «Просто ещё немного, — повторил он про себя. — Просто ещё немного.»