Mad for Me

      Intro 1. Ghetto Kids       A few years ago.       Часами ранее выстрелы сотрясали землю на территории Ла Канделы. Отец схватил восьмилетнего Минхо за руку, держащего за другую мать. Они спешно покидали родной дом, забирая самое необходимое в виде документов, сбережений, заранее подготовленных ресурсов. Сын господина Альваро — главы гетто района Ла Кандела, — сонно переставлял ногами от потревоженного времени в кровати и всеми силами старался узнать у родителей о причине побега ночью. Минхо не вдавался в подробности обустройства их жизни в районе для неистреблённой группы людей после войны. Отец подхватил сына на руки и ускорил движение, ища западный выход. Он не так давно нашёл способ выбраться из Ла Канделы, однако не торопился распространять информацию в целях сохранения большей части района. Альваро был главой незащищённой никакими законами земли, дорвался до неприкосновенности Ла Канделы со стороны города Варгас во внутреннюю политику. Однако не смог проложить путь к лучшей жизни.       Он поплатился за эту лучшую жизнь.       Альваро судорожно оглядывался назад, убеждаясь, что его жена — Ынгён, — не отставала, и двигался вперёд по песку, переходя на бег. В ушах всё ещё стучали снаряды, воздух был наполнен запахом пороха. Альваро продолжал бежать, поворачивая голову к Минхо. На его смуглом лице проявились морщины от широкой улыбки в сторону растерянного ребёнка, цепляющегося маленькими пальцами за ткань рубашки мужчины. Альваро считал сына смыслом своей жизни. Он мазнул губами по его виску, оставляя краткий поцелуй, на секунду прикрыл веки со скатившейся слезой из уголка глаза и перевёл взгляд вперёд со страхом. У единственного спасения с закрытой территории стояли солдаты с огнестрельным оружием, у единственной возможности быть вместе с семьёй было лицо смерти. Альваро оттолкнул от себя жену, сына, заставил бежать обратно и никогда не возвращаться к нему живому.       Сейчас до Минхо крупной дрожью пробиралось осознание гибели отца. Он чувствовал под кожей невидимые куски стекла с разбитых окон дома, лопнувших источников света, слышал последнее «люблю» от родного человека и смотрел на могильную плиту.       Ли-Альварес Минхо скрыл лицо за ладонями. Он не позволял себе пролить слёзы за нежелание мириться со смертью отца, потому что мужчины не должны плакать. Он не представлял дни с пробивающимися лучами горячего солнца без своей главной защиты в Ла Канделе, ночи без краткого поцелуя в лоб от отца. Его друзья сидели на сухой земле совсем близко к потерянному Минхо, переводили друг на друга встревоженные взгляды и зажигали восковые свечи. Фелиз, Кихо и Феликс с детства знакомы с Минхо. Фелиз Серрано была самой младшей в компании детей — ей едва исполнилось семь. У Фелиз пил отец, бил мать. Она пыталась оставаться в стенах дома дольше, с заботой собирать бутылки алкоголя и быть лучшей дочерью для не лучших родителей. Юн Кихо было девять лет. Он пережил смерть всей семьи в раннем возрасте. Его мир ограничивался маленькой, душной комнатой у дальней родственницы, где потолок с жёлтыми пятнами давил на грудь. Кихо зарабатывал на жизнь без голода абсолютно любым детским трудом. Ли Феликсу было восемь лет. Он родился здоровым ребёнком с младшим братом с расстройством аутистического спектра, потому всю жизнь он положил на заботу о другом.       «Мне так плохо, — если бы он только мог, он бы произнёс это перед друзьями, но Минхо было сложно выдавить судорожный вздох с сухих губ. Потому он говорил себе каждое слово, выл себе от нехватки отца рядом. — Мне так больно, и мои руки горят от того, что я всё ещё помню горячие ладони папы. И мама не говорит, почему… почему это случилось? Почему?» — он бы отдал всё на свете, только бы очутиться в прошлом без дрожащих конечностей от бесконечного бега, ломающей все кости тревоги, веры в жизнь отца сегодня, завтра и через несколько лет. А сейчас эти годы жизни не нужны были и самому Минхо. Как ему жить дальше? Зачем ему жить дальше?       — Нам очень жаль, — Фелиз говорила за душу каждого друга.       Они все лицезрели ломающееся выражение лица Ли-Альвареса при захоронении главы Ла Канделы, порывы потянуться к земле и добраться собственными руками до холодной плоти отца. Он силами всех мёртвых выл в мольбах прижать к себе тело мужчины не в последний раз, увидеть тёплый родительский взор карих глаз и скитаться по территории без мыслей о жизни «до». Его мать оттаскивала сына как можно дальше от происходящего, почти кричала прекратить несмирение и не терпела реакции на смерть того, кто с самого рождения зажигал солнце в мальчике. Потому что Альваро показывал, насколько он любил свободу, рассказывал ему невероятные истории о прошлом и будущем, учил держать в руках любимое оружие и играл поздними ночами для него на гитаре. Альваро проложил множество необходимых вещей в виде ресурсов, образования в Ла Канделе, контролировал всю единую территорию и уделял свободные минуты сыну и его друзьям. Он забирал всех четверых детей после школы в маленькую лавку за кукурузными лепёшками с мясной начинкой, угощал их кислым лимонадом и разрешал оставаться в стенах семьи Альваро до заката.       Он был семьёй для каждого.       — Я не знаю, станет ли тебе легче от этого, — пробормотал Феликс, приглаживая руками невидимые складки на вельветовых штанах и сжимая в волнении пальцы, но Минхо продолжал смотреть на одну точку, ограничивать слух одними своими мыслями, быть не здесь, — но мама всегда говорила: Святая Смерть не дарила бы лучшую загробную жизнь для плохих людей. А твой папа был очень хорошим.       — Я до сих пор храню в своём шкафу баскетбольный мяч, который он подарил мне, — поддержал Кихо, ведя пальцами по лепесткам оранжевых бархатцев на земле и опуская глаза, — и до сих пор помню, когда мы все пытались построить огромный песочный дом, но у нас не получилось. И когда у меня не было денег и я очень хотел кушать, он отдал мне ваш хлеб.       Феликс шмыгнул носом. Он быстро стёр скатившиеся слёзы тыльной стороной ладони, размазывая грязь на лице, и заглушал в себе вспыхнувшие воспоминания самых счастливых дней.       — Он заплетал мне косы, — сказала Фелиз, смотря слезящимися глазами на закрытого от всех Минхо, — старался найти красивые заколки для моей причёски, но в таком месте это невозможно. Господин Альваро защищал меня от задирающих мальчиков, пел очень красивые песни на том старом инструменте и провожал всех нас до домов вечером.       — Он был вторым отцом для нас всех, — Кихо потянулся ладонью к спине друга, только бы аккуратно похлопать по ней в знак «мы всегда рядом с тобой», — а ты для нас вторая семья, потому мы здесь.       У Минхо горели глаза от того, насколько сильно он желал расплакаться перед оставшимися близкими людьми, однако он не мог вынуть из рыдающей души «спасибо», вытащить свои обугленные кости из огня нежелания быть в мире, в котором ему придётся завтра открывать глаза и понимать, что теперь не будет как прежде. Ли-Альварес был в состоянии шока с того момента, когда отец отпустил его на землю и скрылся за оранжевыми цветами смерти. Минхо перевёл тёмные глаза к серой фотографии улыбающегося отца на сооружённом алтаре, нашёл острый камень, потянулся к могиле отца и выцарапал корявыми буквами на языке всей Ла Канделы «Familia Álvaro».       «Спасибо, папа, — он не смог произнести этого вслух, но всё его сердце просило Альваро услышать его с низов владений Святой Смерти, в Дни Мёртвых. — Ты услышал слова благодарности от моих друзей, потому что очень много сделал для нас. И для меня самого, потому что я никогда не забуду свою лучшую жизнь с тобой и не самую без тебя».       Из дальнейших раздумий всех друзей отвлёк голос матери Феликса, что сразу же перевёл испуганный взгляд на женщину небольшого роста с каштановыми короткими волосами, зелёными глазами, россыпью веснушек на щеках. За её фигурой скрывался младший брат Амадо, перебирал складки ткани на длинном платье матери и не желал показываться. С появлением семьи на кладбище до Феликса добралось осознание своего поведения, поскольку он задержался на встрече с друзьями и забыл о заботе за братом. Ли нервно теребил пальцы, разрывая ногтями кожу на пальцах и не обращая внимания на появившиеся капли крови.       — Добрый вечер, сеньора Люсия, — поприветствовал её Кихо, загородил собою друга, — просим прощения, нам понадобилось больше времени. Мы уйдём чуть позже.       И сквозь мягкий свет зажжённых свечей Минхо лицезрел её боль за него.       — Я хотела позвать вас к нам домой на ужин, вы ведь все голодные, — она тепло улыбнулась, и Ли-Альварес заметил пятна муки на её фартуке. Люсия всегда добро относилась ко всем друзьям Феликса, по возможностям раздавала испечённые угощения и дарила любовь, которую он больше не испытывал от собственной матери. Почему даже сейчас Ынгён было всё равно на него? — Я постаралась испечь кукурузных лепёшек, потому я не принимаю никаких отказов. Кихо, я и твой любимый соус приготовила.       — Сеньора, вы лучшая, — Кихо тут же поднялся со своего места, отряхнул штаны от грязи. — Мы поможем накрыть на стол, вымыть всю посуду.       Фелиз улыбнулась младшему брату Феликса.       — Привет, Амадо, — она помахала ему ладонью.       — Привет, Фелиз, — он осторожно выглянул из своего безопасного места, неловко повторил действие девочки и согнул пальцы. Люсия не могла не радоваться, когда Амадо выбирался из своего маленького мира, аккуратно ступал к чужому. — Привет, Фелиз, — она знала, что с ним нужно дважды здороваться, Ли объяснял это ещё одной особенностью брата.       — Привет, Амадо.       Кихо с надеждой посмотрел на Ли-Альвареса Минхо.       — Ну что, идём?       У Минхо всё ещё были они.

* * *

      Он не успевал ловить секунду, когда красное солнце сменялось другим на следующий день. Минхо открывал глаза каждое утро, закрывал каждую ночь, погружал в душу «я так скучаю», накрывал ледяным слоем «мне зачем-то нужно жить». Все последующие три года он существовал в давящем напряжении в стенах дома, в бесконечной ненависти на изменившихся улицах Ла Канделы и краткой радости. У детей не должно быть так.       Ли-Альваресу сносило собственный контроль от невыносимого желания сбежать из дома с безразличной матерью, колючего одиночества и мелких частиц белого порошка на кухонном столе. Он вымывал любое напоминание наркотиков мокрой тряпкой, выкидывал найденные маленькие пакеты из сумки матери. Отцу бы не понравилось. Минхо каждый раз в её присутствии зарывал желание разорвать все сосуды, заложить себя под тысячью метрами земли, не раскрывать веки в вере на «ты ведь моя единственная семья, ты ведь должна любить меня». Он всё повторял в сознании мгновения с ней до смерти отца и после, ломал себя на мелкие частицы вопросами: смогла бы она продать его за наркотики? Смогла бы отказаться от своего ребёнка? Минхо вбивал в голову, внушал себе её способность нежно обнять его, быть с ним как прежде, но раз за разом разочаровывался в уже не существующей материнской любви.       Ли-Альваресу приходилось стискивать зубы от боли от ударов задирающих мальчиков, учиться бить самому до крови на грязном асфальте, переживать ядовитое «мой папа хотя бы жив». Он разбивал костяшки пальцев от того, с какой силой выпускал гнев на стену в своей комнате, закрывался от всего мира и не доверял никому, кроме друзей. В Ла Канделе вредно доверять.       За три года на закрытой территории место Альваро занял Луис Бан, занимающийся производством и торговлей наркотических веществ в пределах и за Ла Канделой. Он выводил нужные связи, развивал сотрудничество с городом ещё при жизни первого главы, как только управление перешло в его руки, вышел с продажей психоактивных препаратов на Варгас, а с Варгаса на другие города. Луис приносил основные ресурсы для выживания, снабжал продовольствием, контролировал зверской жестокостью. Все склоняли свои головы перед ним, опускались на колени, зашивали рты. В Ла Канделе порядок выстраивался не полицией, а законами Луиса Бана.       С обсидиановым ночным небом из разрушенных зданий выходили настоящие монстры с пистолетами, с пустыми глазницами, с дьявольской жаждой смерти. Минхо нёс в руках чёрный мешок. Он опасливо двигался по направлению к железным бакам, скрывал голову за капюшоном отцовской кофты и молился оставаться незамеченным. Вокруг тишина, нарушаемая отдалёнными мужскими криками и свистом леденящего ветра. Альваро с самого рождения твердил не выбираться из дома после заката солнца, обнажал всю беспощадность Ла Канделы перед сыном и требовал подчиняться самому главному правилу в их семье ради собственной безопасности. Сегодня было исключение, потому что Минхо не выносил находиться в одном помещении с матерью больше десяти минут и нужно было выбросить накопившийся за неделю вонючий мусор. Ли-Альварес со скрипом открыл крышку большого бака, жидкость из продырявленного мешка потекла ему на тонкую обувь.       — Блядь, — прошипел он от неприятного ощущения, укусил нижнюю губу зубами, отрывая сухую кожицу, и быстро бросил мешок к остальному содержимому. Его глаза зацепились за разрубленную окровавленную руку.       Это не первый раз, когда он видел чужие конечности в мусоре.       В такие секунды он ещё больше убеждался — живые люди страшнее мёртвых, а в Ла Канделе Святая Смерть была главным союзником смертных. Минхо больше не страшился раскиданных трупов, обезумевших уродов с наркотической зависимостью, ограблений с проливающейся кровью. Он стал привыкшим, он стал как все. Ли-Альварес был уверен в присутствии посторонних людей во дворе, потому осторожно обернулся в их сторону и пытался нащупать пальцами любую возможность защитить себя. Сзади раздались чужие шаги, бьющие по стенкам черепа давящим напряжением, тревогой. Из полумрака показались фигуры двух мужчин со шрамами на лицах, сальными волосами, выбитой татуировкой со сколопендрой на правой ладони — символом принадлежности к Луису Бану.       — Кто это здесь у нас? — проронил низким голосом один из них со следом ожога возле брови и подошёл ближе к мальчику. — Не страшно ходить одному?       — Что вам нужно? — он пытался задушить себя самообладанием, не обращать внимания на блеснувшее лезвие ножа и не срываться в агрессии — первым инстинктом на «опасно». Ли-Альварес не позволял себе терять контроль, надевать огненную броню с полным отключением разума, потому что сейчас перед ним не заносчивые одноклассники и любое неправильное движение будет стоить жизни.       — Нам нужны деньги, — второй положил руку на плечо Минхо и сжал его. — Не хватает. Понимаешь ведь, пацан? — из его рта смердело, от души ещё больше.       — Вы должны просить их у своего главного, а не у меня, — Минхо пытался вырваться из сильной схватки, он часто задышал, искал расширившимися глазами посторонних людей и сжал пальцы в кулаки, готовый бить. — Я ничего не смогу дать.       — Ты больно борзый, — человек с ожогом оказался со стороны спины мальчика, провёл холодным лезвием по шее и со звериной дикостью наблюдал за вздымающейся грудью, просочившимся «оставьте в покое». Луис не запрещал своим подчинённым управлять жизнями, вспарывать глотки, вкалывать одни иглы. Потому свободу в Ла Канделе испытывали только его люди, его семья. — Что будет, если я тебя убью?       — У меня нет денег, — процедил сквозь зубы Минхо, прицеливаясь чёрными глазами во второго и не разрывая зрительного контакта. Он неоднозначно посмотрел на своего напарника, нервным взглядом указывая на мальчика и отшатываясь назад. — У меня ничего нет.       — Сын Альваро? — пробормотал тот, что был позади. — Всё ещё живой?       И пока они были в состоянии замешательства от неожиданного распознавания в нём сына первого главы, не давили всей силой на неокрепшее тело мальчика и не видели в нём противника, Минхо нанёс удар ногой второму по колену и резко направил назад локоть по первому. Он не стал наблюдать за реакцией, нарываться на смерть, в панике затормаживать собственные движения, потому что эти эмоции его ни к чему не приведут и не позволят существовать без страха на проклятых улицах. Ли-Альварес за все три года выживания без отца отчётливо смог распознать самый главный закон жизни — «бей ты или тебя». Сейчас он срывался с места, как можно скорее бежал домой. Он быстро захлопнул дверь, запер на замок. Минхо был уверен, что мужчины вернутся за ним, утащат за собой к самому Аду и воткнут в горло ржавый нож за отмщение собственной гордости. Они выявили в нём сына Альваро, были осведомлены о местоположении, имели власть над матерью наркотическими веществами. И теперь каждый день будет ограничиваться «я умру не сегодня, пожалуйста».       У Минхо нервно тряслась челюсть, стучали зубы. Он зарылся пальцами в волосы, оттянул их до боли и не мог сфокусировать взгляд, потому что собственные ощущения вскрывали, грызли нарастающей паникой и пожирали до забившегося в глотке крика. Вокруг него вырастали чёрные существа с длинными рогами, тянули костлявые руки ко всем конечностям и врывались в него с разрушительным «зачем ты это сделал?» Он часто задышал от нарастающего ужаса, сходил с ума от страха дальнейшей борьбы и не мог успокоить рвущийся наружу позыв выблевать все органы.       — Иди в комнату, — отдалённо послышалось от матери, но Ли-Альварес не мог ничего с собой сделать в эти секунды и пошевелить руками, ногами. — Твой отец говорил не выходить на улицу в позднее время, но что ты сделал?       — А что я должен был сделать? — её голос разрезал острыми зубьями пилы, проливал кровь и взрывал до выжженных земель, её голос пробирался до натянутого состояния и вспарывал последние остатки здравого разума. — Что я должен делать, если с тобой невозможно жить? — он пытался зацепиться взглядом за выражение её лица, но ничего не различал от того, с какой скоростью агрессия втравливалась в организм. — Ты отвратительная мать.       Все дьяволы лезли из горла.       — Что ты сказал? — проговорила она, срываясь в такой же злости и подходя ближе к своему ребёнку. — Я день и ночь горбачусь на этой проклятой работе, чтобы добыть тебе кусок хлеба.       — Ты себе на дурь зарабатываешь, — она схватила мальчика за воротник, выплёвывая ругань и не видя в нём того, кого любила. До смерти Альваро она со всей нежностью заботилась о сыне, не прикрывала век во сне от беспокойства за здоровье Минхо. Сейчас перед ним не мать, а один из живущих монстров в режиме реального времени. — Тебе ведь это важнее семьи, важнее меня.       — Повтори! — прокричала она со сжигающей кожу ненавистью, таща за собой сына на кухню и со всей силой бросая его к столу. — Повтори то, что ты сейчас сказал, уёбок!       Ли-Альваресу было бы в тысячу раз лучше, если бы у него не осталось ничего от сердца. Он провёл дрожащей рукой по ноющему от боли участку на голове, сжал пальцы до крошащихся костей и зажмурил глаза до белых пятен в постоянном мраке.       — Когда ты уже сдохнешь? — он со всей леденящей сталью в голосе выговорил каждое слово, не обращая дрожащие зрачки на неё в нежелании видеть искажённое лицо женщины и поднятую руку в следующем ударе. — Лучше бы умерла ты, а не отец, — потому что Минхо до сих пор не понимал, чего тогда стоила смерть Альваро?       — Я умру только после тебя, — у Ли-Альвареса её слова выжигались под нижними веками, и он склонялся к самому себе в молитвах пережить её, — потому что тебе теперь придётся самому добывать всё. Я не принесу в этот дом ни одной крошки, ни одного бакса.       — Ты и не несла! — он вновь ударился о ножку стола. — От тебя никакой пользы.       — Скажешь это своему отцу на том свете.       — Отца не трогай, — проревел Ли-Альварес, и все дальнейшие крики прервались внезапным посторонним звуком.       В тусклом свете, проливающем длинные тени на деревянный пол, появился тот самый мужчина с ожогом на лице. Его шаги гулко отдавались по расшатанному сознанию, его прозвучавший хрип оседал пеплом и поджигал в Минхо последние частицы рассудка, потому что теперь он понимал — никакая защита на дверях домов не остановят от преступления в Ла Канделе. Он застыл в ужасе от того, что все его опасения становились действительностью, и водил вспотевшими ладонями по полу в надежде зацепиться за то, что освободит его. Потому что у подчинённых Луиса Бана заложено в крови отыгрываться на всех жителей смертью, пронизывать оружием и ковырять раны до онемения. Что будет, если первым это сделает Минхо? Ли-Альварес со всей внимательностью наблюдал за расплывшимся оскалом на губах уродливого мужчины, изменениями в выражениях эмоций и действиях матери. Она теперь улыбалась только тем, кто давал в её исколотые руки наркотики.       — Принёс то, что я просила? — медленно проговорила она, отступая от своего сына и направляясь ближе к дивану, чтобы удобно расположиться на нём. — Почему так долго?       Минхо на секунду перевёл глаза на находившийся неподалёку нож, упавший со стола. Он постарался незаметно отползти назад в его сторону, не сбрасывать бдительность с двух взрослых и не раскрывать себя раньше времени. Ынгён села на старый диван, покрытый не отмывающимися пятнами жира, закинула ногу на ногу и указала на место рядом.       — Я был бы быстрее, если бы не столкнулся с одной проблемой, — он кинул кроткий взгляд на Минхо, сложил руки в карманы брюк, подошёл ближе к Ынгён. А затем кинул на журнальный стол пакет с героином. — Ты только недавно начала работать на Луиса, но не веди себя настолько высокомерно. Я живу на этих улицах, я имею большую власть над всеми ребятами и одно моё слово — тебя порвут на куски.       — Ты живёшь столько времени с ошейником на шее, а место всё равно ниже моего, — она сорвалась на смех, прикрывая ладонью рот. — Мои слова будут такого же веса, как твои. Я даже скажу больше: укажу на тебя Бану, останешься порванным ты. Или ты думаешь, что я ничего не делала всё время? — Ли-Альваресу было неприятно лицезреть её изменения в манере речи, поведении. Он пытался хладнокровно расценивать ситуацию, не разбавлять следующие намерения пылкими эмоциями и не вслушиваться в слова ни одного из них, однако с каждой секундой пребывания в этом душном месте он закипал. Минхо всё ещё был в состоянии «бить», «давить», «убить».       — Раздвигай свои ноги шире, — он махнул рукой, — и я посмотрю, как он сломает их тебе.       Минхо коснулся мизинцем острого лезвия.       — Мы с тобой увидим, кто будет смеяться последним, — она усмехнулась, переводя руки на карманы старых брюк и доставая оттуда пачку сигарет, — или ты уже не сможешь смотреть? От твоего лица живого места не осталось после недавнего случая у Луиса… — она протянула последние слова. Ынгён поднесла ко рту сигарету, осветила черты серого лица на мгновение щелчком зажигалки и закурила. — Урод ебучий.       Пламя погасло.       — Я хотя бы не скрываю от него информации, — если бы не его положение в организации главы территории, он бы никогда не подчинялся, не терпел её. — А ты, сука, долго собираешься молчать?       — Ты знаешь, что я выполнила основную часть задания, — она обратила взор на своего сына, неоднозначно сомкнула губы в тонкую полосу. Минхо сразу же скрыл оружие за спиной, накрывая рукоять пальцами и прижимая ближе к себе, — что мне делать дальше, не твоего ума дела. И мне не страшно, если Луис узнает, — он смотрел на двоих глазами, полными кровавого Ада, и не мог уничтожить в себе накалившейся до предела ярости.       Он ненавидел ещё сильнее мать за понимание того, что она всё время работала на человека, который собственными руками разломал построенный порядок Альваро в Ла Канделе, который выставил за норму убивать людей за «просто так» и который вытравил из детей надежду в лучшую жизнь. Он ненавидел каждого в организации Луиса Бана до безумного животного крика, разодранной до мяса кожи, жгучей боли. Они не должны держать в своих руках власть и хлыстать ею по обычным жителям территории, решать за смерть и жизнь. Ли-Альварес поднялся на ноги, сжимая нож.       — И не страшно, если Луис прикажет убить тебя? — ухмыльнулся мужчина, переводя глаза на белый порошок в полиэтиленовом пакете, и нервно укусил нижнюю губу, раздумывая о том, как желалось запихать ей весь порошок в глотку и убить. Потому что он ненавидел её неожиданное появление среди людей Луиса, ненавидел саму мысль, что женщина может быть выше него. — Или мне сделать это первым? — он опустил одну руку в карман брюк за складным ножом, вынимая его и демонстративно показывая Ынгён.       — Уходи с моего дома, — бесцветно проговорила она, не ощущая страха смерти перед собой и не различая собственные чувства на эту ситуацию от того, насколько её ощущения были притуплены препаратами, — и не переходи мою дорогу, тогда я не перейду твою, — Ынгён едва сдерживала себя от того, чтобы не потянуться ладонью к закрытому пакету с белым порошком, однако в ней всё ещё оставалось желание пронести удовольствие по венам в полном одиночестве.       Минхо ступил ближе к мужчине, пользуясь моментом зажигающегося огня враждебности в подчинённом Луиса и дрожал от проламывающей агрессии к мрази, которая портила жизнь на улицах Ла Канделы. Он не направлял застывших дьявольских глаз на мать, не допускал к своей душе мысль не делать этого и отчётливо осознавал, что убийства на районе для выброшенных за границы свободы — единственный путь к выживанию. Минхо пытался выровнять движение руки, чтобы не ошибиться, не промахнуться, не испугаться. Он никогда не думал, что в одиннадцать лет совершит своё первое убийство, но рука занеслась над телом незнакомца. И сделала первый, неумелый удар.       Ли-Альварес прорычал. Ему было тяжело полностью вогнать лезвие, не столкнуться с препятствиями в виде мышц, костей. Кровь брызнула рубиновыми каплями на стены, мебель, лицо мальчика, мать с ужасом подскочила со своего места от неожиданности. С губ мужчины вырвался вопль боли, с тела попытки сопротивления. Ударившая в голову ярость не позволяла обессиленно пасть после первого удара, потому Минхо в безумии снова, снова и снова протыкал плоть человека Луиса до рукояти. Он вёл острым ножом глубже, дальше к пояснице.       «Убей ты или тебя».       Ли-Альварес трясущимися руками отбросил нож в сторону, прорвался пальцами внутрь. Ынгён недоумённо смотрела на него, просила сына прекратить и заикалась от того, с какой тенью дикого оскала он посмотрел на неё. Минхо повёл пальцами к пакетику с наркотой, схватил его и запихнул в мёртвое тело мужчины.       — Достань, если сможешь.       Intro 2. Born to Gangsta Shit       Они смотрели на языки пламени.       Вечер был наполнен треском огня и чёрным дымом, четверо подростков стояли недалеко от разрушающегося сооружения и наблюдали за тем, как пламя пожирало дом. Яркий оранжевый свет ложился тенями на перепачканные в пыли Ла Канделы лица. Кихо подправил спадающую лямку порванного рюкзака, другой рукой сжал пальцы перепуганного Феликса и содрогнулся от внезапного выстрела с другой улицы. Ли-Альварес сомкнул разодранные в мясо кулаки, смотрел на танцующий огонь, и в чёрных глазах отражался пожар, который теперь жил внутри него. Фелиз не нравилось находиться за пределами школы или дома, ощущать на коже липкий ужас жестокости подчинённых Луиса и собственными глазами убеждаться в том, насколько Ла Кандела изменилась со смертью отца друга. Им всем тринадцать, Кихо четырнадцать.       За последние два года Ла Кандела часто горела. Люди Бана стреляли в чужих и своих. Минхо всю ночь не спал после того, как убил одного из подчинённых, как агрессия отпустила его напряжённое состояние, и с раннего утра сорвался к друзьям. У Минхо никогда не было секретов перед ними, потому он сразу же рассказал о том, что случилось дома. Кихо и Феликс поняли и приняли его без осуждения, Фелиз — нет. Она меньше всего хотела, чтобы кто-то из них марал руки кровью, выживал по законам Ла Канделы и носил оружие. С тех пор Минхо старался не задерживаться рядом с Фелиз дольше нескольких минут — только от школы до дома, и всё равно он следил в оба глаза за её безопасностью, охранял. У женщин в Ла Канделе нет прав, нет жизни.       Минхо целыми днями пропадал вместе с парнями на заброшках, учился бить острее, больнее. Ли-Альварес никогда не забывал о том, что за спиной псины Луиса.       — Это уже третий поджог за две недели, — у Феликса почти не шевелились губы от понимания того, что, если бы они пошли другой дорогой, всё было бы по-другому. Он ненавидел выпадать из собственного идеального мира и оказываться в этом, ненавидел кричать в подушку от того, что в Варгасе у всех лучшая жизнь. В условиях Ла Канделы сильнее всего Ли завидовал Минхо, привыкшему к Смерти, вечно ползущей позади его тени. И завидовал Кихо, плевавшему на всё вокруг. Юна интересовали еда, деньги и веселье.       — Нам нужно уйти, — Фелиз потянула Минхо за ткань старой одежды. — Сейчас ещё нарвёмся на людей Луиса.       — Что они сделают? — у Ли-Альвареса голос отлит из стали, сердце из металла. Со смерти отца он изменил собственное отношение к Ла Канделе, вбивал до стенок черепа всю историю о конфликте с Варгасом с самого начала. Он надоедал матери вопросами о настоящей причине убийства Альваро, старался выбить из её затуманенного разума объяснения и клялся всему миру самостоятельно дорваться до правды. А после порвать глотки каждому. — Я смогу нас защитить.       — Я бы не была так уверена, — Фелиз никогда не молчала. Она не закрывала рот в боязни своего мнения, выплёскивала такую же желчь на Минхо. — Тебя не хватит на всю толпу, ты их даже не зарежешь. Ищи способы лучше.       Минхо нахмурился.       — Ты нарываешься.       — А ты слишком веришь в себя.       Стычки между двумя были настолько частым явлением за последнее время, только Феликс не бросал попытки сохранить дружбу. Он каждый день вставал перед ними для того, чтобы разнять, подбивал Кихо что угодно сделать для прекращения бесконечных ссор.       — Перестаньте, — разговоры им не помогали и делали только хуже, но Феликс реально старался, — у нас нет врагов среди друзей, и нам лучше направить всю злость и кулаки на Кристофера, — сына Луиса ненавидел каждый. Он с младших классов не упускал возможности подраться с Минхо, разорвать душу обидными словами и прикрывался именем нынешнего главы. Ли-Альварес считал Кристофера врагом. И день за днём представлял на руках капли его крови, на полу его размазанные мозги.       Кихо подошёл ближе к Серрано и Минхо. Он положил руки на их плечи, несильно сжал и не знал, что ещё сделать. Юн не умел поддерживать и успокаивать, как Феликс.       — Хуйня это всё, — проговорил Кихо, — заканчивайте, пойдём к Ликси.       — Без меня, — Минхо выдохнул струю горячего воздуха. Он устал от всего.       Красные листья опадали с сухих веток, холодный ветер трепал тёмные волосы. Минхо шагал по разбитому асфальту с валяющимся мусором, согревал руки в карманах тёплого худи и морщил нос от того, как от одежды воняло дымом. Его дом находился в конце улицы, и он вглядывался, были ли закрыты тяжёлые шторы. Это означало, что мать дома. Ли-Альварес меньше всего желал пересекаться с ней, выслушивать всё дерьмо, потому быстро открыл скрипучую калитку, прошёл через двор и толкнул входную дверь. Минхо не любил терять время и в отсутствии Ынгён отпирал закрытый кабинет отца. Он уже несколько месяцев просматривал различные документы о Ла Канделе и Варгасе, пытался разобраться в заметках Альваро и выйти на след истинного убийцы его отца. Он повернул металлическую ручку и шагнул внутрь. За пять лет со смерти в комнате уже не осталось никакого намёка на присутствие мужчины: запах табака, парфюма испарился. Минхо обвёл взглядом тёмные панели стен, полностью изученные полки, тумбочки. Одну из них он не осмотрел на прошлой неделе, когда был здесь в последний раз.       Рука потянулась к ручке. Ящик легко выдвинулся. Среди бумаг с заключёнными сделками и канцелярии Минхо увидел пистолет. Он медленно пошевелил пальцами, дотрагиваясь до матового покрытия настоящего огнестрельного оружия и не мог поверить, что всё это время последняя вещь от отца находилась так близко к нему. Минхо сомкнул губы в тонкую полосу, раздумывая, брать пистолет с собой или нет. Он провёл подушечкой пальца по выгравированной надписи «La vida es dura». У Минхо сжалось сердце от того, что он помнил, как Альваро говорил ему это и улыбался.       За окном вдруг послышался выстрел, и он резко обернулся, будто кто-то следил за ним.       Он вытащил оружие из ящика. Это Ли-Альваресу в память о отце.

* * *

      — Заебала школа, — пробурчал Кихо, зачёркивая надпись в учебнике карандашом. — Меня бесит, что мы должны учить английский, на котором разговаривают в Варгасе, но они даже не знают нашего. Бля, они вообще знают о нашем существовании? — спросил Юн у Минхо.       Ли-Альварес присел на корточки, крутя в руках складной нож. Он нашёл холодное оружие в сведённых пальцах мужчины, которого убил у себя дома, и с тех пор носил его с собой для защиты, нападения. Феликс стоял у бетонной стены с баллончиком в руках. Чёрная краска ложилась густыми завитками, превращая пустую стену в мрачный алтарь поклонения Святой Смерти. Под ногами валялись использованные презервативы, окурки, пустые банки, а рядом стояли переполненные баки. Ли предложил друзьям собраться после школы у мусорки, чтобы порисовать граффити. И потому сейчас Кихо сидел на железной крышке, бесконечно ворчал на систему образования в Ла Канделе и время от времени пританцовывал включённому рэпу. Они выпросили у дядюшки Паоло из магазина проигрыватели с закаченными треками, как только узнали о доступе к музыке с Варгаса. Однако пришлось попотеть на его складе, перетащить тяжёлые мешки и убраться в магазине.       — Это ведь нужно, — Минхо потянул губы в усмешке и поправил ворот. Он недавно порылся в оставшейся одежде от отца, смог найти чёрную толстовку с тремя полосами на рукавах и теперь внимательно следил, чтобы ни одной капли грязи, крови не оказалось на любимой вещи. И надпись «adidas» выглядела круто. — У тебя мечты.       — Мне нужен их язык, чтобы открыть в Ла Канделе ночной клуб и привлечь связи с Варгаса и других городов, — кивнул Кихо, стирая свой ответ. — Назову его «Esperanza», звучит, да?       — Мне нравится, — Феликс показал большой палец другу. Он почти закончил рисовать и прищурил глаза, чтобы оценить проделанную работу. — Это лучше, чем все варианты Минхо. И зато ты единственный, кто определился, как будет дальше двигаться по жизни.       — Минхо тоже, — их голоса сливались со звуком шипения баллончика. — Он роет на город, потому учится лучше меня в два раза.       Ли-Альварес отпил из бутылки лимонад.       — Я ведь сын главы, не могу позорить его имя, — ветер доносил запах краски и гниющих отходов, — к тому же нужно что-то делать с положением на районе. Я не получу власть в тринадцать лет, но у меня есть возможность подготовить себя к отбиванию хотя бы одного квартала у Луиса. А потом и всей территории у Варгаса.       — Сеньор Альваро делал всё для свободы района, — проговорил Кихо, замирая в движениях, — но ты будь осторожнее. Мы все знаем, чего стоит пойти против системы Луиса и начать устанавливать собственную. В плане, столько людей уже погибло от этого.       — И он, скорее всего, закрыл глаза на твоё убийство его человека, — Феликс скривился от того, что случайно наступил на презерватив, заполненный спермой, и отскочил от своего места. — Фу, блядь.       Юн посмеялся.       — Бля, какой урод трахается у мусорки? — с губ Кихо сорвался смешок. — И мы зачем тут торчим? Ликси, надо было у магазина.       — Дядюшка запретил. А ещё мама бы потом узнала.       — А Ликси мамочку боится? — хохотнул Ли-Альварес.       — Как будто бы ты не боишься мою маму, — прыснул Феликс. Он прекрасно помнил перепуганное лицо мальчика при виде разгневанной Люсии. В тот день они все зависали у Феликса и Амадо в комнате, устраивали гонки игрушечными машинами и не могли оторваться от старого телевизора, который гремел на всю комнату. Люсия из-за этого и накричала на двух сыновей, а Минхо, Кихо и Фелиз целых две недели не заходили к другу домой. — Чего молчишь? Съел?       — Да, — против Феликса Ли-Альварес никогда бы не пошёл.       Граффити было дорисовано. На стене изображалась тёмная фигура женщины с благоговейно сложенными руками, красные розы с острыми шипами.       — Красиво получилось, — Кихо отложил в сторону учебник, складывая его в рюкзак. Феликсу было очень приятно слышать подобные слова, даже если он рисовал в большей степени для себя и выплеска эмоций. В четырёх стенах дома, в присутствии младшего брата, за школьной партой у Ли не получалось с головой уходить в собственную жизнь, а эти вылазки по мусоркам и заброшкам давали глоток свободы. Но была ли в Ла Канделе свобода?       — Спасибо.       Юн внезапно увидел недалеко от себя мёртвого голубя. Он искривил верхнюю губу от того, насколько неприятно было смотреть на дохлую птицу с вывернутой шеей и свёл локти ближе к телу от отвращения к мерзкому виду перьев, перепачканных в ржавчине крови. У Кихо заурчало в животе. Он перевёл взгляд на скопление муравьёв возле голубя, жадно исследуя несвежее мясо и нервно облизал губы.       — Кихо, ты чего? — Минхо заметил, как Юн застыл.       — Всё в порядке, — низ живота всё ещё тянул от того, насколько хотелось есть, но Кихо не имел доступа к еде уже два дня. Он с каждой минутой понимал, что ещё немного и его руки дойдут до кражи. Потому что всё его сознание безумно проваливалось в представления о куске любой пищи, даже если она протухшая. Кихо не мог рассказать друзьям о том, что люди Луиса разобрались с прошлым работодателем, и теперь у Кихо нет ни одной возможности заработать себе на хлеб. Он ведь старший в их компании друзей, значит, у него всё должно быть под контролем.       Перед глазами стояли чёрные бусины глаз птицы.       Юну бы не сорваться.       — Фелиз давно не видно, — Кихо решил перевести тему разговора, чтобы не думать о запахе гнилого мяса. — Сейчас уже четверг, а она со вторника не появлялась в школе.       Ли-Альварес беспокойно посмотрел на старшего.       — Она никогда не прогуливала, — Феликс закинул краску к себе в сумку на одно плечо, подошёл ближе к двоим, — и даже когда болела, всё равно приходила. Что-то случилось?       — Я не знаю, — Минхо не нравилось понимание того, насколько странно было поведение близкого человека, а душа забилась от ощущения страха за Серрано. — Она ведь ничего не говорит о себе. Пойдём к ней домой?       — У неё там пахан бухой, — Кихо накрыл ладонями лицо, массируя виски и перекрывая обзор на голубя. — Всё будет нормально? — тихо спросил Юн, когда за оградой раздались шаги. Минхо обернулся на шум толпы подростков его возраста, спрятал складной нож в карман и поднялся на ноги. В его крови закипала агрессия, направленная на того, кто никогда не станет другом.       Кристофер Бан. Он был одного телосложения с Ли-Альваресом, почти одного возраста и одного положения в системе Ла Канделы.       — Как дела у мамы? — он вышел вперёд, зверем подбираясь к Бану. И его слова возымели эффект, поскольку Кристофер до следов ногтей сжал кулаки и свёл челюсть до боли. Ему никогда не свести ненависть, желание приложить голову Ли-Альвареса о могилу его погибшего отца и навсегда уничтожить. Минхо раздражал тем, что поднимался на ноги после очередного сражения за смерть друг друга и не прекращал сопротивляться.       — Какого хуя ты треплешься о моей матери, отцеубийца? — в отражении чёрных глаз врага он видел самого себя посреди кладбища, потому что Минхо клялся самому себе однажды зарыть в нагретую солнцем землю труп Кристофера. — Не смотри на меня так, я ведь говорю тебе правду, — он склонился ниже к нему, хлопая ладонью по лицу. — Если бы Альваро не полез тебя прикрывать, он бы жил не под досками гроба.       — Завали ебало, Крис, — процедил сквозь зубы Ли-Альварес, — не тебе говорить о жизни, когда на полу твоего дома постоянные разводы крови и в коробке с игрушками отрубленные руки. Луис угробил район.       — А твой разве нет? — Бан оскалился. — Думаешь, Альваро святой? — кирпичные стены тесной улицы сдавливали голову до единого «убить», кости жгло от представления головы Кристофера в мусорной свалке, и подступающая к горлу злость срывалась в оглушительном крике. Он задел за живое.       Кихо провёл взглядом по толпе из пяти человек. Он никогда не вмешивался в разговоры Минхо и сына Бана, напряжённо расценивал их положение и ожидал той самой одной секунды, когда начнётся драка. В проигрывателе ещё играло «Gangsta Gangsta — N.W.A», воздух спёртый, жаркий. Феликс отрицал вечный закон насилия в Ла Канделе, не одобрял жестокость и предпочитал по возможности не влезать в разборки, но ни разу не оставлял друзей и не оставлял Минхо одного против Кристофера. Он нервно ходил из стороны в сторону, разминал шею. Ли плохо дрался: иногда не попадал кулаками в места, куда примерно собирался целиться, пропускал чужие удары, держался до плевка кровью на землю. Феликс не мог вставать на побитые ноги без убивающей боли, бросаться из одной драки в другую, как Минхо и не мог идти на других без страха быть покалеченным, как Кихо.       Пацаны Кристофера не лезли.       Сейчас они все ждали Ли-Альвареса и Бана.       — Расслабься, сын Альваро, — Кристофер ощущал преимущество на своей стороне от того, как сильно воздействовали его слова на раздражающегося всё больше Минхо. Он не имел понятия, что полностью сорвавшийся от агрессии контроль мог привести за собой собственную смерть. Он и не догадывался о том, что Минхо уже убивал. — Я тебе ещё ничего не сделал, но превращу твою жизнь в самый настоящий Ад, как только отец полностью отдаст мне управление районом и продажу препаратов в Варгас.       — А он дохуя верит в тебя? — ему и ствол не нужен, он сожрёт его раскрывающейся пастью истинного зверя. — Слушай, ты даже сейчас зассал сюда одному прийти и привёл целую толпу. Отъебись уже, Крис.       Бан не смог сдержаться от раздавливающих слов врага по самому больному и с размаху прицелился кулаком по лицу Минхо, который потёр ноющую от боли скулу и нахмурил брови. Ли-Альварес говорил ему прямым текстом валить от него как можно дальше, сейчас Кристофер собственными руками разжёг злость до огненного взрыва и привёл к себе Святую Смерть. Они сцепились. Позади них пацаны Кристофера накинулись на Феликса и Кихо безжалостными, жёсткими ударами. От прилетевшего в челюсть кулака у Феликса засверкала в глазах вспышка, и он резко прикусил щёку изнутри, почувствовал во рту привкус крови и не мог поверить, что его повергли в первые секунды боя. Он попятился назад, качнувшись и на несколько секунд потеряв ориентацию в пространстве. Ли оттеснили ближе к мусору двое из худощавых парней. Они толкнули его в плечо, из-за чего Феликс не сдержал равновесие и упал спиной на чёрные незакрытые пакеты с вываливающимися отходами.       Кихо будоражило собственное положение в драке, поскольку в руках теперь находилась найденная балка, и он дико улыбался троим пацанам, показывая им средний палец. Он со всей силы наносил удары железным брусом по псинам Кристофера, решившимся вступиться за своего лидера и сразу получить точные удары по голове, спине. Кихо нездорово вглядывался в искривившиеся лица каждого от стрельнувшего в голову адреналина и не прекращал бить.       Кристофер несколькими секундами ранее провёл серию ударов по нескольким болевым точкам Ли-Альвареса и молился размазать раздражающее лицо противника по грязному асфальту, но младший опередил его колким ударом по животу. Он схватил согнувшегося от боли Бана за шею обеими руками, быстрыми движениями потянул голову Кристофера вниз и коленом ударил до хруста по переносице. У Минхо было с собой холодное оружие, но он не применял его, дрался на кулаках и собственной силой.       Кристофер не мог нормально держаться на ногах, боль парализовала и шатался из стороны в сторону, пытаясь зажать пальцами хлынувшую из носа тёмную кровь. Он ещё больше убеждался, что с Минхо ему не справиться на равных и нужно найти другой способ убить сына Альваро. Он зацепился краем глаза за сверкнувший осколок стекла на сухой земле, так напоминавшем ему лезвие холодного оружия. А что если принести в следующий раз нож?       — Завтра для тебя не настанет, сукин сын.       — Передавай привет своей маме, — Ли-Альварес вырубил Кристофера, сильно ударив ногой, оглянулся назад и заметил Феликса.       Феликс старался найти вокруг себя любой из предметов, которым он мог бы защититься от обозлённых на весь мир подростков. Он шарил ладонями по мусору позади себя, сдерживал порывы выблевать органы от того, что натыкался пальцами на гнилую слизь еды, клочки женских волос, задыхался от запаха плесени. Минхо взревел, как только увидел, в каком положении сейчас находился друг, некровный брат и поспешил защитить его от всех, кто делал больно. Он ненавидел, когда вредили его семье. Из уголков глаз Ли хлынули слёзы — не столько от боли, разрывающей тело и выжигающей созвездия синяков, сколько от жестокого, оглушительного «я слабак», прозвучавшего в голове его же собственным голосом.       У Феликса враги жили внутри него самого.

* * *

      Солнце почти садилось.       Ли-Альварес был раздражён. Он выравнивал дыхание всё время пути от мусорки до дома Фелиз, сжимал трясущиеся руки с каплями крови Бана от представления пацанов Кристофера и не мог успокоить расшатанные нервы после драки. Он ощущал кожей напряжённый воздух района после очередного жаркого дня, ощущал разламывающую вину и не воспринимал от друга «со мной всё в порядке». У Феликса на лице вся правда, в которой Минхо по кровоподтёкам различал «нет».       — Я даже не увидел, что тебе тяжело с двумя, — Кихо прижимал ладонь к разбитой губе и не мог подобрать извинения перед другом. Он двигался в противостоянии на вдарившем в голову адреналине, отдавался каждому удару по троим подросткам. Юн минутами ранее выбросил из напряжённых рук балку, переступил через лежащие на земле тела и посмотрел на друзей, осознавая полностью погружённый разум в процесс уничтожения любого обидчика. — Прости, Ликси.       — Блядь, не извиняйтесь, — Феликс хотел бы, чтобы ничего не произошло. Они бы не извинялись по несколько раз перед ним из-за того, что оставили без внимания и не смогли вовремя увидеть, как Ли начали жестоко избивать. И Феликс не сжирал бы себя ещё сильнее мыслью, что он даже не способен защитить самого себя. — Я ведь не сдох.       Ли-Альварес слегка ударил его по затылку.       — Сука, не смей говорить так, — из-за пережитого с отцом он не мог спокойно реагировать на любые слова смерти со стороны родных людей и не мог прикрывать веки без постоянного страха дня, когда одного из них не станет. И лучше он сам окажется подстреленным на беспокойных улицах Ла Канделы, но никак не они. — Я бы не простил себе, если бы они избили тебя до состояния, что ты даже не смог бы сейчас ходить.       — Ладно, — Феликс опустил голову и выставил две ладони перед другом, — спокойно.       Минхо кивнул. Он смотрел на облезлые кирпичи, дыры в крышах низких домов, и ему казалось, что резкий ветер в один момент снесёт их к чёрту. Провода тянулись паутиной между домами с граффити на стенах, вспыхивали быстрыми искрами и создавали странный гул, от которого закладывало уши. И до Фелиз осталось пройти не так много, учитывая, что мусорка школы находилась совсем на другом краю первого квартала района. Ла Кандела была разделена на три квартала ещё при Альваро, но тогда он управлял ими единолично, а сейчас это делал Луис.       У Кихо заурчал живот.       — Ты когда кушал? — спросил Минхо и сразу же полез к своему рюкзаку за сэндвичем, который сделал утром из всех найденных в холодильнике продуктов. — Кушал вообще?       У Кихо нервно дёрнулись пальцы из-за того, что он до последнего момента скрывал от них все свои проблемы, только потому что не хотел быть очередной причиной волнения, а сейчас Ли-Альварес с Феликсом узнали.       — Да, — он судорожно кивнул несколько раз и солгал о том, о чём никогда нельзя, — всё в порядке, брат.       — Ешь, — Минхо сунул ему сэндвич, не собираясь принимать отказ, — а то я выброшу.       Кихо бы и в мусорку полез.       Его желудок сжался от голода, но он не мог заставить себя откусить сразу и смотрел на еду так, будто она была слишком хороша для него. Юну в какой-то момент началось казаться, что ему годится только еда из мусорного бака или с земли. Он едва открыл губы и сделал первый укус, и с каждым в груди давило сильнее. Кихо замедлился в действиях, боялся взглянуть на друзей и увидеть в их глазах разочарование. Глаза защипало.       — Кихо, — Феликсу самому хотелось расплакаться от того, как ему было тяжело смотреть на голодного друга и понимать, что он скрывал от них столько времени. А главное, сколько? День? Два? Почему они не могли нормально поговорить друг с другом? Почему стыдились друг друга? — Ты ведь знаешь, что всегда можешь прийти ко мне домой и покушать?       Кусок застрял в горле, а из глаз вдруг покатились слёзы. Юн быстро вытер их рукавом, но они не прекращались.       — Я… меня… — он покачал головой, всхлипывая. Кихо бы закрыть уши, чтобы не слышать жалостливые слова Ли о том, что ему не нужно так чувствовать себя и не нужно так думать про себя. Потому что Кихо всё равно будет стыдиться своей невозможности добыть даже кусок хлеба, своей бедности. — Меня просто выкинули с работы. Но вы не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю.       Минхо тяжело вздохнул. Он понимал, что не сможет изменить Кихо и не сможет заставить его перестать думать о себе так, будто он был самым ужасным человеком на свете.       — Пожалуйста, — проговорил Минхо и положил руку на плечо Юна, как это делал он, — только не иди работать к Луису, зная, что он заставляет подростков толкать дурь всем вокруг. Я боюсь, что всё твоё настоящее и будущее пропадёт у него. И я очень не хочу этого.       Кихо рассеянно кивнул.       Они оказались у квартиры Фелиз. Ли-Альвареса изначально встревожили открытая дверь без никакого замка на ней, разбитые бутылки дешёвого алкоголя на грязном полу. И с каждым шагом внутрь непроветренного дома тяжёлые цепи тревоги затягивались на шее. На кухне сорванные с петель шторы валялись на полу, ножки стульев оказались поломанными. Кихо перевёл взгляд на дверь, ведущую в другую комнату. Она была приоткрыта, и оттуда доносились громкие, сжирающие душу крики взрослого мужчины и тихий плач девочки.       — Он что… — пробормотал Феликс, прикрывая рот от разрывающего ужаса. Потому что никто из них никогда не догадывался о том, какие проблемы у Фелиз в пределах её дома и сколько она страдала без возможности попросить помощи у мальчиков. Серрано, как единственная девочка в их компании, не хотела показывать собственную слабость и слабость своего пола. — Нет, пожалуйста.       Ли-Альварес больше всего сейчас страшился вздохнуть спёртый воздух и понять, что он не сломался в ту же секунду. У него не билось сердце от того, как остро по нему резали моменты ссор с Фелиз, которой пришлось вытирать горячие слёзы маленькими ладонями, натягивать ниже рукава старых кофт и никому не говорить о происходящем.       — Фелиз… — у Кихо начинал дрожать голос от того, что он видел на полу разводы красной крови и остатки спермы, — нет, ты не должна была терпеть, молчать и никогда не говорить с нами об этом. Минхо, он её насиловал…       В Минхо снова что-то сломалось.       Он сорвался со своего места, желая, как можно скорее преодолеть расстояние от одной комнаты до другой. Ли-Альварес с разливающейся злостью на взрослого вбежал в единственную спальню в маленькой квартире. Он быстро бегающим взглядом различил перевёрнутую мебель с дорожками засохшей, впитавшейся в ткань крови и разбросанную, порванную одежду Фелиз. И то, что предстало перед его чёрными глазами с поволокой дьявольского гнева, окончательно разбило всё живое в Минхо. Это было раздетое, побитое тело Фелиз. Её отец стоял перед ней со спущенными штанами, держал одной рукой член и другой удерживал ребёнка.       У Феликса и Кихо все внутренности сдавливались до мельчайших частиц от того, как Фелиз забилась в угол комнаты в попытках спрятаться от сильного мужчины, как старалась оттолкнуть от себя руками родного отца, как прижимала к себе ближе изуродованные ноги, чтобы защитить половые органы. И никто из них двоих не мог выставить своё присутствие перед ней, посмотреть в красные глаза с переполняющейся, убивающей медленно и мучительно, боли. Они всё ещё находились в состояния шока от вида того, как их маленькую, совсем хрупкую Фелиз убивали невидимым никому оружием, как перекрывали «помогите, пожалуйста, помогите» и заставляли жить в самом холодном мире без любви. И теперь её боль сидела внутри каждого, теперь её боль разъедала вместе с «сколько она жила так?» и теперь её боль не оставляла ничего вокруг себя.       У Фелиз враги внутри её дома.       — Почему ты так притихла? — послышалось от Серрано, как только Фелиз испуганно посмотрела за его спину, закрыла глаза со скатившейся слезой по щеке. Она ведь делала всё, только бы они не узнали и не увидели её такой. Так почему они сейчас здесь? Почему?       Отец холодно провёл надменным взглядом по сжавшемуся телу дочери, показывая превосходство перед Фелиз. Алкогольная пелена притупляла его восприятие, и он не замечал посторонних звуков за спиной. Он ощутил странное беспокойство в момент, когда Фелиз заглушила собственный плач и уже собирался обернуться, чтобы понять, что или кто мог вызвать такую реакцию в пустующей квартире. Но, прежде чем успел это сделать, его резко отбросило в сторону. Внезапный удар обрушил его на колени, отняв любую возможность среагировать.       Минхо всадил нож в спину мужчины.       Ли-Альварес сорвался на пронзительный вопль за боль. Он распадался на осколки того самого битого стекла на пороге дома, разрушал себя огнём неконтролируемой агрессии в попытках защитить самое родное и вкладывал всю мощь тела на хаотичные удары ножом по отцу Фелиз. Он не воспринимал ничего другого из мира за пределами кричащих мыслей с рвущим «убей», не воспринимал просьбы Кихо прекратить наносить удары и молился дьяволам Ла Канделы забрать душу Серрано в самый ад на съедение таким же монстрам.       Жаль, что родителей не выбирают.       Intro 3. The Streetz R Deathrow       Это всё ещё район, в котором боялись заката.       За четыре года в Ла Канделе многое изменилось, и теперь Минхо негласно держал под собой одну из частей. В прошлом году он вышел толпой на толпу, и именно после этого за ним закрепилось звание лидера образовавшейся банды из парней его возраста и закрепилось положение истинного сына Альваро. Он никогда не верил в то, что в последнем году обучения в школе у него будет огромное влияние на часть погибающего района, более двадцати верных последователей его видения, принципов, потому что всю свою жизнь он двигался к невидимому «завтра» без ощущения твёрдой земли под ногами, двигался с непониманием того, как именно установить свою власть к ускользающему «я что-нибудь сделаю против Луиса, я ведь сделаю?» Он искренне ненавидел себя за громкие слова в свои тринадцать о свержением Луиса, ведь спустя несколько лет он понял, насколько бессилен перед могуществом того, у кого уже надета корона и кто уже сидит на троне.       Минхо этот трон нужно себе выковывать.       Кристоферу не понравилось новое положение Ли-Альвареса на районе, потому он решил так же создать банду под названием «псы». К нему примкнули дети сторонников старшего Бана, умевшие только сгибать свои ноги перед действующей властью, высовывать язык и толкать его в задницы. Ли-Альваресу сразу не пришлось по душе то, насколько самодовольным выглядел Кристофер, подбирая за Минхо все его действия, отвечая идентичными, и пошатнувшееся положение на улицах с вечным противостоянием друг против друга. Из-за чего Минхо пришёл к выводу, что ему нужно стабилизировать свою позицию, играть на их же картах и производить ресурсы для чёрного рынка. Он задумался о контрабанде необходимых материалов из Варгаса, собирающихся в полноценные оружия уже в Ла Канделе. Амадо, младший брат Феликса, открыл данную идею для Минхо ещё тогда, когда Ли-Альварес заметил, насколько он увлечённо разбирал и собирал одно из старых устройств до мельчайших частиц. Искусные пальцы особенного человека перевернули абсолютно всё в Минхо.       Ли-Альварес понимал неправильность своего поступка в позволении чистому Амадо ступать заинтересованными шагами в дьявольски грязные дела, но каждый раз убеждал себя в том, что так нужно для дальнейшей защиты от могущества Банов. И убеждал в этом же Феликса, который был готов подраться за родного брата против некровного в попытках защитить от того зла, что коснулось каждого с момента рождения и первого вдоха с разламывающей все рёбра болью. Ли принял капли крови на своей одежде, принял саднящие ноющие костяшки пальцев, принял постоянное насилие с убивающими всё внутри ударами, но он никогда не желал принимать подобное в отношении своего брата.       Феликс очень сильно желал, чтобы только у него руки оказались в крови.       А Минхо направил незримый пистолет на него, не останавливаясь на кровоточащих ранах на душах родных людей, на бутонах синяков на поверхности сердца от кричащего «против». Он пытался вбить в сознание семьи Феликса, друзей, что сегодня относительное спокойствие на улицах, уже завтра будет привычной колыбелью с выстрелами в гетто. И с его словами соглашались парни в банде, безоговорочно ступали уверенными шагами за настоящим лидером района, потому что в Ла Канделе всё строилось на уважении.       — Привет, — послышалось обжигающе возле уха, и Феликс поднял голову с парты. Он сидел в пустующем кабинете школы, только бы не пересекаться по дороге с Минхо, не разрушаться в горьком плаче перед ним за то, что так с братьями не поступают. И терялся в неожиданно появившейся связи с Кристофером за эти несколько минут перед началом занятий, ведь Бан по собственным причинам срывался с дома, направлялся к парте Ли и царапал на его сознании тихое, странное «привет» на протяжении семи месяцев.       Феликсу бы по-хорошему прекратить с ним разговаривать каждый учебный день в эти несколько мгновений, когда на Кристофере нет привычной заносчивости, жестокости, прекратить погружать самого себя в звенья цепей между «он тебе враг, он Минхо враг» и «мне почему-то хорошо с ним», разорвать все нити из бисера у странных взаимоотношений с тем, с кем не должно быть хорошо. И вместе с тем он желал очень сильно надавить на душу Ли-Альвареса своими поступками, довести до злости агрессивного дьявола, уничтожить последние крупицы близости между ними ответной улыбкой Бану. Однако они всё ещё с Минхо были семьёй.       А с семьёй так не поступают.       Даже если очень хочется погрузить в бесконечные ветра памяти тёмные глаза Кристофера со светлыми крапинками, скрытые раны под белыми бинтами на порезанных запястьях и тронутые брызги веснушек его грубыми пальцами. Даже если очень хочется найти в нём своё спасение от самого себя, раствориться в кратких моментах общей искренности друг с другом, остановиться временем на данной минуте. И никогда больше не отмирать.       Феликс не здоровался.       — Ты в порядке?       — Я не в порядке, — бросил ему Феликс, водя большим пальцем по побитой поверхности парты. Он не мог сказать об этом никому из друзей, но ненормальным образом раскрывался перед Кристофером, которому ни за что нельзя показывать кромсающие слабости.       Ли всё показал.       — Я вновь виноват? — он прекрасно знал, что каждая пролитая слеза Ли с определённым набором букв имени Кристофера, потому что на ненависти Минхо ударял именно по Феликсу. Ли боялся, что, Минхо сражаясь с монстрами, сам станет подобным, смотрел стеклянными зрачками от понимания адской сущности внутри Ли-Альвареса и просил его до сорванного голоса прекратить забирать к себе Амадо для разработки первого оружия. Если бы Кристофер изначально не подлил бензин в их конфликт созданием своей банды, не бросил в него зажигалку с «теперь твоя очередь, сын Альваро», не разжёг пожирающее всё вокруг пламя, то всё было бы иначе.       И с Амадо всё было бы иначе.       — Я был очень рад, когда все начали вставать на сторону Минхо, присоединяться к нему, быть для него абсолютно всем в этой жизни, но если бы я только знал последствия этого… — Феликсу не к чему было скрывать это от Бана, потому что с его рта никогда не распускались важные детали деятельности банды Минхо, — или мне нужно было очень сильно ударить тебя по голове ещё в тот день, когда ты только оказался рядом со мной здесь. Я бы предотвратил боль.       «Я такой же враг тебе, потому что близкий друг твоего заклятого. Я такой же враг тебе, потому что вижу свои удары на твоём лице за то, что ты делал с нами всеми с самого детства, но ты прервал нашу обязательную вражду внезапными появлениями передо мной без образа мрази, — каждый раз проносилось в голове Феликса, и он тонул в этих мыслях с бликами черт лица Бана, — и ты должен презирать меня за любой мой вздох, должен ломать меня в это время и показательно отыгрываться на мне перед Минхо, но почему у нас вошло в привычку приходить на пятьдесят минут раньше? Почему у меня вошло в привычку искать в тебе всё?»       Феликсу бы не влюбиться.       — И без меня всё было бы так, как есть, — он вытянул губы в оскале, повернул стул в сторону младшего и посмотрел на него другими глазами. Феликс смотрел на мелькнувший осколок в его радужках до парализованного состояния, понимал всё без громких слов о спасении и не мог ничего проронить в ответ, потому что… что он знает о личной боли Кристофера? Что все знают о Кристофере?       Он и за это время не услышал от Бана откровенных высказываний, оголённых до треска слабостей, правды о жизни в доме с лужами крови на деревянном паркете, с выстрелами за всего одной тонкой стеной, с чёрными мешками. Ему оставалось собирать кристаллические крупицы подобных предложений, понимать с полуслова. И впускать в часть своей души его неслышное, неразличимое среди всей остальной Ла Канделы «мне плохо», смотреть на одну точку в потолке с мыслями о нём одном и душить себя тем, как все они приписывают Кристоферу лучшую жизнь без давящих слёз, крика-кислоты в горле, как все они не знают его. И Феликсу самому нужно не знать его дальше, не пронзать сознание мыслями о нём на протяжении каждой минуты своего дня дальше, не представлять его лицо среди других лиц дальше и в целом, жить дальше, но он начал интересоваться им, дышать им и задыхаться им.       И всё потому, что в один день Кристофер подошёл к нему в пустующем кабинете, остался рядом с ним на баскетбольной площадке поздней ночью, сдерживая себя от ответного взгляда на слёзы на щеках Феликса, протянул ему всего себя побитого с пониманием того, что у них будет так только до последнего дня занятий. А после они не должны пересекаться, не должны сбрасывать привычную вражду и менять её на хорошее отношение. А после весь мир в законах банды, законах насилия, в законах любви.       И у этого закона любви — не любить человека своего пола.       Он слышал дальнейшие слова сквозь густую толщу воды, потому что все мысли занимало «как ты смог пробраться внутрь меня настолько, когда мы пересекались только кулаками друг в друга, когда мы по разные стороны в наших мирах, когда мы никогда не должны были спутываться вместе и начинать странную дружбу, против которой будут против все. И я не вынесу этих всех». Феликс укусил губу почти до металлического вкуса крови, дёрнул кожу на пальцах до шипящей раны.       — Я хочу перебраться через границы Ла Канделы в город на следующей неделе, — послышалось от Кристофера, который не собирался зацикливаться на оголении собственной боли перед всё ещё врагом, закрадывался руками в карманы брюк в попытках найти смятую пачку сигарет и после скурить почти всё от невозможного вида Феликса напротив. И они в этом были настолько похожими, потому что постоянно оттягивали и притягивали друг друга. — Я уже договорился с людьми, стоящими на границе между нашим районом и Варгасом.       Ли не воспринимал звучание голоса Бана в полной мере от того, что погряз внутри себя с кричащими мыслями, не успевал зацепиться вниманием за всю суть сказанных с уверенностью выражений и невольно зажимал руки у груди в уничтожающей тревоге, потому что за словами Кристофера следовала точка невозврата. Следующим на земли Варгаса ступит Минхо, и Феликс никак не сможет его отговорить.       — На границе уже давно люди отца.

* * *

      Ли-Альварес непроницаемыми чёрными глазами уставился на решётки металлического ограждения, находясь на заднем дворе школы, курил третью сигарету в постоянных гудящих размышлениях о будущем банды с переливами беспросветного мрака. Он зарывался длинными пальцами свободной руки в отросшие тёмные волосы, выдыхал узорчатые струи сухими губами. И пытался не касаться трясущими руками до рёбер с воспоминаниями точных ударов Кристофера по ним, не давиться пробивающими лезвиями в выражениях врага на проклятой территории, не умирать в токсичных парах своей агрессии к чёртовой псине.       Он вновь затянулся и выпустил из губ поток дыма.       Закатил глаза от того, как по стенкам органов скреблись дьяволы с мольбами пролить больше крови ненавистных мразей на улицах криминального района, как его тупо не брало от скуренных в злости сигарет с пожеланиями гореть. Минхо придавил носком кроссовка тлеющую выброшенную сигарету, выводя в голове раз за разом вид Кристофера с растекающимися морями мозга.       Обсидиановые глаза сразу же переменились, стоило увидеть скрутившегося у растоптанной сухой травы Кихо с куском выплюнутой еды в руках. Минхо в который раз вспорола заживо, без возможности на судорожный выдох, мысль о том, что сейчас всё между ними уничтожилось до атомов от простого молчания. И всё между ним и Феликсом умерло от того, что они не смогли нормально поговорить по душам после всей ситуации с мизерными шансами произвести огнестрельное оружие. И всё между ним и Кихо умерло от того, что старший насиловал себя отсутствием приёма пищи или чрезмерным поеданием без чётко выведенного «стоп» в голове, на все вопросы от Ли-Альвареса отвечал, как и всегда, как и сейчас:       — Я в порядке.       Минхо желалось повернуть его в свою сторону, посмотреть на замыленные глаза с остатками слёз после выблеванной желчи, прокричать оглушительно ему в душу о том, что всё состояние Кихо стремительно срывается к ненормальному. Однако оставалось отвернуться от слишком худого тела старшего с выпирающими позвонками и не лезть в эту самую душу.       Юн всё равно не скажет.       Он рухнул на землю после очередного освобождения от съеденной в спешке испорченной еды из протекающего холодильника, опёрся локтями на согнутые в коленях ноги, и судорожно выдохнул струю воздуха.       — Бля, у нас математика через десять минут.       И плевать, что они проторчали здесь большую часть времени.       — А ещё я не написал последний номер, — у Минхо дрогнули уголки губ в улыбке от того, что стремление к учёбе было единственной и неизменной вещью в Кихо.       Он всё ещё жил мыслью открыть ресторан для матери Феликса, ночной клуб на районе. И потому всеми силами стремился к тому, чтобы выбраться любыми способами из собственной дыры. Ли-Альварес закинул пачку дешёвых сигарет в передний карман школьных брюк, испачканных в грязи, накинул на плечи любимую толстовку от adidas. И в очередной раз осознал, насколько завидовал постоянству друга, потому что самому пришлось разорвать собственное сознание от столкновения с реальностью. Выбросить вместе с чёрным мусорным мешком пламенное желание выйти с оружием на грёбаный город, отразить боль всего района болью Варгаса и убить голыми руками убийцу отца.       Сейчас важнее выжить дальше на могуществе собственного оружия, чёрном бизнесе за пределами Ла Канделы.       Сейчас важнее выжить без надежды.       — Привет.       Ли-Альварес посмотрел на приближающуюся Фелиз с тёмными волнистыми волосами, большими выразительными глазами, подчёркнутыми чёрной тушью, и губами, полными нежности, которую она дарила одному Минхо.       Ли-Альварес топил все желания сексом на одну ночь с другими, не подпускал ближе к себе, не запоминая лицо ни одной из девушек, и не осознавал последствия своих действий для хрупкого сердца Фелиз, которую ломало от любого человека противоположного пола возле Минхо. Однажды, не сдержавшись, Фелиз расплакалась, призналась в своей невыносимости без его касания к ней, взгляда на неё, предложила всю себя Минхо и умоляла его прекратить эти бессмысленные связи с другими, потому что в мириады раз будет лучше, если он будет с ней.       Даже если не мог дать ей того, что она хотела.       Даже если не мог любить её так, как именно она хотела.       Минхо понимал это в полной мере, но всё же не мог простить себе боль Фелиз с того самого момента, когда он убил её отца и с того самого, когда она попросила быть с ней во всех смыслах.       — Ликси сказал, что Крис собирается в Варгас, — растерянно проговорила Серрано, зажимая пальцы от нервозности. Теперь каждый понимал, что за лучшую жизнь на территории придется бороться, и Бан ткнул носом в это. Он собирался перейти не только границы города, но и границы банды Ли-Альвареса.       Фелиз хотела после школы полноценно вступить в банду, и как бы все трое ни отговаривали от этого, всё равно стояла на своём.       Минхо предчувствовал подобный шаг от Кристофера и молился опередить его в этом, но, видно, не судьба. Он всё ещё выстраивал уважение к своим людям на территории района, концентрировался на других важных делах и размышлял о медленном наступлении на город после первого созданного оружия. Он понимал, что любой неверный шаг будет стоить потери для всей банды.       Однако на каждый удар Кристофера всегда нужно отвечать больнее.       — Нужно ограбить Варгас. В городе есть действующие оружейные склады и лаборатории, оставшиеся после войны.       — Что насчёт собраться сегодня у костров? — криво улыбнулся Кихо, которого снова начало тошнить. Фелиз, только заметившая его в подобном состоянии, сразу же подбежала к нему, предлагая свою помощь.       Юн волновал каждого. Серрано ласково поглаживала его по спине, наклоняла корпус тела старшего и проникала бархатным голосом в сердце, произнося: «Вот так, ты молодец». Кихо проронил слезу с уголка раскосого глаза, ему было неимоверно плохо вырывать всё изнутри не по собственной воле, слышать такое нужное и обжигаться. Обжигаться раз за разом чёртовыми мыслями, кричащими ему о том, какая он проблема для друзей, какая он проблема для себя.       — Мне лучше, — Кихо отстранился от Фелиз, не позволяя ей больше смотреть на страдания его организма, попытался скрыть дрожащее, не успокаивающееся тело от них всех и вновь запрятал любые чувства с «плохо» на привычную для всех окружающих улыбку. — Ну так что, сегодня?       Фелиз душу разъедало от его вида, но она ничего не говорила Кихо. Юну не нравились разговоры о нём самом.       Минхо несколько секунд обдумал предложение друга провести время с остальными у значимого места с разжигающимся огнём, расслабиться с бутылкой холодного пива, обсудить дальнейшие планы вторжения на недопустимые земли города, и согласился.

* * *

      Минхо и остальные люди банды собрались вокруг металлического бака, где горела древесина. Яркое пламя освещало лицо каждого присутствующего, разлеталось искрами лёгким ветром, звёзды сияли на ночном небе. Все свободно передвигались по заброшенному зданию, танцевали под любимые песни из включённого проигрывателя, неспешно вели разговоры, травили шутки. Ли-Альварес расположился на небольшом диване рядом с Феликсом, задумчиво скользил руками по стеклянному горлышку бутылки алкоголя, не знал, как ему начать разговор с близким человеком. И не хотел начинать разговор с какой-то тупости, не хотел пугать Ли своим неумением произносить нужные слова.       Кихо переключил проигрыватель на треки 2Pac'а, выпивал пиво со своими некровными братьями и от души смеялся над рассказами пацанов. Фелиз устроилась недалеко, на соседнем диване, разговаривая с приглашёнными на вечер одноклассницами о прошедшей неделе, и иногда кокетливо подмигивала Минхо. Она знала о стремлении Ли-Альвареса поговорить с Феликсом касательно последних ситуаций, информации о Кристофере, потому не стала вмешиваться.       — Как жизнь, брат? — всё же выдавил он первое, что пришло в голову. И отвёл чёрные глаза в сторону, чтобы не видеть режущий, острый взгляд Феликса.       — Хуёво, — это слово всегда так мягко сказано губами Феликса, когда всё, абсолютно всё касалось Кристофера. Феликс доводил себя до того, что он больше не мог нормально жить в реальном мире, в котором нет места ни одному представлению о его невидимых прикосновениях по его рукам, опьяняющих признаний о принадлежности Кристофера только Феликсу и Феликса только Кристоферу.       Он схватил с ящика с остальными напитками недопитую бутылку, сделал глоток и снова позволил лицу Кристофера сгрызть душу, мысли. Минхо хотелось провалиться сквозь землю, потому что он посчитал ответ Феликса прямым ответом на все попытки Ли-Альвареса извиниться перед ним.       — Я понимаю, что мне ничего не изменить… — горло завязывалось узлами, пальцы сжимались до побеления костяшек, и никому не слышный выстрел был различим только Минхо, у которого ядовитые пули в виде «мне плохо от тебя, от тебя, от тебя» в сердце. Он замолк на короткое время, стоило Феликсу посмотреть на него неразличимым взором, иссушить всю бутылку. — Я только хочу сказать, что мне жаль.       — За что? — он сразу же сказал с раздражением, не зная силы своего самого сильного удара по душе Минхо и не раздумывая над ответом ни секунды. У Феликса все терзания упирались в одного Ли-Альвареса, который окунул руки его брата в создание огнестрельного оружия и который лишил его возможности свободно дышать при Кристофере и самим Кристофером.       У второго закона любви Феликса — не любить врага Минхо.       — За что тебе, блядь, жаль? — если бы Минхо знал, что разговор с Феликсом изрежет его до безжизненного состояния отравленным злостью лезвием, он бы не находился рядом с ним сегодняшним вечером. — За то, что ты разрушил жизнь моего брата? За то, что ты разрушил меня? За то, что я из-за тебя не могу даже… — «даже любить его».       Если бы знал, что вся боль Феликса из-за безрассудной любви к Кристоферу, он бы не находился рядом с ним совсем.       — Я… понятно, — Минхо не стал договаривать, отводя глаза с затапливающим разочарованием в родном человеке. Это было так понятно, что пока Ли-Альварес шёл против себя для нужных извинений, собирал по крупицам любые попытки поговорить с ним и день за днём винил себя за совершённые поступки, Феликс уже решил всё для себя. Он решил не продолжать все отношения между ними, закончить на этом всё между ними, и Минхо не понимал, как ему сейчас посмотреть на веселящуюся толпу, как ему сейчас встать со своего места, не распасться на ошмётки и объяснить Серрано, почему у него и Феликса больше не будет дружбы.       Минхо бы бросить ему вызов разрывающими всё живое словами, ответить своей убивающей болью на боль, прокричать ему: «Почему ты так легко отказался от меня?» Минхо бы перестать прокручивать в голове последние отрывки их разговора, возвращаться в воспоминания обжигающего-согревающего детства и перейти к режиму полного безразличия к некогда близкому человеку, но не получалось ранить его в ответ.       А как у Феликса получилось?       — Прости, — потому что даже мысль о его ранении была неправильна.       Ли-Альварес заметил обеспокоенный взгляд Фелиз. Он выставил ладонь перед ней, говоря всеми своими действиями: «Не подходи, не сейчас».       — Я пойду, мама сказала присмотреть за Амадо.       Ли встал со своего места, не хотел выдавать отвратительное настроение и омрачать вечер.       — Он уже взрослый, как ты не понимаешь? — взревел Минхо, которому больше всего от обиды теперь хотелось разорвать не Феликса, а самого себя. Только бы не чувствовать всего сразу и так много, только бы с непоколебимым выражением лица провести разговор с парнями о дальнейших действиях против Кристофера и не лопнуть осколками стекла. И слава живым и мёртвым, что сейчас все не обращали на них внимания и не лезли в конфликт. — Прекрати, Ликси. Амадо самостоятельно принял решение вступить в банду для разработки оружия, потому что ему нравилось это. Я видел блеск в его глазах, когда кинул ему свой пистолет.       — Хватит ломать ему жизнь, — процедил Феликс, у которого внутри опять огонь.       И огонь этот по Минхо.       — Ты снова только себя видишь.       Это ведь Феликс не переживал за намерения Минхо отправиться в город, это ведь Феликс не лез в любую драку за ним, это ведь Феликс не просил отчаянно маму передать еду друзьям и это ведь, блядь, не Феликс жертвовал всем своим за нормальную жизнь брата. Он не понимал, зачем Ли-Альварес говорил ему это с настолько серьёзным выражением, вбивал своими руками убийцы нож в его спину.       Минхо не должен был говорить этого. Он был готов избить сейчас кулаками до потери сознания, до смерти себя, потому что ранил агрессией его доброго, фарфорового и светлого Феликса.       Только «прости» всегда сложно сказать.       — Ну и иди на хуй, — Феликс отвернулся, на секунды впиваясь зубами в полные губы и не позволяя себе сорваться на вопль боли перед человеком, который был роднее всех остальных и который был семьёй больше настоящей. Он верил в бесконечность их дружбы до конца всего света, до конца всей тьмы и считал, что у них получится обратно вернуть всё на прежние места ровно до этого «снова только себя видишь».       Феликс уловил едва заметное движение, заставившее его напрячься. Из густой тьмы проступил силуэт высокого мужчины, облачённого в безупречно сидящий тёмный костюм, с надменным выражением лица, и именем, от которого все звуки сводились до поражающей тишины. Минхо устремил обсидиановые глаза на главу района, предчувствуя угрозу в приглушённой поступи обуви по бетонному полу. Пальцы скользнули по прохладной поверхности пистолета за поясом, он выжидал момент для выстрела.       Его неожиданное появление заставило всех вокруг застыть на месте в опасении за собственные жизни.       — Я польщён тем, как ты приветствуешь меня, — мужчина подвинул к себе деревянный стул, располагая его напротив Минхо, и сложил руки, упирая их на колени. Он всем своим видом обнажал не самые лучшие намерения и умело играл чудовищным страхом без единого оружия.       Фелиз взяла тонкими пальцами с длинными ногтями железную вилку.       Феликс посмотрел на Минхо, понимая свою неспособность вернуться домой после разговора с Ли-Альваресом и вернуться к нормальной жизни без банды.       Кихо нервно облизнул губы.       — И что же заставило вас проделать такой путь, чтобы оказаться здесь? — Ли-Альваресу было всё равно на малейшие поползновения в свою сторону от Луиса, ведь он бы разорвал его и затолкал останки в рот его сыну. Он был уверен, что безоружный Луис пришёл со своими людьми, прячущимися тенями на заброшенном заводе.       Луису откровенно нравилась реакция Минхо. Он не выдавал нервной дрожи, вёл переговоры на внутренней уверенности в своих силах и отвечал без страха.       — Я буду говорить по делу, — начал Бан, откидываясь на спинку старого стула со скрипом и упираясь взглядом в нового зверя на его территории. Он не прекращал следить за сыном Альваро с минуты его смерти, оставлял безнаказанным за убийство своего человека, наблюдал за созданием банды и знал о дальнейших враждебных действиях по отношению к его правлению и бизнесу. — Мне не нужна война на моей территории, потому я предлагаю тебе сотрудничество.       До дьяволов хотелось закурить.       — За время своего управления районом я понял, что не могу справиться со всеми тремя кварталами, — он окинул взглядом застывших на одном месте парней Ли-Альвареса позади него, — и пришёл к тому, что мне нужно разделить свои обязанности с другими людьми. Предлагаю третий квартал тебе, Ли-Альварес.       «Так просто?»       — С чего это? — очень хотелось оскалиться на слова Луиса, но Минхо контролировал себя.       — Ты уже лидер третьего квартала, Минхо, — пожал плечами Бан, — я прекрасно осведомлён о твоих враждебных отношениях с моим сыном, но это не мешает мне признать тебя на землях моего района. Я перед твоими людьми передаю в твои руки часть моей власти, потому отнесись со всей серьёзностью к моему мирному предложению быть в союзе.       — А что с остальными кварталами?       Все напряглись.        — Второй квартал переходит во владения моего сына сразу же после вашего выпуска из школы, — в мыслях каждого пронеслось, что иначе быть не могло. — Первый квартал будет придерживаться нейтралитета, снабжать все три территории продовольствием за определённые финансовые вложения со стороны квартала наркопроизводства и вас, оружейников.       — И кто же возьмёт его на себя? — никто не смел вмешиваться в разговор между лидером банды и лидером всего района, но каждый с поглощающей тревогой слушал слова двух разных сторон одного мира.        — Юн Кихо, — Минхо бросил на секунду недоумённый взгляд на своего друга, не понимая, почему все звуки смешались в одно имя его родного человека и почему ядерные взрывы боли всё ещё были только внутри него. — Ему придётся отделиться от банды, если он хочет взять на себя важную часть структуры жизни Ла Канделы и индустрию развлечений.       Минхо вонзил глаза в Юна, дрожал от нанесённого удара по побитому свежими ранами сердцу, почти не мог совладать с собой и ему неимоверно хотелось пролить хотя бы одну слезу от душащего «сколько ещё можно делать так со мной?», путаясь пальцами в волосах.       «Прости, брат».       Кихо не хватило сил сказать это лично.       — И ты уже согласился? — вырвалось первее у Феликса, который обратился к Кихо. Все речи Луиса прямым доказательством означали, что Юн лицемерно клялся в верности банде и пересекался со старшим Баном. Он, как никто другой, понимал Минхо сейчас, не мог оставить его один на один с дьяволами в стенках черепа.        У Кихо были врагами мечты.        — Я первому предложил Кихо кандидатуру на роль главы первого квартала, как нейтральному лицу, — за него ответил Луис, видя отражающееся пламя в затапливающих густой чернотой глазах Ли-Альвареса, которому сейчас было необходимо разорвать в сознании все воспоминания из каждого года жизни вместе и не покрываться ожогами изнутри. — Вам нужно благодарить его за восхитительную идею сделать из Минхо лидера, потому что он рассказал мне о первом разработанном оружии.        Ли-Альваресу бы убить. И в этот раз своего «брата».       А он стискивал руки до впивающихся ногтей с красными полосами с каплями крови, заковывал себя тысячью цепями контроля и изо всех сил старался не дать злости проникнуть в душу окончательно.        — Я не хочу подавлять то, что начинает набирать обороты. Моё единственное условие в данном сотрудничестве лишь то, что ты будешь давать тридцать процентов своей прибыли мне за сохранение союза между нашими организациями. Я предоставлю тебе нужные связи с людьми из города, что будут толкать тебе материалы и твоё оружие за границы.        — Я согласен.       Он сломал уже поломанное.