Mad for Me

      Это улицы ненависти.       Это улицы, что принадлежали им. И потому раз за разом лезвия блестели на разбитых лицах людей, сталкивающихся лишь с благословением одного из лидеров разделённой территории.       Ли-Альварес ночь за ночью молился ангелам о конце звучаний выстрелов, раздающихся под мрачным небом. Он разрывал свою душу мыслями о неправильном для него самого и правильном для людей выборе мира ради мира после дня согласия с несправедливыми условиями прошлого главы. Он усмирял внутреннего дьявола стальными браслетами, стремился морально выдержать переговоры касательно дальнейшей судьбы родного места. И осознавал, что ему ни в коем случае нельзя поднимать оружие против монстров проклятых смертью земель и натравливать опасность на банду словами в сторону очень ранимого сына главы.       Они смогли прийти к общему мнению при содействии Луиса, изменили название района на Амару в знак перемирия и создали новое правило, при котором ни одному человеку второго или третьего квартала нельзя расплёскивать ядовитую неприязнь насилием, переступать за границы своей территории.       Люди начали взращивать дивными цветами надежду в поломанных душах на то, что разногласия Ли-Альвареса и Кристофера сведутся до мизерного минимума, но между двумя бандами невидимая проволока под высоким напряжением ненависти становилась только смертельнее. И никакие изменения в районе не могли бы привести к тому, что они изменили самое главное… надежда на этих улицах умирала.       Минхо верил в благоразумие Кристофера, только тот в очередной раз убедил в том, что у них никогда не получится выстроить мир над одним районом. Он решил наплевать на эти правила, утопил сводящих концы с концами людей в узорчатом тумане произведённых наркотиков и пронзил блестящим лезвием ножа совсем юных парней из банды Минхо, которые замирали со слезами на глазах на несущемся тёмном облике Ли-Альвареса с пистолетом в кровавых пальцах.       Кристофер положил начало самой настоящей войне на районе.       Ли-Альварес убивал парней, годящихся ему в младшие братья и имеющих одинаковый возраст с уже мёртвыми, закопанными членами своей банды, и утешал себя мыслью, в которой слишком отчаянно билось: «Им просто не повезло родиться на стороне сына лидера наркокартеля и не повезло оказаться одной ногой на моей земле. Я не могу так легко отдать жизни других ему, не могу не показывать свою силу и не могу не стрелять за своих».       Минхо смотрел на луну в серебристых переливах, виднеющуюся из окна заброшенной церкви, и заламывал пальцы у разбитого лица в безумном крике, потому что после смерти за смертью надежды на конец мрака уже не было. Он сидел долгое время в одиночестве, переводя чёрные глаза на божественный алтарь, не отвечал на сообщения от теперь единственного друга Феликса и не мог вырвать с гнилыми корнями из памяти последние взгляды невиновных ни в чём парней чужой банды, прежде чем пули из личного оружия со свистом летели в плоть и валили на трескающийся асфальт. Он стал монстром следом за остальными, и понимание этого ударяло по нему больнее сверкающего в ночи клинка Кристофера. Но что ему оставалось делать, когда всего лишь в семнадцать лет на него легла ответственность за жизни людей в пределах теперь собственной территории?       Ли-Альварес никогда не должен был падать на колени перед тем, кто марал детство отвратительными белыми кристаллами наркотиков и лишал покоя своим нежеланием идти к перемирию. Он на протяжении семи прошедших лет не менял вида деятельности, не останавливал производство различного оружия в лаборатории, построенной финансами прошлого главы, наматывал на душу металлические цепи смирения после потери парней. И брал в руки пистолет, лишь бы уберечь неспокойные улицы от очередного выстрела не в небо. В районе выросло одно поломанное поколение, и Минхо меньше всего хотел того, чтобы следующее увидело разорванные конечности в чёрных мешках мусорных баков, находило пропитание на помойке и не имело никакой надежды на лучшую жизнь, мечтая умереть среди останков гниющих родителей. Но, может, эта самая надежда до сих пор жила в сердцах, раз эти дети сейчас сидели на трибунах баскетбольной площадки со старшими из банды, подпевали рэпу из гремящих колонок и безумно следили за игрой между командами Минхо и Феликса?       Ли-Альварес прорычал, забросив баскетбольный мяч в кольцо. Он показал некровному брату средний палец, довольствуясь раздражённой реакцией младшего, и поправил спадающую на глаза чёрную шапку.       — Сосать, Ликси, тупо сосать, — позади послышался одобрительный гул напарников с льющимся смехом по месту настоящей свободы, которую никто не ограничивал и позволял выливаться за грани только в первом квартале. Эта нейтральная территория находилась по центру всего района, потому здесь могли появляться люди Ли-Альвареса и люди сына Луиса. Но не одновременно, иначе любое столкновение могло привести к поломанным, разбитым телам и уничтоженным судьбам. Юн старался контролировать наступление одной банды на другую, поэтому выстроил систему времени пребывания каждого, но всё равно его глаза находились не везде и никакими силами не получалось остановить от смерти, расцветающей на почве без единой жизни.       Минхо мазнул чёрными глазами по веселящимся подросткам, на минуту проваливаясь в воспоминания о лучшем времени в этом возрасте, и по сидящей недалеко от них Фелиз.       — Это ты мне мстишь за то, что я сделал на днях? — произнёс Феликс, показательно перехватив потрёпанный постоянными разборками на баскетбольной площадке мяч чёрного цвета с выведенными белыми линиями и проделав манёвры перед командой противника лишь на эту игру. За семь лет он тоже изменился, обретая зрелые черты на красивом лице с россыпью веснушек и внутреннюю уверенность над проблемами на улицах, потому что с характером лидера по сей день приходилось влезать за ним в конфликты. — Мой авторитет перед пацанами сейчас хочешь подорвать, но мы ещё не проиграли.       Ли недавно угнал машину лучшего друга, не испытав ни капли стыда перед железным зверем Ли-Альвареса. Он тупо решил поспорить с человеком из банды на то, что легко сможет сорваться по разбитым дорогам и не получит на голову никаких последствий.       Но Mercedes — это святое.       — Нам теперь конец, — в разговор вмешался Со Чанбин и закатил глаза на слова младшего, над которыми он не задумался ни на миг. У них после недавней ситуации появилось новое правило: ничего не говорить на эту неприятную тему, потому что на роговицах слишком явно вырисовывался вид оттасканного за волосы Феликса с новыми синяками на лице. Ли-Альварес в тот день несколько часов сидел на капоте любимой до треска в душе машины, отпивал из стеклянной бутылки алкоголь с недовольным «за что он так с тобой, брат?» и последующую неделю совсем не смотрел в сторону Феликса. И ведь Кристофер не выводил его на подобные волны ярости, как это сделал Ли в ту несчастную для всей банды ночь.       — Он ничего не сделает нам. И проиграет, — слишком самоуверенно, но за плечами постоянные вечерние вылазки на площадку за снятием напряжения. Он начал находить единственную отдушину в момент, когда после осознания предательства со стороны бывшего друга лично направился к нему домой и, не слушая жалких оправданий, забрал мяч, подаренный отцом Ли-Альвареса. Он по сей день считал, что ему больше нет места среди них, и даже в мыслях не допускал того, чтобы произносить его теперь уже не существующее для банды имя.       За семь лет они ни разу не обсуждали нож в спину руками Юна, ведь было слишком больно вспоминать злосчастное мгновение, что превратило жизнь на криминальной территории в вечную войну за лучшее будущее. Феликс никогда не жалел, что тогда прямо решил забыть о развернувшейся ссоре с Ли-Альваресом за свободу младшего брата, и молча отправился за ним. И ему не надо было выдавливать из себя слова, подбирая в голове самые правильные перед этим невыносимым пониманием того, что Кихо глубоко наплевал на все годы между ними и оставил во мраке этого района.       Феликс, несмотря на собственную обиду, остался рядом с ним, и для Ли-Альвареса не было ничего ценнее этого. Ли сделал ложный шаг в левую сторону и снова обратил на лидера самодовольное выражение лица.       — Ликси, не переходи границы. Я за угон моего мерса надеру задницу любому на районе, и тебя это тоже касается, — мужчина потянул губы в ухмылке. Он закатал рукава чёрной футболки, образуя из неё подобие майки от невыносимого жара после часа непрерывного сражения, и открыл обзор на татуированные руки с чернильными узорами дьяволов с ониксовыми рогами.       — Я сильно получил от тебя в прошлый раз за расстрелянные шины, но почему сейчас нормально не разобрался? — младший легко вёл мяч к кольцу противников, но перед ним неожиданно образовался Ли-Альварес. Он жил баскетболом все годы вместе со своими парнями, которые не оставляли лидера наедине с неугомонными бесами, и ставил на место на площадке. И сейчас не было исключением, потому что команда лучшего друга явно проигрывала после первого тайма и явно теряла нервы из-за длинного языка Феликса. Он не мог успокоить рвущий поток слов наружу и всё время на себе носил шипящее «ты нарвёшься, и он тебя грохнет». — У псин понабрался говорить, но нихуя не делать?       Это было лишнее. Любое упоминание банды Кристофера наказывалось уничтожающим ударом кулаками лидера, но сегодня мужчина не хотел разбираться с некровным братом насилием.       — Я с псинами стараюсь не контактировать, но что можно сказать по тебе? — по мнению пацанов, у того огромные привилегии и он единственный разговаривал на равных с Ли-Альваресом. Лидер твердил остальным, что никакой разницы в положении среди них нет, и не запрещал перекидываться несколькими фразами за пределами работы, наваливать шутки на разные темы или курить вместе в перерывах от работы. Но всё равно многие боялись переступить границы дозволенного между ними и молча завидовали этой крепкой дружбе с детства. — Я надеюсь, что ты со своим ебучим характером не бегаешь к ним за новой перестрелкой?       Зрители кричали имена парней, начиная шуметь с новым откликом на движения Феликса и разгоняя по крови перманентную дикость монстров этого района.       Ли решил испытать успех на чужом кольце, осознавая вероятность непопадания, и бросил мяч.       Минхо поднял руку и коснулся твёрдой поверхности, потому мяч сбился с траектории, стукнулся о край кольца и отскочил.       — Мне делать нечего — к псинам бегать? — недовольно вырвалось из губ Феликса, что не обратил внимание на явное отставание в счёте команды и определённое попадание старшего после его неудачной попытки исправить положение.       Минхо подобрал мяч под кольцом, сделал шаг назад и забросил.       — Ликси, от тебя многого можно дождаться с бесконечными тупыми решениями, — насмешливо проговорил, вспоминая желание младшего погоняться за наркоманами на первом квартале с железной балкой в руках. Он поднял на уши улицы Амару, когда выстроил из них собственную армию и пустил на пацанов Бана в новой драке. — Никто не знает, что ты сделаешь в следующий раз. А потом именно мне придётся прибирать блядское дерьмо после тебя.       — Это был не я, если ты говоришь о ситуации с псинами, — был бы у него сейчас в руках мяч, он бы непременно бросил его в сторону Минхо, но получалось только метать глазами по сосредоточенному лицу старшего и представлять его переломы. Ли действительно из слабого мальчика с желанием уйти от опасностей стал тем, кто в эти опасности лез постоянно. — Ну нахуй мне нужно красть их кроссовки?       — Я понимаю, почему парни решили переступить границы, если ты реально решил спиздить обувь, — первым вырвалось у Чанбина, потому что о таком от своего друга он ещё не слышал и явно сейчас находился в состоянии полного шока. — Ликси, позоришь нас.       — И то есть ты хочешь сказать, что какой-то еблан закинул одиннадцать пар кроссовок, и это не ты? — очень хотелось поскорее закончить игру и наконец упасть на трибуны с сигаретой между пальцев. Ли-Альварес забросил старый мяч, ловко обойдя пытающегося отобрать его Чанбина и передавая напарнику Сону. — Он специально кинул на крыши домов, чтобы искали весь последующий день.       — А почему не рассказал об этом? — смех Чанбина смешался с дикой усталостью, что он пытался отбросить на дальний край, и наслаждался игрой с непринуждёнными разговорами. Они редко собирались бандой на баскетбольной площадке, потому что работа в районе рвала нити нервов и заставляла направлять это оружие на собственную голову, лишь бы оглушить улицы выстрелом и размазать мозг по стенам склада. — Майлз, защищай!       Майлз упустил мяч, отвлекаясь на Феликса.       — Ну не я это! — прокричал Феликс остальным, которые начали угорать с него. — Если бы тырил что-то у псин, то это явно были бы не…       — Ликс, заебал! — прорычал Чанбин, которого не устраивало ещё одно пропущенное очко в пользу команды лидера. Он дал подзатыльник младшим сразу после этого, заставляя сконцентрироваться и не ронять уважение перед членами банды. — Мы проигрываем.       Чанбин напрягся, погружаясь мыслями исключительно в игру. Он не позволял малейшую небрежность, слишком серьёзно относился даже к простой игре и не мог легкомысленно воспринимать дела на работе.       Феликс показал ему средний палец.       — Доиграешься, мелкий пиздюк, — они могли перебрасываться ругательствами бесконечно, но всё равно горой стояли друг за друга при любых обстоятельствах. Чанбин в нападении забросил несколько мячей, наблюдая за довольным танцем Феликса под включённую песню.       Ли подпевал под Not Like Us — Kendrick Lamar, идентично двигая ногами под движения исполнителя.       Люди начали говорить на английском, потому что понимание, на чьей территории они жили, всё равно заставляло адаптироваться к условиям за границами криминального Амару. И так или иначе множество вещей из города проникало на ограниченную территорию, расцветало и вытесняло прежнюю культуру.       Минхо скользнул чёрными глазами по проявляющимся звёздам на красивом небе, обречённым на созерцание смерти на благословлённой дьяволами территории. Чанбин старался с остальными парнями догнать команду лидера по очкам, но спустя некоторое время утомился погоней за равным числом.       Феликсу сейчас важнее было веселить сидящих на трибунах детей, заставляя маленьких заливаться смехом своим лёгким покачиваниям в ритм музыки. И вместе с ними он двумя руками изображал знак их квартала в виде пистолета у висков, чем подтолкнул остальных довольно прокричать главные строчки любимой в районе песни.       — Ликс, долго будешь? — усмехнулся Майлз, откидывая потёртую кепку с нашитой надписью нового названия района на трибуны, и медленно отправился в наступление на лидера. Но они снова потерпели неудачу, потому что команда Минхо ловко увела чёрный мяч из рук младшего.       — Я не думаю, что ему теперь интересен баскетбол, — проговорил Минхо, которому всё равно было очень тепло наблюдать за подобным видом проблеска редкого веселья. — Маленькие его своим лидером превозносят, и ближайшие минуты будет только рядом с ними метаться.       Дети смеялись, и ради их улыбок можно было на время завязать с мраком.       — Я заебался, заканчиваем, — неожиданно проговорил Чанбин, обессиленно опадая спиной на прогретую солнцем землю, и намеренно прокричал следующее: — Каждому понятно, что мы здесь главные лохи и проебали игру. У команды отвратительный лидер с продажным на внимание характером, так что в следующий раз его тупо не брать с собой.       Ли проигнорировал его высказывания, плавными движениями тела подстраиваясь под музыку рэперов прошлого поколения.       — И плевать теперь на наше поражение, — Майлз не представлял уровень своего разбитого состояния с ноющими мышцами, если бы они сегодня играли против наркоманов с лидером второго квартала. А так получалось, когда конфликты не требовали перестрелок и можно было решить на баскетбольной площадке. — Это поражение ничего не решает в жизни, потому что с нами всегда остаются наши настоящие качества. Мы прекрасно знаем, что в результате в рот будут брать только псины Криса.       — Но мы сегодня круто оторвались с нашим лидером, и это того стоило, — проговорил Сону с расплывающейся улыбкой на лице, прокручивая на указательном пальце мяч.       Ли-Альварес согласился со словами, но поражение в его жизни было равно концу всего, ради чего он шёл годами без возможности осыпаться прахом.       — И мне с вами было хорошо, пацаны, — он окинул взглядом каждого, чувствуя в себе гордость быть для них предводителем. И ни разу не жалел, что в семнадцать лет решил взять на себя целую банду, что сейчас была огромной семьёй для человека, для которого слово «семья» в последние годы ничего не значило.       Мать Ли-Альвареса умерла в россыпи белых кристаллов героина во тьме сырой комнаты, когда ему исполнился двадцать один. Её тело он просто закопал на самом краю кладбища без могильной плиты, совершенно ничего не чувствуя к навсегда ледяной женщине.       Фелиз помахала миниатюрной ладонью Минхо, подзывая к себе для личного разговора. И поэтому мужчина направился на трибуны к ней, поклявшись парням снова вместе выбраться на баскетбольную площадку.       — Я не удивлена, что Чанбин решил таким образом закончить вашу очень долгую игру, — улыбнулась Серрано, оплетая руками шею Минхо с застывающими под прохладным ветром каплями пота. Они всё ещё состояли в отношениях, и Ли-Альварес все эти годы не старался найти иные связи.       Серрано был необходим Минхо для любви в накрывающей тьме в этом месте вечного ночного кошмара, но ему необходимо было видеть вечный блеск счастья в глазах родного человека. И всё равно, что идентичной любви до расцветающих роз по сосудам к ней у него не возникало.       — Ликси ему конкретно мозг вынес за это время, и псинам нужно учиться этому мастерству заёбывать людей, — объятия Фелиз теперь не чувствовались липким слоем на покрывающейся дрожью коже, потому что привык к подобным проявлениям нежности девушки.       Минхо достал металлическую зажигалку из чёрных карго, открывая с характерным звучанием в тишине умиротворяющего места, и на мгновение осветил пламенем красивые черты лица с маленькими порезами на подбородке.       — С лаборатории что-нибудь слышно? — спросил у Фелиз, мысленно проваливаясь в наслаждение от сизого дыма в лёгких. И надеялся, что девушка сейчас не захочет провести совместное время за разделённой страстью на двоих в старой квартире умерших родителей.       Ему не до этого, и окроплённые кровью её убитого отца стены до сих пор рвались через череп неприятными воспоминаниями железными иглами. Минхо никогда не гордился убитыми людьми, но всем казалось в этом его могущество перед остальными.       — Люди Амадо пока не передавали точной информации по новой разработке, — запредельно близко оказалась к нему, оглаживая пальцами узоры татуировок на руках мужчины. На районе каждый знал о принадлежности сердца Серрано одному Минхо, потому ей не нужно было показательно доказывать отношения между ними.       — А он сам что? — порой не верил, что у младшего брата Феликса теперь была собственная команда в лаборатории. Ли-Альварес за семь лет смог принести ему настоящую силу, что превращалась гениальным разумом в лучшее оружие за границами города.       — У него неплохо получается работать с остальными, но последнюю неделю просил оставить его одного, — работать с другими людьми, особенному Амадо, было трудно, но он тоже старался адаптироваться к новым условиям на районе. Минхо по сей день был обязан ему, ведь именно он привёл квартал к развитию. — Никто к нему не приближается, чтобы не довести до нервного срыва.       — Я надеюсь, что это не сильно повлияет на его нервную систему, — сорванные нервы младшего стоили целой бездны под ногами. Люсия гладила сына со слезами на глазах в вечном переживании за душевное состояние совсем хрупкого ребёнка, а Феликса прорывало на паническую атаку в кольце рук Ли-Альвареса. — Мне больно вспоминать время, когда мы Феликса вытаскивали после этих перепадов Амадо.       — Он ведь тоже её сын, но всегда замечали только Амадо, — девушка рядом поникла от того, что в её сознание теперь пробрались воспоминания прошлого. Люсия относилась лучше к чужим детям, но одному ребёнку не дала нужной любви. — Просто потому что родился не таким, но Феликс отдал ему детство.       — Феликс отдаёт ему жизнь, — снова затянулся Минхо, выпуская губами сигаретные струи, — но посмотри на него сейчас и никогда не подумаешь, с какими ёбаными проблемами ему пришлось столкнуться. Мне не хочется разрушать его счастье, даже если он мне принесёт очередные разборки с псинами.       Фелиз слабо потянула уголки губ, зарываясь носом в кожу любимого мужчины.       — Он никогда не должен услышать это, иначе разнесёт весь второй квартал.       — Крису после самому захочется разобраться с ним, если это произойдёт, — никто не допускал мысли, что Ли подсознательно стремился к этому ради одного пересечения без присутствия лишних людей. У него душа безумно тосковала по мужчине и требовала любыми действиями заставить его посмотреть на него, но законы любви на грязных улицах устрашающе шептали не оказываться во владениях врага.       Майлз неожиданно подбежал к Ли-Альваресу с взволнованным видом на потускневшем в момент лице, словно мирный день смогли нарушить семью обоймами по землям собственного квартала.       — Абель не смог дозвониться до вас и набрал мне, — проговорил младший, трясущимися ладонями передавая свой телефон в руки лидера.       Абель являлся одним из банды за пределами кварталов, но должность позволяла ему стоять на границе между районом и городом. Он несколько лет имел хорошие отношения со всеми людьми Амару, потому часто проводил скучные дни на любой из территорий.       — Что случилось, брат? — спокойно проговорил Минхо, не обращая внимания на прислушавшуюся к разговору девушку. — Мы сегодня решили оттянуться на площадке, и все ждали твоего присоединения к нам.       — Мне сообщили, что на Амару пропустили молодых парней, — Ли-Альварес потушил сигарету, мысленно срываясь на бурный поток мата, и потянулся пальцами к ключам от Mercedes-Benz. — Я несколько раз говорил придуркам не делать так, но мне в оправдание прилетела заплаченная сумма за вход.       — Крису не передавали?       — Нет, первым тебе позвонил.       — Я разберусь, поэтому не подключай его банду, — на фоне послышался лепечущий голос старшего, но в голове теперь одна ярость распускала ажурные витки белого пламени на вошедших чужаков. — Они в первом квартале и далеко не должны были уйти.

* * *

      Люди цветущего города с самого рождения твердили никогда не приближаться к вратам Ада, существующем в реальном времени и заключённым на землях единственного криминального района. Хёнджин подчинялся услышанным заповедям и не любопытствовал о запретном месте, но эта ночь заставила его проигнорировать главное правило.       В затянутом наркотическим маревом сознании при этом проскальзывала мысль о том, что несколькими денежными купюрами можно было открыть эти врата для молодых парней, впустить внутрь и навсегда изменить течение судьбы. Хёнджин следовал за лучшим другом. Он еле переставлял ногами в стремлении догнать идущего перед ним парня, цеплялся тонкими пальцами за отдаляющийся всё дальше тёмный силуэт на территории убийц с клинками, сияющими при лунном свете, и чувствовал смердящий страх волнами мурашек по конечностям.       Но назад дороги не было.       Хёнджин не мог развернуть корпус обратно к металлическим заборам на границе Амару с солдатами с поднятыми автоматами, покинуть забытые богом земли на машине лучшего друга и оставить его одного среди бродящих живых мертвецов с глазами, переливающимися белым порошком на дне зрачков. Он рассматривал раскиданный мусор на побитом асфальте с огромными пропастями, каких никогда не встретить на просторах города, перекинутые шнурками кеды Converse на тянущихся электрических проводах и надписи о лучшей жизни на разрисованных стенах с отваливающимися кусками краски. Он порывался сжать крылья носа, лишь бы не дышать запахом умирающей надежды Амару и чувствовать её на себе всеми обломками.       — Дин? — не получалось произнести больше одного слова, выдавить из себя после пробравшегося понимания того, насколько это место мёртво, и язык заплетался от совсем неожиданных наркотических всплесков в голове.       — Мне нужно будет связаться с главным в районе, так что тебе придётся подождать меня у входа в ночной клуб и не нарваться на неприятности, — послышалось в ответ от Дина, не облегчающего страдания внутри парня от неизвестности в любой момент на совсем незнакомой территории.       Но она ли страшнее остального мира?       — А ты долго? — смысл сказанных слов медленно доходил до Хёнджина. Он одновременно с неслышными речами парня провалился в мелькнувшее понимание того, что в мириады раз лучше найти своё морское дно именно в этом месте смерти, но не осыпаться под ноги отца частицами песка у берегов с остриём нелюбви посреди равнодушия самого близкого человека на всём свете.       И под волнами в голове он не слышал бесцветное звучание голоса Дина. Его пальцы рассекали воздух в плавных движениях льющегося непонятного ощущения из души, тело следовало за собственными зовами в мягкой поступи кожаной обуви по разбитому асфальту, и слова растворялись в затуманенном сознании, которое срывалось из одной крайности в другую.       — Я не знаю, почему свобода, о которой я так мечтал всю свою жизнь, пришла ко мне только сейчас и начала управлять моим телом. Я делаю всё не из собственного желания, но мне никогда не было так хорошо… — произнёс, словно оголил душу до самого последнего лепестка. Он не скрыл перед стоящим с недоумённым выражением лица другом порыва опасть на холодную в ночи землю и прочувствовать на себе мельчайшие частицы гравия спиной с розами синяков на коже. — Меня никто никогда не поймёт, потому что невозможно понять чувства человека, никогда не побывав на его месте и не испытав его боли на себе… но в море так холодно… если бы ты знал, насколько невыносимо там находиться.       Хёнджину все годы приходилось видеть изо дня в день, как его тело падало мёртвым на металлическую поверхность, накрывалось белоснежным покровом до макушки и приходилось открывать глаза, опускаться с мятой постели на стопы и понимать, что он ещё на этом свете.       — Я пришёл в тот день к родному особняку в каплях крови по всей моей одежде, но никто не спросил у меня, почему они на мне, — его тело повисло на руках Дина, словно больше не имело внутри себя каркаса из костей. Хёнджин вырывался со слабыми ударами кулаков по его напряжённым плечам, только бы оказаться придавленным перманентной болью к асфальту и никогда не подниматься вновь. — Я не понимаю, неужели я ничего не представляю перед ними и неужели мне придётся всю оставшуюся жизнь провести в тишине?       Он бы не пожелал ни одному человеку почувствовать на себе каждую ядовитую каплю его ярости по направлению к ненужному никому собственному существованию.       И ему тоже.       — Я не хочу такую жизнь, Дин, — она ему жестоко рвала крылья и заставляла ползти по всему миру с кровоточащими пустотами на спине. — Я не хочу такую жизнь, в которой я не услышан.       — Я не смогу ничего сделать для тебя, — послышалось в ответ, а Хёнджину хотелось от этого предложения сильнее завыть. Потому что никто не выполнял его просьбы либо разглядеть в нём больше одного мерцающего образа принца, либо вогнать в его плоть острый клинок по самую глубину и позволить ему умереть с освобождённой душой от невидимых браслетов мучительного страдания с цепями на ногах, застревающих в недрах никчёмной жизни.       — Убей меня, — парня проваливало в момент разлетающихся осколков, разодранных до мяса конечностей и идентично произнесённых двух слов незнакомому человеку, который обрушился на него неприятными речами, — пожалуйста, убей меня.       — Я не стану тебя убивать, Хёнджин, — он покачал головой, понимая собственную оплошность в наркотической дозе для друга. Хван никогда в лёгком помутнении алкоголя не произносил сокровенное из сердца. И в стенах старшей школы не позволял себе сказать больше повседневных обсуждений золотой молодёжи, а сейчас не мог остановить нелепые разговоры. — Мне нужно успеть встретиться с человеком на районе, но ты задерживаешь нас.       — Ты обещал мне избавление от боли, но единственным избавлением от неё будет моя смерть, — Хёнджин снова опустил глаза к своим ногам, не разумея, почему они не были поломанными после стольких попыток сбросить себя с обрывов. А после снова посмотрел на него со всем отчаянием, словно нашёл в нём своё спасение от вечного мрака у увядающих соцветий между рёбрами. — Я пытался сам, но у меня не получается.       — Я не стану.       Но другие станут.       И они сейчас приближались гулкими шагами по чёрствой земле, надевая на лица чёрные маски.       — Ты заставил нас слишком долго ждать тебя, — проговорил мужчина в центре Дину, прорезая наступившую на мгновение тишину своим голосом. Хёнджин почувствовал ослабевшие руки друга на своих, в момент опустившиеся от парализующего ужаса перед не имеющими милосердия приспешниками смерти. И направил непроницаемый взгляд на незнакомцев позади главного, стараясь затуманенным наркотиками сознанием разглядеть искривлённые силуэты. — Нам пришлось отправиться за тобой, но ты даже не постарался дойти до нашего квартала.       — У меня возникли проблемы с другом, но я не мог оставить его одного, — горло Дина сдавливало невидимыми лесками нарастающего страха за собственную жизнь, потому что такое поведение злило опасных людей на районе. Он на замерших ногах стоял к ним лицом, закрывая спиной не смыслящего ничего Хёнджина, и судорожно потянулся пальцами к карману классических брюк, словно ожидал подобного исхода. — Но я выполнил свои условия.       — Я смотрю, у тебя хватает наглости препираться со мной, — сияющие в темноте глаза в прорезях маски заволакивали Хёнджина посмотреть на них дольше одного несчастного мгновения, и он поддавался созерцанию скребущихся длинными когтями чертей в бездонных зрачках незнакомцев. Ему, на удивление, не было боязно перед ними, и ничего в разуме не поднималось мятежным цветком с жилами страха от этого места неизбежного конца.       Мужчины подобрались ближе к ним, заставляя одними ударами опасть на асфальт с остатками человеческой грязи. Хёнджин не был поражён безумным ужасом за дальнейшую жизнь, разбит на частицы драгоценных камней болезненным попаданиями по животу и не искривлял рот от того, что щека наравне с режущим гравием коснулась засохшей желчи. Он раскрывал тонкие руки в ожидании смерти в перламутровом облике из самых недр земли вместе со своими монстрами загробного царства, проваливался под мелодичные волны морского дна и выныривал с оглушительным криком Дина рядом с ним.       — Я дал тебе достаточно времени для выполнения назначенных условий, но ты очень сильно недооцениваешь нашего лидера, — чтобы умереть, было достаточно ярости этих людей в ударах до кровавого плевка на сухую землю, чтобы умереть, было достаточно оказаться на запретной для города территории, но эта смерть нужна была Хёнджину.       Не Дину.       Хёнджин оглянулся с брызнувшими от переполняющих чувств слезами на поцарапанной коже на лежащего друга, который блеснул лезвием спрятанного в кармане ножа в свете луны, и старался непроизвольно не прикрывать веки от нового прилетевшего кулака по нижней челюсти.       У него снова всё мазалось в голове от того, что серебристые потоки наркотического тумана имели свою власть над ним и не позволяли здраво оценить ситуацию.       — Ты не понимаешь, с кем связался, раз подумал идти на меня таким ничтожным оружием, — его единственное спасение в ноже ловко перехватили чужие пальцы. Он оттянул крупными ладонями лицо бьющегося в агонии под ним молодого парня с солёными слезами, сливающимися с прорывающимися из носа соплями, и под замерший взор принца мерцающего города повёл холодной сталью по зоне вокруг глаз.       Хёнджин содрогнулся всем избитым телом, когда до него дошёл режущий всё живое внутри вопль Дина от неподвластной боли после того, как острый клинок вонзился в бесконечно мечущийся зрачок. Мужчина прокрутил нож, надавливая большим пальцем на рукоять, провёл в разные стороны, и грубо вытащил лезвие из человеческого мяса с опадающими остатками глаза. Хёнджин отвернул голову в попытках не наблюдать дальнейшие жестокие издевательства над телом его друга, превращённым в сплошное месиво и не мог успокоить внутри шторм неподвластных эмоций.       — Ли-Альваресу понравится прекрасный вид, и мы сейчас повторим то же самое с его другом, — он слышал кровью облитое имя, отражал в угасающем сознании до мельчайших деталей, принимал следующие удары на обессиленном теле, от которого одна оболочка в сапфировых синяках осталась. Ли-Альварес направил своих людей лишить жизни Дина с пустыми глазницами, и Хёнджину нужно было запомнить имя этого дьявола.       Хван не мог понять, сколько времени он теперь лежал рядом с мёртвым телом единственного близкого человека.       Хёнджин сквозь пелену слёз размыто лицезрел соскочивших в страхе убийц с побитых тел молодых парней и медленно поднял залитый взгляд из-под слипшихся ресниц на появившегося посреди мрака мужчину.       Минхо нужно было только направить на них прицел чёрных глаз, и они трусливо разбежались по тьме грязных улиц. Он обратил внимание на лежащего на земле парня со стекающей кровью по красивому лицу, и подобрался ближе к оставшемуся в живых Хёнджину.       — Я молюсь больше не увидеть тебя на нашей территории, потому что ты выжил, — его тон пробирался до разбитого на алмазные осколки Хёнджина, но он лишь местами улавливал слова возникшего монстра с зажатым оружием между жилистыми пальцами. — А смерть второго шанса на улицах не даёт.       Хёнджин станет Ли-Альваресу лучшим проклятьем.