Mad for Me

      Nowadays.       Хёнджин провёл длинными пальцами по синим волнам, вдохнул как можно глубже морской воздух до разлома в груди и в последний раз посмотрел на мерцающий город сквозь водную гладь собственных слёз. Он подвернул ткань классических брюк, не обращая внимания на открытые участки светлой кожи с розами синяков, на острые частицы песка, камней, впивающихся до неприятных ощущений в стопы. Ткань его рубашки, окроплённая нисшедшими кристаллами крови, развивалась под ледяным потоком ветра, еле тёплые пальцы смыкались на предплечьях, полные губы дрожали от холода, пронизывающего до костей. Хёнджин шёл дальше, вода начала касаться тонкой шеи.       Он не позволял своим ногам ступить в обратном направлении, вернуться и еле слышно шептал: «Я так не хочу жить, я так не хочу жить, я так…» У Хёнджина не хватило сил договорить.       Он расплакался, громко и отчаянно.       По его тонкому силуэту скользил звёздный свет, ледяные волны уносили горькие слёзы. Он стирал солоноватую жидкость с щёк день за днём, не справляясь с нахлынувшими чувствами, ведь выживал в величественном и сокрушительном городе с колье боли на сердце, и с каждым восходом и заходом солнца представлял на себе переливающийся смертью облик. В сознании пропыли моменты нанесения ударов по всему его телу отцом, безразличие во взгляде прислуги и зловония завистливой золотой молодёжи.       Хёнджин не выносил носить корону с драгоценными камнями, не выносил оборачивать увядающие розы его души в глянцевитую обёртку и обрезать кровоточащие шипы перед всеми остальными с выражением лица, словно Хёнджину не больно.       — Я не хочу умирать, — произнёс он, не в силах остановить обжигающих слёз по его синеющей коже от контрастности температур. И при этом не мог больше жить посреди убийц с самым сильным невидимым оружием, не мог воевать с тысячами людьми, ожидающих его падения изо дня в день, и задыхаться у небоскрёбов с отражением его слабости. Хёнджин просил себя не оборачиваться, не искать у берега своё спасение в виде любого человека, впивался пальцами в предплечья в попытках удержать себя на месте, но не смог сдержать протяжного вопля, стоило не обнаружить там никого.       Он один.       Хёнджин прикрыл веки с едва заметными синими узорами вен. Он опустил корпус тела, поджал ноги, стараясь не касаться дна, и продолжал крепко сжимать себя в самых тёплых за всё его существование объятиях. Он не набирал в лёгкие воздуха, не задерживал дыхания, душил себя под водой и не помогал руками всплыть на поверхность моря. Хёнджин ожидал своего конца у волнующегося моря, не взращивал между рёбер цветки могущественной надежды, что оборвалась с тех дней, когда его впечатывали к земле, надавливали тяжёлой подошвой дорогой обуви и показывали настоящее место в этом смердящем лицемерием мире.       Он наследник на престол одного из процветающих бизнесов в городе, сын самого богатого человека и за ним должна виднеться идеальность семьи.       Хёнджин прижал колени к груди. Он всё стремительнее приближался к морскому дну и направлял тело вглубь. Воздух, неожиданно вырвавшийся из полных губ, заставил оторвать от себя руки и вознести их к поверхности, пузыри устремились вверх, бились о щёки, о закрытые глаза. Замёрзшие конечности слабо задвигались, судорожно забились по воде, а ноги оттолкнулись от земли. Хёнджин пытался подавить своё тело, вновь попытаться покончить с жизнью, но невольно выплыл на берег. Вода стекала с его смолистых волос, рта, смешиваясь с горячими слезами, окровавленная одежда неприятно липла, зубы стучали от холода. Он повалился на песок, волны оказались вдали, мелкие золотистые частицы прицепились на мокрую одежду и отросшие волосы, остались неразборчивыми узорами на его кистях. Хёнджин задыхался от слёз, взгляд на лазурное море застилался пеленой, и в сознании проносилось единственное «я ничего не могу, я умереть по своей воле не могу» раскатом грома по мрачному небу.       Ему на суше суждено тонуть.

* * *

      Хёнджин являлся представителем состоятельной молодёжи, которому недавно исполнилось восемнадцать лет. Он абсолютно не интересовался бизнесом отца, не желал в дальнейшем заниматься семейным делом и жил одним днём, потому что собственное будущее уже предопределено за него. Хёнджин учился в частной школе, носил блестящий статус звезды учебного заведения благодаря влиянию своего родителя и славился отвратительным характером, раздражая завистливых сверстников ядовитым высокомерием и показательно демонстрируя, что находиться рядом с ним — огромная привилегия. С ранних лет он привык к шелесту денежных купюр, изысканным ресторанам, элитным развлечениям и вечному вниманию. Весь город следил за его выходками, обсуждал его манеру одеваться, его резкие высказывания, его вызывающее поведение. Он обожал раздражать людей своим ядовитым высокомерием, намеренно играл на нервах сверстников и откровенно наслаждался тем, как одни боготворили, одни ненавидели, но никто не мог игнорировать. Его Instagram завален снимками с роскошных вечеринок, фотографиями в дизайнерских нарядах, пакетами с логотипами тяжёлого люкса и дорогими машинами, которые он получал в подарок от отца. Ильсон, отец Хёнджина, развивал свою власть с небольшой строительной компании, но со временем превратил её в крупнейший холдинг, контролирующий ключевые сферы экономики города. Он наделил себя огромной силой посредством связей в основных политических кругах, устанавливал законы в свою пользу и карал появляющихся конкурентов одним плавным движением руки. Постепенно его влияние распространилось дальше: транспортная система, энергетика, информационное пространство. Ильсон планировал за следующие года под руководством нового правителя взять под контроль простирающиеся по всему острову земли, и после сделать из своего сына единогласного правителя огромной территории.       У Хёнджина отношения с отцом, словно сделка с дьяволом. Он мог делать всё, что захочет, до того момента, пока его имя не становилось причиной громкого скандала в высших кругах. И потому однажды его вытащили из люксового номера отеля после ночи, проведённой в компании нескольких парней, однажды он в пьяном угаре раскроил лицо однокласснику и заставил того на камеру умолять о прощении, но Ильсон не вмешивался, закрывал глаза на вечеринки, драки, скандалы, пока сын исправно появлялся на званых ужинах, улыбался перед камерами и не ронял имя там, где это действительно имело значение.       Его мать владела клиниками красоты, вела обучение среди женщин по созданию успешной карьеры, не пропускала ни одно светское мероприятие за пределами города и ещё с рождения Хёнджина решила переехать в другую страну без него. Парень уже давно смирился с тем, что при живых родителях он не ощущал живым именно себя в стенах большого особняка с бесконечным количеством людей и уже давно принял родительское внимание в денежных купюрах, дорогих подарках и ни одном нежном слове.       Звучание удара хрустально отбилось о стены комнаты. Хёнджин осторожно коснулся вмиг покрасневшей щеки, опуская глаза в пол по выведенной манере. И ведь стоило ему ступить в роскошный особняк, как слуги окружили его без единого вопроса о внезапной пропаже, о кровавой влажной одежде, лишь боязливо попросили сразу же пройти к отцу в кабинет, напоминая Хёнджину о холоде любого человека в этом доме к его состоянию. Он повиновался их словам, поднявшись на второй этаж по ступеням мраморной лестницы, отворил дверь в помещение и в то же мгновение пожалел о том, что не утопил себя. Хван Ильсон ломал предметы, бросал в стены стеклянные элементы интерьера, разбивал дорогие вазы и наступал на их осколки обувью. Хёнджин отстранённо глядел вниз, рассматривая часть глиняной посуды с разрисованными розами на ней, и сжимал пальцы у своей щеки до хруста сердца после первого удара.       — Ты снова порочишь меня, — прошипел отец, зажимая в кулаке кастет и пройдясь им по лицу Хёнджина. Он контролировал своё слабое тело, пытаясь удержаться на ногах. — Ты сбегаешь с важной встречи, позоришь перед людьми и пропадаешь.       Но упал.       Хёнджин сморгнул появившиеся в уголках глаз кристальные слёзы, отражающиеся при ярком свете люстры со свисающими с неё драгоценными камнями, и постарался не отзываться на его ковыряющие крики своими. Хёнджину бы не знать никогда в жизни об их родственных связях, не видеть его самые яростные во всём свете глаза, не ощущать его нелюбовь на себе. Ильсон оставлял ласки ударами, обнимал вжимая мягкую кожу до порезов на внутренних сторонах ладоней об острые края стекла, вгрызался в его душу ядовитыми речами. Хёнджин потянул уголок окровавленной дрожащей губы в приступе плача, осторожно попытался вынуть осколок из мяса и избежать столкновения со взглядом мужчины. В глотке рубиновыми цветками застревало болезненное, самое обидное «за что ты так со мной?» Внутри всё сжималось в мелкие клочья, снаружи не оставалось ни одного живого места.       — Я могу понять, почему родная мать сбежала из страны без тебя, — он наступал на него обувью, оставляя грязные следы на ткани рубашки, и наступал на его душу. Хёнджин лежал на деревянном паркете, заляпанном его собственной кровью и ничего, кроме облика смерти рядом не видел. — Почему она тебя бросила.       Он задыхался в плаче, прося остановиться, не полосовать болью в удвоенном размере. Прикрывал красными содрогающимися руками своё тело, закрывал уставшие веки в надежде не лицезреть зверство самого близкого человека посреди других людей, и не ждал ничего, кроме остановки сердца. Сознание застилала пелена тьмы, когда отец сильнее пнул Хёнджина, заставляя покатиться дальше от своего места и удариться головой о дубовый комод, невольно прокусить язык до крови, только бы подавить в себе крик. Он чувствовал металлический привкус во рту и солоноватую жидкость, стекающую по лицу, едва смог прикоснуться к своему носу, тут же зажимая его крылья и сбрасывая на пол сопли. И вместе с этим в голове непроизвольно начали разгоняться воспоминания о мгновениях, когда он так же в семь лет лежал на полу в ошмётках своей веры в лучшую жизнь без боли.       — Ты недостоин носить за собой ту власть, которую я тебе дал! — прокричал Ильсон, замахиваясь кулаком. — Ты разрушаешь всё то, что я отстраивал годами.       — Я исправлюсь… я обязательно исправлюсь, отец. Я больше не буду сбегать, — одинокая слеза скатилась с уголка его раскосого глаза и устремилась в незримую лужу красной жидкости, — я перестану.       — Уходи.       Ильсон выбросил из своих рук кастет. Хёнджин постарался встать со своего места, размазывая кровь по паркету ладонями, но попытки подняться были тщетны посредством острой боли от впившихся осколков. Он потянулся к торчащему из кожи стеклу, закусил щёки с внутренней стороны, не издавая лишних звуков, и резко вынул осколки, цепляясь пальцами за рядом стоявший комод. Он опёрся на его твёрдую поверхность, сжал зубы и, прихрамывая, вышел из кабинета отца. Его руки блуждали по стенам особняка, боль парализовала все конечности и повергала на пол, вторящему пропасти. Хёнджин волочил своё тело по коридору, молясь скорее попасть в свою комнату и не ощущать на коже перманентное желание наложить на себя руки ещё раз. Он перекладывал вес на здоровую ногу, пытался ладонями хвататься за рядом стоящие предметы, не позволить себе упасть и заставлял себя не всхлипывать. Хёнджин до бесконечного проматывал в сознании причины, зачем ему держаться, кому показывать свою силу и перед кем её доказывать. Потому что он уже так не мог, он устал перекрывать это нежелание выживать и смывать из своего сердца выбитое желание одной-единственной капли любви. Он очутился в спальне, тихо прихлопнул дверью и закрыл её на замок.       Хёнджин обессиленно повалился на мягкую кровать, перевернулся на бок и запихнул угол подушки в рот, заглушено воя. Из его красивейших глаз лились горячие слёзы, впитываясь в постель, оставляя свой узор океанов на ткани.       Больно.       Больно до жалобных воплей, раздирающих все внутренности в мясо, больно до разорванных конечностей и разлагающихся останков, до разрушающей пустоты. Больно так, что внутри смердело от роз его ненависти к себе, больно настолько, что звёзды в его глубоких глазах умирали, больше не рождаясь. Хёнджин не сможет, он уже не может. Он уже не может проживать каждый день так, словно ему не перекрывали воздух, словно не выдирали это глупое «полюбите меня, пожалуйста» в сердце, словно он не собирал себя каждый день заново, только бы слепить из себя то, что можно назвать достойным звания принца великого города и единственной драгоценности отца.       — Нам велено обработать ваши раны, — в дверь едва слышно постучались, и Хёнджину пришлось разлепить мокрые ресницы друг от друга, обратить заплаканный взгляд на темноту в помещении.       — Дайте мне пять минут, — «мне не хватит времени всего мира, чтобы вытравить из себя боль и притвориться, что меня не задело».       Он на ощупь скользнул рукой по простыням в поисках телефона, но не смог обнаружить устройство и, когда подушечки пальцев наконец наткнулись на знакомую форму, Хёнджин притянул её к себе, провёл по экрану дважды, включая телефон. Яркий свет неприятно резал по глазам, заставил поморщиться и с трудом сфокусировать взгляд. Хёнджин зашёл в Safari, потерявшегося в ворохе всех приложений, и нажал на иконку поисковика, но лента моментально заполнилась заседаниями, военными операциями, официальными мероприятиями. Он тут же смахнул их, не имея никакого желания лицезреть знакомые лица, самого себя.       Хёнджин закусил нижнюю губу, чувствуя языком солоноватый вкус на тонкой кожице, тыльной стороной ладони провёл по засыхающим слезам на щеках и стёр их. Всего четыре слова.       «Как умереть без боли?»

* * *

      — Ну давай, проси прощения, — проговорил Хёнджин, пробираясь тёмными глазами до испуганного парня у своих ног и склоняясь над ним ближе. От этого движения тёмные пряди опали на лицо с точёными чертами. Он взял того за подбородок тонкими пальцами, заставил смотреть прямо на себя трескающимся взглядом и усмехнулся тому, как бурей сменялись чужие эмоции. Хёнджину хотелось до невозможного разорвать в голове воспоминания о том, как одноклассник распускал губительными лозами ложную информацию по всей школе о прошедшем мероприятии и ведал каждому о развратных связях сына Ильсона с несколькими людьми одновременно и сразу после вечера в высшем обществе, сопоставляя это с причиной неожиданного бегства Хвана.       Хёнджин никогда.       Однако у всего общества в голове своя истина.       — Расскажи мне, что я ещё не знаю о самом себе? — он потянул уголок пухлых губ, заправляя свободной рукой вьющиеся волосы за ухо и перемещая ладонь на свой воротник пиджака из бархатной ткани, нервно поправляя его. И снова между рёбер сидела кромсающая тревога, потому что Хёнджину нужно отыгрывать перед каждым присутствующим в раздевалке образ высокомерного принца и не распадаться от зудящего нежелания делать это. И пространство в помещении сжималось не у одноклассника в подступающем страхе от угрозы в голосе Хвана, а у самого Хёнджина.       — Я прошу прощения, — у Хёнджина на коже слой ненависти к самому себе становился толще, у Хёнджина душа срывалась к тому самому обрыву у скал волнующегося моря, у Хёнджина вились спутанными узорами просьбы оказаться здесь и сейчас одному. Он надеялся, что никто за его равнодушным выражением лица ничего не почувствует.       — Я не слышу, что ты сказал, — ему нужно поставить на место человека, иначе дальше подобные ситуации будут повторяться и повторяться ядовитыми змеиными языками сверстников, и Хёнджин уже ничего не сможет сделать с ними. — Я поражён тому, насколько громко ты говоришь за моей спиной, но абсолютно ничего не можешь сказать мне в лицо.       Хёнджин ударил его.       А по ощущениям ударили самого Хёнджина.       — Извини, — все люди позади него заносчиво прожигали дыры в попавшемся под руку однокласснике, закатывали глаза от поведения провинившегося человека и одобрительно кричали на каждый удар Хёнджина по слабому телу с появляющимися пятнами боли синего цвета. Хван бесконечное количество раз твердил себе о том, что зря не утопил себя в лазурном море и зря не дал себе умереть в хрустальных осколках руками родного человека.       Хёнджину ничего не выдавить в ответ.       Он вышел из раздевалки, не забирая с собой свою сумку с вещами после урока в спортзале, не думая подождать своего школьного друга и остаться в окружении знакомых, потому что до безумия хотелось разодрать ноги в беге от чрезмерного внимания и хотелось исчезнуть.       — Хёнджин! — издалека послышался крик лучшего друга Дина, который старался догнать бежавшего всё дальше Хёнджина и добраться до него в считанные секунды. А он не понимал, зачем он понадобился ему в мгновение застрявшего крика, расцарапанного горла и удушающего разочарования, ведь было бы в разы лучше оставить его сейчас бороться с самим собой без вмешательства посторонних людей. У Хёнджина не получилось бы разорвать сердце своими руками, показать саднящие места в самой его глубине и остановиться, раскрывая «я чудовище» не только себе. — Постой!       — Я забыл телефон в классе, — проронил Хван в ответ, мысленно прося того прекратить бежать за ним, лезть к нему. — Я сейчас приду.       — Ты так боишься, что Марк распространил фотографии со вчерашнего вечера на всю школу? — ему хотелось разорваться в истеричном смехе посреди огромного холла старинного здания школы, потому что так было бы гораздо лучше. И пусть все они принимают версию того, что внезапное бегство всего лишь разливающаяся по краям ярость на всю ситуацию с лживыми высказываниями, потому что Хёнджину ни перед кем не раскрыть кристальную каплю в море собственной боли.       Дин всё же догнал.       — Я должен проверить, что он ничего не успел опубликовать в социальных сетях, — вновь наматывал вокруг своего рта чёрные ленты, накрывал безрассудное сердце разъедающей плёнкой и не имел желания доказывать обратное, ведь для любого человека вокруг него было настолько неважно его отрицание этого приписанного образа розы с острыми шипами. И сколько ещё можно делать с ним так? Сколько ещё можно залезать ему под кожу? Сколько ещё можно считать его другим? — Он мог.       — Я удалил все его снятые фотографии и видео, — Дин скинул с плеча кожаную сумку Хёнджина, что успел захватить с собой, и передал в руки владельца. А после довольно улыбнулся, опуская руки в карманы чёрных брюк за зажигалкой с пачкой сигарет и связки ключей от охранника, имея в голове одно желание покурить перед следующим уроком. — Показал вместе с остальными парнями, что будет, если в следующий раз он захочет ещё раз рассказать всем о тебе. Так что можешь не волноваться.       — Он бы навлёк проблемы, — проговорил Хёнджин, сжимая ткань сумки трясущимися руками, скрывая за спиной, и притворно закатил глаза. — У отца бы полились претензии ко мне, ведь только я могу портить его блестящий статус.       — Ты поэтому сегодня такой побитый? — Хёнджин прошипел от того, что всё же скрытый за слоем тонального крема синяк оказался заметным для чужих глаз, и в привычной манере вздёрнул подбородок. — Можешь даже не подтверждать. И ради чего?       Хёнджин отвёл глаза.       — Снова парень?       — Боги, нет.       — Ясно, — улыбнулся Дин, внимательно прослеживая за выражением лица своего друга и кивая в сторону заднего выхода из здания. — Выйдем покурить?       — Я за компанию, но ты знаешь моё отношение к курению, — кивнул Хван, отводя всполохи прежних ощущений нагнетающей тревоги и позволяя переключиться на непринуждённые разговоры с Дином. Может быть, Хёнджину нужно было оторвать острые лезвия мыслей от сердца и дать себе мельчайший шанс на свободу от самого себя? — Что насчёт того, чтобы собраться сегодня в «Lorde»?       — Можно, — Дин всегда был за любые встречи, потому и предложение принимал с радостью.       Хёнджину нужно оглушить себя.

* * *

      Хёнджин провёл рукой по своей оголённой груди, освобождённой от струящейся шёлковой ткани антрацитового оттенка, по розовым бусинам сосков, собрал мерцающие в переливах света тёмные капли и измазал пухлые губы алкоголем. Ему было откровенно безразлично на спущенное состояние этим поздним вечером, разбитый графин ручной работы, сияющие осколки в приглушённых лампах приватной комнаты ночного клуба, разбросанные бумажные купюры и рассыпанные драгоценные камни. Он не выслушивал жалкие стоны от верных-лживых приятелей, жалкие наставления не разбрасываться деньгами в элитном заведении и лицезрел грехи, расползающиеся чёрными змеями в лунном сиянии в этом месте райского сада.       Хёнджин снова решил забыться в тумане разливаемого морями алкоголя, даже если ранее закреплял губами клятву никогда не возвращаться к этому зданию разбитых надежд, не раздирать свою кожу обломками чужой зависти и не ощущать это омерзительное желание занять место наследника идеальной семьи. Хёнджин слушал их речи с расплывающимся оскалом, растворял в плывущем разуме «я уверен, что никто из вас не осмелится сделать это со мной и нести мою власть, но я не держу у себя свою жизнь и отпускаю в ваши ладони».       Он в наслаждении прикрывал подкрашенные веки, тихо посмеивался над последними словами любимого до боли отца в затуманенном сознании и полностью отдавался ощущениям мокрого, шершавого языка неизвестного одному ему парня на своём члене. Он вырисовывал ногтями узоры на тазовых костях лежащего на полу Хёнджина, проводил ладонями по соблазнительным бёдрам со странными мазками синяков, наводящими на множество мыслей, и замирал на красивом лице падшей смерти в чертах лежащей под ним звезды этого города.       Хёнджин ломался до равного по звучанию стебля белой розы, выгибался в пояснице в ответ на размашистые движения парня по его налитому вожделением органу и невольно поддавался телом желанным действиям, потому что слишком сильно хотелось дойти до необходимого всплеска белыми каплями на чужом, влажном рту и личного конца в закатанных наслаждением глазах. Незнакомец продолжал ласки, сдавливал тонкую талию Хвана под напором жилистых пальцев и водил концом языка по головке, но собственный член изнывал до предела минута за минутой в этом душном пространстве, оставлял на мягкой коже белые капли, сливающиеся с кристальными пота, и марал.       Ему очень хотелось Хёнджина не только таким образом. Он испытывал мучения от желания распустить его губами фальцетные стоны поцелуями с лепестками укусов, окрашивающихся кровью на светлом теле, проникнуть в его нутро полностью и раздирать его невидимой нежностью на тонкой грани грубости, метать его распадающимся бутоном до потери сознания этой проклятой ночью и иметь. Хёнджин не мог вспомнить имя человека над собой, не мог разглядеть сквозь застилающую глаза пелену, и всё же не поддавался порыву посмотреть на него до запоминания мельчайших деталей в памяти на следующий день, оттянуть за волосы, доставить удовольствие тонкими пальцами на коже чужого органа.       В ночном клубе одни и те же лица, одни и те же стремления выставить себя лучше, одно и то же лицемерие с мириадами сменяемых масок перед любым человеком любого положения на просторах мерцающего Варгаса, но Хёнджин не желал переводить взор в сторону остальных присутствующих в прокуренной комнате, искривлять полные губы от вида раздвигающей ноги знакомой перед одним из многочисленных людей и сокрушать себя мыслью, что ему нужно было послушать Дина, не пропадать без него в грязном сексе с незнакомым парнем за драгоценность в качестве платы, провести тянущееся время только рядом с лучшим другом без лишнего окружения. Музыка резала уши до крови, свет неприятно бросался в глаза, полуголые девушки танцевали на шестах.       Незнакомец заглатывал член до основания, вызывая буйные потоки дрожи до заломанных пальцев на руках. И через несколько мгновений Хёнджин смог излиться на его смазанное в пьяном сознании лицо, размазать собственное семя по тонким губам и тихо произнести одному ему известные речи в потоке разливающейся лёгкости после прекрасного оргазма.       — И всё же мне очень интересно, что же ты принял? — оставлять наследника одного на полу в уязвлённом состоянии ему совсем не хотелось, потому сейчас он устало вырвал из себя эти слова и желал разобраться хоть немного в непростом положении этой звезды города. И не мог прекратить проматывать в голове воспоминания о знакомом на весь ночной клуб Дине, который подмешал наркотические вещества в напиток слишком доверяющего этому миру Хёнджина.       — Я не принимаю, — улыбнулся Хван, обнажая перед незнакомцем обратное в виде заплывших глаз с мерцающими переливами тумана наркотиков и не контролируя раскрывающийся рот со слетающими змеиными словами. — А ты можешь себе позволить то, что многие хотят у меня отобрать?       — Я могу позволить себе тебя, — от этих слов Хёнджин мелодично рассмеялся, запрокидывая голову к софитам и не имея желания открывать глаза на ближайшие мгновения в присутствии того, с кем у него одна ночь и не более. Он протянул ему ладонь, предлагая покинуть с ним ночной клуб, но Хёнджин не должен оставлять своего единственного друга в компании ледяных людей и алкоголя.       — Я буду лишь в объятиях дьявола, прости.       В руках стоящего у барной стойки Дина хрустнуло стекло, разлетаясь осколками с каплями его крови и оседая на полу. Он содрогнулся всем телом от внезапного взрыва хрусталя под пальцами, поспешил остановить кровотечение попавшейся под руки белоснежной салфеткой и направился к другу, ведь они потеряли слишком много времени в ненужном месте и не последовали его изначальному плану.       — А я не подхожу?       — Нет, и уйди от меня.       И этого было так достаточно для того, чтобы он позволил дьяволам с острыми когтями унести Хёнджина в свои тёмные владения и оставил наедине с остальными монстрами, обитающими на проклятой земле под обликами непорочных смертных. Хёнджин потянулся к карману чёрных джинсов, доставая из него телефон, только бы проверить новые пришедшие сообщения, и зашёл в Instagram. В глаза сразу же бросились мириады комментариев под его новым постом с фотографией после вчерашнего мероприятия, что он опубликовал на своём профиле.       «Страшный».       Хёнджин потянул уголок губ.       «Я ненавижу твою походку, то, как ты говоришь,       Я ненавижу то, как ты одеваешься,       Я ненавижу тебя».       Он посмеялся.       «Не лги себе».       «Умри уже».       Хёнджин включил камеру. Он приложил средний палец к пухлым губам, равнодушно посмотрел в объектив и сфотографировал в stories свой прямой ответ на непрекращающиеся слова завистников, что сливались в звонкий гул в его разуме.       — Нихуя, Хёнджин, — над ним вмиг появилось удивлённое выражение лица Дина, засмеявшегося над неожиданным поступком звезды города в интернете и предполагающего шум вокруг мерцающей своим поведением персоны на следующие дни. И ведь не пройдёт и часа, как всё разлетится по разным источникам и будет обсуждаться народом. — Ты серьёзно подписал stories, как «имею ваши мнения в непристойных позах и не жду от вас большей любви»?       — Заткнись, — закатил глаза Хёнджин.       Он бросил телефон на стоящие рядом диваны, сдерживая разливающуюся свинцом ярость, потому что она порывалась выйти из него смесью разных эмоций, и облокотился, поднимаясь с места. Он еле застегнул пуговицы влажной от пота рубашки и джинсов путающимися пальцами, скользя затянутыми глазами по танцующим силуэтам по другим сторонам просторной закрытой зоны и по другим сторонам одинакового мира.       — А не удалишь завтра? — улыбнулся Дин.       — Я не вижу смысла церемониться с теми, кто выливает на меня всю свою грязь и думает, что я промолчу, — протянул Хёнджин, сморщивая лицо от внезапной вспышки боли в висках и смаргивая пелену в глазах. И только в таком невменяемом состоянии мог не зарывать эту бесконечную злость молчанием и быть самим для себя единственным человеком, который мог бы прикрыть свои хрупкости перед другими.       Всё кружилось.       Люди позади смешивались в блики.       — Будешь ещё пить? — спросил Дин, спешно отходя обратно к барному столику для стакана и размешивая вместе с алкоголем наркотики. Он пользовался безграничным доверием Хёнджина к себе, ведь тот не поворачивал головы в его сторону и не следил за каждым ловким движением пальцев с остриём невидимого оружия.       — Благодарю.       Хёнджин сделал глоток, чувствуя разливающееся тепло по горлу. Он не придал значения горькому послевкусию, пустил тело в плавные движения танца возле барной стойки и снова испытал исказившееся пространство, что вырвало из реальности, бросило к ледяным водам, разбило об острые края камней. Он видел эти порезы с тёмными каплями крови на своих руках с жемчугами синяков, ударялся лицом о бьющиеся пузыри у дрожащей челюсти, не мог совладать с подступающей тревогой. И смотрел на своего друга глазами с увеличивающимися зрачками, отчаянно срываясь к нему руками и оттягивая джинсовую ткань ближе к себе.       — Не оставляй меня.       Хёнджина толкали ко дну.       — Не надо.       Он начал задыхаться. Перед глазами вмиг всё смазалось, конечности не слушались, и нарастающее давление на самого себя доводило до такого, что Хёнджина сгибало к краю личной бездны и лишало контроля над дыханием.       — Всё нормально? — видеть такого Хёнджина перед собой и под собой было неописуемо прекрасно, потому Дин наклонился к нему с прорывающейся улыбкой. А после провёл ладонью по щеке Хёнджина со скатившейся слезой, раздавил непривычной нежностью и раскрошил последние частицы здравого смысла, потому что Хёнджин слепо вверил ему себя, всего раскрытого до предела.       — Я не понимаю, что со мной происходит, — язык заплетался. Хвана накрывало от того, что он больше не ощущал привычную лёгкость после выпитого алкоголя, не пропадал в опьянённом состоянии и возвращался к вечной зависимости в другом человеке до очередного хруста костей. И Хёнджину ни за что нельзя было доверять кому угодно в жестком мире, но он поддавался порыву лживого пламени от Дина и тянулся за ним к балкону. — Мне очень плохо.       Дин закурил, рассматривая глазами с разливающейся чернью вид на ночной, прекрасный в своих серебристых огнях город надежды.       — И почему же тебе плохо? — если бы Хёнджин только пригляделся к красному огню в отражении затуманенных наркотиками глаз, если бы только почувствовал опасность от вопроса и если бы только покорился нарастающей тревоге… ни за что бы не позволил ему утянуть себя ко дну. — И почему же… Хёнджин?       Хёнджин ничего не понимал.       — Я знаю, что спасёт тебя от боли, — интонация чужого голоса заметно изменилась, но Хёнджин не уловил отражающееся на чужом лице коварство от того, что всё ещё был на грани туманного сознания с трещинами подступающей агонии. Дин полностью пролез в душу за все годы дружбы с Хёнджином, обманул славными улыбками и прицепил к себе самыми сильными цепями, потому что сейчас Хёнджин мог доверить всего себя искалеченного ему. — Мы сегодня развеемся в гетто без ограничений: дурь, выпивка, законы. И нам ничего не будет, Хёнджин.       Топи.       И топись.