По ту сторону сценария

1. Снег в этом регионе был неправильным. Леон понял это ещё в вертолёте, когда они заходили на посадку. Не тот пушистый, почти ватный снег, который он помнил по детским каникулам где-то в Мичигане, и не жёсткий наст альпийских склонов, где снег режет лицо, как наждак. Здесь снег лежал тяжёлый, мокрый, с серым отливом — как будто небо высыпало на землю пепел. Или кости. Горы нависали над ними сплошной стеной. Не красивые, открыточные вершины, а какая-то допотопная складка земной коры, где скалы торчали рваными зубами, а перевалы казались просто трещинами между ними. Деревня ютилась в низине, в самом сердце этой каменной чаши. Леон видел её сквозь мутное стекло иллюминатора: десяток крыш, приплюснутых снегом, редкие огни, которые даже днём казались больными, и петли дыма, которые ветер сразу же рвал в клочья. Со всех сторон — только склоны, поросшие чахлым лесом, и пропасти, куда не проникал солнечный свет даже в полдень. «Непроходимый мрак», — подумал Леон. Не потому, что здесь было темно. А потому, что сама земля, казалось, не хотела, чтобы кто-то отсюда выбрался. — Деревня в двух километрах к северу, — Алекса даже не смотрела в навигатор. Она вглядывалась в иллюминатор со своей привычной полуулыбкой, которая могла означать что угодно: от «мне нравится эта миссия» до «я заметила что-то, что вы все проебали». — Пилот сказал, дальше не сядет. Рельеф. — Рельеф, — повторил Леон, проверяя магазин. — Или он просто не хочет лезть в это дерьмо. — Или так. Вертолёт завис над поляной — если это можно было назвать поляной. Просто случайный просвет среди чахлых сосен, где снег почему-то не лежал сугробами, а застыл коркой, потрескавшейся от мороза. Пилот бросил короткое: «Пошли!», и Леон шагнул в пустоту. Прыжок с трёх метров в снег — ничего нового. Десятки, сотни таких десантирований: ветер, холод, секунда свободного падения, и ноги уходят в белую жижу по колено. Но здесь было иначе. Леон приземлился первым и провалился не по колено — по пояс, в снег, который не хрустел, не скрипел, а всасывал его, как трясина. Мокрый, тяжёлый, он облепил берцы, заполз за гетры, будто хотел удержать, не отпускать. Леон сразу отошёл в сторону, освобождая место, и почувствовал, как снег цепляется за штанины — как пальцы утопленника. Алекса спрыгнула следом. Даже не покачнулась. Приземлилась ровно, погасив инерцию ногами, и только фыркнула, когда снежная пыль полетела ей в лицо. Винтовка за спиной, кобура на бедре, на капюшоне — иней, который она даже не стряхнула. Лицо спокойное, как у человека, который идёт на прогулку. Не в зону отчуждения, где контрабандисты возят биооружие по горным тропам. Не в низину, где солнце не появляется неделями. Просто идёт. — Давай, красавчик, — бросила она ему через плечо. — Не отставай. Леон закатил глаза. Потом — уже на автомате — проверил, не запотели ли очки. Не запотели. Жаль. Они работали вместе год. Ровно столько, чтобы он успел привыкнуть к главному правилу Алексы Рейд: в бою она прикрывает его спину лучше любого спецназовца, которого он когда-либо знал. А в остальное время — становится его личной, персональной, невыносимой головной болью. Она могла читать его мысли. Игнорировать приказы. Делать вид, что не слышит, когда он предлагает разумный, тактически верный план. А потом — вытаскивать гражданских из-под обстрела, ломая маршрут, который они согласовывали три часа. С её точки зрения — единственно правильное решение. С его — ужасное. Он тогда вытаскивал их обоих из настоящего ада, и с тех пор у них была устоявшаяся схема: Алекса делает по-своему, Леон злится, и всё равно прикрывает её спину. До деревни шли молча. Не потому, что не о чем было говорить. Просто здесь, в этой низине, под тяжестью гор, которые смотрели на них сверху, любой звук казался чужим. Снег под ногами не скрипел — чавкал, как испорченный компост. Сосны стояли кривые, облепленные инеем, и их тени в сером свете казались не чёрными, а какими-то синюшными — как трупные пятна. Связь барахлила с самого начала. Помехи выедали половину сигнала, превращая человеческую речь в шипение и хрип, словно вокруг были не горы, а гигантский глушитель. Или что-то другое. Что-то, что не хотело, чтобы они отсюда вышли на связь. Леон поднёс рацию к губам. — Приём? — в первый раз — спокойно. Статика. — База, приём? — во второй раз — громче. Ничего. Даже знакомого щелчка подтверждения. Алекса шла впереди, не оборачиваясь. Спина прямая, винтовка болтается за плечом в такт шагам, и только по тому, как она чуть повернула голову, Леон понял: она слушает. Всё слышит. Просто не комментирует. — Приём? — в третий раз. В ответ — только вой ветра в камнях. Тот самый вой, который не похож ни на что живое. Леон опустил рацию. Посмотрел на неё секунду. Потом сунул в разгрузку и сказал сам себе, потому что больше было некому: — Я понял. Алекса, не оборачиваясь, чуть качнула головой — то ли кивнула, то ли просто стряхнула снежинку с капюшона. Он так и не понял. Но привык. 2. Деревня выглядела полуживой. Не то чтобы заброшенной — некоторые дома топились, из труб вился жидкий, серый дым, почти незаметный на фоне неба. Но на улицах было слишком тихо для середины дня. Ни детей, ни собак, ни даже старух, которые обычно сидят на лавках и пялятся на чужаков, пока те не скроются за поворотом. Только ветер. И снег, который не скрипит. — Мне это не нравится, — сказал Леон, когда они дошли до условленного места — старого клуба на окраине. Деревянное здание с выбитым окном, покосившимся крыльцом и дверью, которую кто-то пытался взломать, судя по свежим царапинам вокруг замка. — Где все? Алекса остановилась в трёх шагах от крыльца. Не замерла — просто перестала двигаться, как хищник, который почуял добычу, но ещё не понял, с какой стороны ветер. Её пальцы легли на цевьё винтовки — почти незаметно, но Леон заметил. Он замечал такие вещи. Это была часть того, почему они всё ещё живы. Но сейчас он смотрел не на неё. Леон медленно опустил взгляд на снег перед крыльцом. Присел на корточки, не обращая внимания на холод, который мгновенно пробрался под разгрузку. — Следы, — сказал он негромко. — Двое. Мужские, судя по размеру. Стояли здесь, курили. Он осторожно тронул пальцем в перчатке один из окурков. «Мальборо». Не местная марка. И окурки не разбросаны хаотично, а сбиты в кучку — аккуратно, почти педантично. Человек курил, ждал, а потом носком ботинка сгрёб бычки в одну кучу. Привычка. Профессиональная. Или просто старая военная. — Они кого-то ждали, — продолжил Леон, не поднимая головы. — Не больше часа назад. Окурки ещё не занесло, только припорошило. Алекса молчала, давая ему пространство. Она умела это — не перебивать, когда он собирал картинку. Леон перевёл взгляд левее. И замер. Тёмное пятно на снегу. Небольшое, размером с ладонь, с рваными краями. Снег вокруг него чуть подтаял — значит, пятно было тёплым, когда упало. Или… — Кровь, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Уверен? — Алекса подошла ближе, но не наступая на следы. — Уверен. Цвет, структура, — он наклонился, понюхал воздух над пятном, поморщился. — Металлический привкус даже на морозе чувствуется. Не животное. Человек. Он поднял голову, встречаясь с ней взглядом. — Связной? — спросила Алекса. — Или тот, кто его встречал. Леон выпрямился, отряхнул колени. В голове уже складывалась схема: встреча назначена здесь. Связной или кто-то из местных пришёл первым. Его перехватили. Или — вариант, который ему нравился меньше — он сам оказался не тем, за кого себя выдавал. — Внутри никого, — сказала Алекса, кивнув на дверь клуба. Она уже проверила через щель, пока он возился со следами. — Пусто. Но кто-то был там совсем недавно — пол у порога вытерт, хотя больше нигде пыли нет. Леон кивнул. Поднялся на крыльцо, толкнул дверь плечом — она поддалась с противным скрипом. Внутри пахло сыростью, старыми тряпками и — едва уловимо — табачным дымом. Тем же «Мальборо». — Осматриваем дома по периметру, — сказал он, возвращаясь к Алексе. — Ищем его или того, кто знает, куда он делся. — Или того, кто его увёл. — Или так. Они разделились. Договорились держаться в пределах прямой видимости, сигналить только в крайнем случае — рация могла привлечь внимание. Леон прошёл три дома подряд. В первом — жилые следы, но старые, недельной давности. Во втором — пустота, только мышиный помёт и запах плесени. В третьем — вообще без крыши, с обрушившейся стеной. В четвёртом ему повезло больше. Маленькая изба на отшибе, дверь приоткрыта. Внутри — смятое одеяло на лавке, пустые консервные банки (говядина, фасоль — стандартный армейский рацион), и на полу — гильза. Свежая, без налёта окиси, пахнущая порохом. Леон поднял её, покрутил в пальцах. 7.62×39 мм. Винтовочный калибр. DSO с таким не работает. У них стандарт НАТО, 5.56. А вот наёмники, контрабандисты, местные ополченцы — очень даже. — Не наш клиент, — пробормотал он себе под нос, пряча гильзу в карман на память. В этот момент в рации щёлкнуло. — Леон, — голос Алексы был тихим, но собранным. Никакой паники, только холодное внимание. — У меня кое-что. Подойди. Он вышел из избы, прикрывая глаза от ветра. Алекса стояла на перекрёстке, на центральной улочке деревни, и смотрела в сторону леса. Винтовка висела на груди, правая рука расслабленно лежала на стволе. — Смотри, — она кивнула на снег у своих ног. Снег вокруг неё был изрыт гусеницами. Широкими, глубокими, с чётким рисунком протектора — не любительский транспорт. Военные снегоходы, может, даже не российские, а финские или шведские. Дорогие. Такие не продают местным охотникам, даже если те выиграли в лотерею. — Четыре машины, — сказала Алекса, показывая на следы. — Может, пять, но я насчитала четыре разных протектора. Уходили на северо-восток. Быстро — снег из-под гусениц выброшен на полметра, значит, газ в пол. — Свежие следы? — спросил Леон, хотя уже видел ответ. — Очень. Полчаса, может, час. Они были здесь, когда мы заходили в клуб. Они переглянулись. Леон почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к погоде. — Не местные, — добавила Алекса, будто читая его мысли. — У местных нет денег на такие игрушки. И нет причин прятаться в лесу колонной. — Наёмники? — предположил Леон. — Или контрабандисты, которым заплатили за охрану маршрута. Или и те, и другие. Следы уходили в лес — ныряли между кривыми соснами и терялись в серой дымке, которая уже наползала на горизонт. Небо на юге становилось тяжелее, цвета свинца. К вечеру обещали метель — такую, после которой не остаётся ни следов, ни ориентиров, ни надежды. — Возвращаемся в деревню? — спросила Алекса, и в её голосе не было предпочтения — только вопрос тактики. — Плохая идея, — Леон покачал головой. — Если они вернутся — а они вернутся, когда поймут, что связной не пришёл на связь, — мы будем в ловушке. Деревня — это одна улица, два выхода, и оба простреливаются. Алекса посмотрела на него. Край её губ чуть дёрнулся. — Значит, идеально нам подходит. — Ты неисправима. — Это ты говоришь каждый раз, и каждый раз я права. Леон вздохнул. Ему хотелось возразить — по привычке, по принципу, просто чтобы она не думала, что командование перешло к ней. Но он посмотрел на лес, на следы снегоходов, на тяжелеющее небо. — Лес, — сказала она за него. — Там старые охотничьи домики. Я видела на карте перед вылетом. Два — к юго-западу от деревни, один — прямо по курсу, километра полтора вглубь. — Ты карту запомнила? — Он поднял бровь. — Ты хотел бы, чтобы я смотрела только на тебя, но у меня многозадачность. Алекса поправила ремень винтовки на плече. И улыбнулась — той самой полуулыбкой, от которой Леон никогда не мог понять: она его дразнит или серьёзно. Он собрался возразить. Открыл рот. Закрыл. И не стал. Потому что, чёрт возьми, она была права. И это бесило больше всего. 3. Метель началась через час. Сначала просто сильнее подул ветер — ледяной, обжигающий, выдувающий тепло из-под одежды быстрее любого мороза. Затем небо окончательно посерело, потеряло всякие оттенки, и снег полетел горизонтально — жёсткий, колючий, как мелкая дробь. Видимость упала до пяти метров. До трёх. До белой стены, в которой исчезали даже собственные руки. Карта стала бесполезной. Ориентиры исчезли. Тропа, которую они держали, растаяла под новым снегом. — Ты уверена? — крикнул Леон, перекрывая вой ветра. — Нет! — голос Алексы донёсся откуда-то слева. — Но если мы остановимся, то замёрзнем! Она шла впереди, на полшага. Раздвигала снег плечом, проваливаясь по колено. Леон видел, как ветер треплет её волосы, выбившиеся из-под капюшона. Деревня осталась позади. Преследователи — где-то там, за белой стеной. Ночь приближалась слишком быстро. Алекса оступилась. Он не видел, на что именно — камень, корень, край замёрзшей колеи. Просто сделала шаг, и что-то пошло не так. Нога ушла в сторону, она дёрнулась, восстанавливая равновесие. Лицо изменилось на секунду — брови сошлись, губы сжались сильнее обычного. Потом отпустила. Пошла дальше. Леон не спросил. Просто продолжил идти следом. Она не хромала. Сначала. Первые шаги были ровными. Потом появилась едва уловимая пауза между шагами. Потом лёгкое смещение веса на правую сторону. Она стала опираться на винтовку сильнее, чем нужно было для глубокого снега. — Алекса. — Всё нормально. Голос ровный. Слишком ровный. Леон выругался себе под нос. Отлично. Просто отлично. Он знал её год. Знал, что если она сказала «нормально», то спорить бесполезно. Она будет идти, пока не упадёт. Он шёл следом и смотрел. Десять шагов. Двадцать. Тридцать. Походка становилась жёстче. Она перестала сгибать левое колено при шаге — просто волочила ногу. Плечи напряжены. Челюсть сжата. Минута. Он дал ей минуту. Потому что не хотел этого делать. Потому что знал, что она закатит глаза и скажет что-нибудь едкое. Потому что надеялся, что она сама остановится. Она не остановилась. — Хватит, — сказал Леон. — Я могу идти. — Нет. Не можешь. Она попыталась ускориться. Отстраниться. Бесполезно — снег держал её. Леон выдохнул. Глубоко, зло, чтобы не сказать то, о чём потом пожалеет. А потом всё-таки шагнул вперёд, думая: «Чёрт с тобой». Подхватил её как-то неловко — одной рукой под лопатки, другой под колени, — она охнула от неожиданности, и они оба чуть не рухнули в сугроб. — Тяжёлая ты, — буркнул он, восстанавливая равновесие. — Отпусти, — прошипела Алекса. — Не дождёшься. Она дёрнулась, попыталась оттолкнуться от его плеча. Левая нога не слушалась — движения получились беспомощными. Это её разозлило ещё больше. — Я не мешок с костями! — Тогда не раскладывайся. Она замерла на секунду, переваривая. Потом дёрнулась снова, уже злее. — Поставь, чёрт возьми! Леон не сбавил шаг. Чуть сжал руки — не больно, но так, чтобы она поняла: вырваться не получится. — Тихо. Коротко. Без стали в голосе. Без театра. Просто факт. Алекса замерла на полуслове. Выдохнула — зло, сквозь зубы, — но спорить не стала. Откинула голову назад, уставилась в серое небо, сжала челюсть так, что желваки заходили. Он нёс её, проваливаясь в сугробы по колено. — Могла бы просто сказать, что нога болит, — бросил он, не глядя на неё. — Могла бы и не врезаться в меня. — Я не врезался. — Ты влетел как танк. — И ты просто взяла и упала. — Я не падала. — А что ты делала? — Экономно распределяла вес. — Ну конечно. Она замолчала. Потом тихо, почти не разжимая губ: — Ты мог бы и не тащить меня. Я бы дошла. — Дошла бы. Потом бы я тебя нёс. Только уже по частям. Алекса фыркнула. Но не вырывалась. Снег хлестал в лицо, ветер выл на одной ноте, и до темноты оставалось меньше получаса, когда они наткнулись на домик. Старая охотничья избушка приткнулась между двумя соснами, почти полностью занесённая снегом. Если бы не труба, торчащая из сугроба, Леон прошёл бы мимо. — Живучие, — пробормотала Алекса. — Не каркай. Он поставил её на снег у двери — она сразу оперлась на винтовку, устояла, хотя левая нога едва касалась земли. Леон принялся откапывать вход. Дверь поддалась с третьего удара плечом. Внутри было темно, холодно, пахло пылью и мёртвой тишиной. Он затащил её внутрь, захлопнул дверь и на секунду привалился к ней плечом, переводя дыхание. За доской всё ещё выло. Но уже глуше. Леон посмотрел на Алексу. Она стояла, опираясь на винтовку, и даже не пыталась скрыть, что нога болит. — Садись уже, — сказал он. — Сам сядь. Он устало дёрнул уголком рта. — Договорились.