По ту сторону сценария

4. Домик был старым, промороженным, но целым. Бревенчатые стены покрывал толстый слой инея — не снега, а именно инея, который намерзал годами, превращая дерево в нечто серое и окаменевшее. В углах висела паутина, серая от пыли, но без пауков — здесь было слишком холодно даже для них. Пол скрипел под ногами, доски прогибались, но держали. Леон толкнул дверь плечом — с третьего раза, потому что первые два дверь просто не поддавалась, примерзнув к косяку. Внутри пахло пылью, сухими травами — пучки висели под потолком, кто-то забыл их ещё прошлым сезоном, — и чем-то ещё. Леон принюхался, повёл носом. Кровь. Но старая, выдохшаяся, не опасная. Может, зверя разделывали. Может, человека. Не важно. Он быстро проверил углы, заглянул за печку, под кровать. Пусто. Только мышиный помёт и ржавая кружка на подоконнике. Печь-буржуйка стояла в углу, чёрная, с прогоревшей дверцей. Рядом — деревянная кровать с тощим тюфяком, две табуретки, шаткие, но целые. И запас дров у стены: берёзовые поленья, сухие, с потрескавшейся корой. — Сойдёт, — сказал Леон скорее себе. Алекса не ответила. Она опиралась на винтовку у порога, и даже в тусклом свете, пробивавшемся сквозь заиндевевшее окно, он видел, как побелели её костяшки на цевье. Она переносила вес на правую ногу, левая едва касалась пола. Он усадил её на единственный стул — тот жалобно скрипнул, но выдержал. Сам занялся печкой. Руки работали быстро, на автомате — столько раз уже. Щепа, бумага, спички. Огонь лизнул берёсту, побежал по тонким прутикам, потом перекинулся на поленья. Печка загудела, выдыхая первые струйки тепла. — Снимай ботинок, — сказал он, не оборачиваясь. — Я сама. — Снимай. Ботинок. У тебя полчаса, пока нога не распухла окончательно. За спиной послышалось возня — шнурки, тяжёлое дыхание, приглушённый выдох. Алекса не охала, не стонала. Только когда ботинок с глухим стуком упал на пол, Леон позволил себе обернуться. Закончил с печкой — подбросил ещё два полена, приоткрыл заслонку, — подошёл к ней, присел на корточки. Лодыжка уже начинала отекать. Там, где раньше была чёткая линия сухожилия, теперь проступала припухлость, тёплая на ощупь даже через носок. Край его посинел — верный признак того, что сосуды задето, но кость цела. Леон мысленно выдохнул. Достал из аптечки эластичный бинт — серый, казённый, пахнущий стерилизацией и сотней таких же ног. Взял её ступню в руки, осторожно, но уверенно. Алекса молчала. Только челюсть сжала до скрежета, так, что желваки заходили под кожей. Ни звука. Ни полслова. — Ты можешь хотя бы сделать вид, что тебе больно, — сказал Леон, начиная бинтовать. Широкий виток вокруг щиколотки, потом восьмёрка, чтобы зафиксировать сустав. — А ты можешь сделать вид, что не наслаждаешься возможностью мной командовать? — Голос был ровным, но он чувствовал, как дрожит её нога в его руках — не от холода. Он поднял взгляд. Встретился с её глазами — усталыми, но всё ещё с той искрой, которая не гасла даже в такой ситуации. — Не порть момент. Она чуть прищурилась. А потом улыбнулась. Не той дежурной полуулыбкой, которую носила перед чужими. Не насмешливым изгибом губ, каким дразнила его в перестрелках. Настоящей улыбкой — усталой, тёплой, почти домашней. Леон замер на секунду. Сердце сделало лишний удар там, где не должно было. Он опустил взгляд обратно на бинт. Затянул последний виток, закрепил. — Готово, — сказал он чуть хриплее, чем хотел. Печка разгорелась. Железо потрескивало, расширяясь от тепла. В домике становилось теплее — воздух больше не обжигал горло при вдохе. Снаружи метель выла на одной ноте, высоко и тоскливо, заметая окна, пряча их от мира, от преследователей, от всего, что было снаружи. — Они не найдут нас в такую погоду, — сказала Алекса. Её голос звучал устало, почти доверительно — будто она говорила не с напарником, а с кем-то, кому можно не доказывать свою правоту. — Не найдут, — согласился Леон. — Но до утра мы здесь. Сидим тихо. Без огня, если услышим моторы. — Знаю. Он закончил с бинтом, поднялся, чувствуя, как затекли колени от неудобной позы. Протянул ей флягу с водой — металл обжёг холодом даже через перчатку. Алекса сделала глоток, поморщилась: вода успела подмёрзнуть, в горле стояли крошечные льдинки. — Ложись на кровать, — кивнул Леон. — Я посторожу. — Не хочу на кровать. — Тогда сиди на стуле и мёрзни. — Я сяду у печки. На полу. Она сползла со стула, не спрашивая разрешения. Устроилась на деревянном настиле у самой печки — там, где доски уже начали прогреваться и отдавали сухим жаром. Прислонилась спиной к кровати, на которой Леон собирался сидеть. Не спрашивала. Знала, что он не ляжет. И он знал, что она знает: он не ляжет, пока она спит. — Упрямая, как старый мул, — буркнул он, садясь на кровать позади неё. — Спасибо. Тоже очень тебя люблю. Леон услышал. Но не сразу понял, что именно. Сначала слова просто долетели до ушей, а до мозга дошло секундой позже. Он замер на мгновение. Пальцы, которые уже тянулись к пистолету на поясе — проверить, перезарядить, занять руки чем-нибудь, — замерли в воздухе. Что? Он смотрел на её затылок. Волосы выбились из-под капюшона, лежали неровно на плечах. Спина чуть расслаблена, плечи опущены — домашние, почти уязвимые. Она не оборачивалась. Не ждала ответа. — Ладно, — сказал Леон. Голос прозвучал ровно — потому что он заставил его звучать ровно. — Засчитываю. Шутка. Должна была быть шутка. Алекса не ответила. Не усмехнулась. Просто осталась сидеть, глядя на огонь. И это молчание было хуже любого подтверждения. Леон почувствовал, как внутри что-то сдвинулось — какая-то пластина, которую он даже не знал. Не паника. Не страх. Что-то другое. Тёплое и липкое одновременно, как кровь, которая идёт из раны, которой не должно было быть. Она пошутила. Конечно, пошутила. Они всегда так. Она дразнит, он огрызается. Но Алекса не дразнилась. Он понял это краем сознания и тут же отбросил. Не сейчас. Не здесь. Печка разгорелась, железо потрескивало. В домике стало достаточно тепло — влага с одежды начала испаряться, оседая на стенах мелкими каплями. Леон снял куртку, повесил на спинку кровати. Потом достал пистолет. Руки работали на автомате: вытащил магазин, проверил патроны, дослал. И тут он заметил. Пальцы дрожали. Совсем чуть-чуть. Мелкая дрожь, которую не увидишь со стороны, но он чувствовал — кончиками пальцев, в суставах, где-то глубоко в запястье. Будто после перестрелки. Или после того, как слишком близко прошлась пуля. Да просто холод, — подумал он. — Не отошёл ещё. Но печка уже грела. И дрожь была не от холода. Леон замер, глядя на свои руки. На пистолет, который держал тысячу раз. Он вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, когда вставил магазин обратно. Просто сделал — и всё. Соберись. Он опустил руку с оружием на колено. Сжал ствол сильнее, чтобы унять дрожь. И испугался. Не её слов. Не того, что она сказала правду. А того, что он не знал, что с этим делать. Леон перевёл взгляд на Алексу. Она сидела у печки, спиной к нему, и даже не повернулась. Будто ничего не произошло. Будто она просто сказала «доброе утро» или «передай флягу». — Знаешь, — сказала Алекса неожиданно. Голос тихий, почти сонный. — Я часто ездила на горнолыжные курорты. В детстве. Швейцария, Австрия, Франция — отец возил, когда хотел показать, какая у него хорошая семья. Леон не ответил. Просто слушал. — Элитные трассы, шале с подогреваемыми полами, личные инструкторы. И охрана, которая ходила за мной по пятам. — И? — бросил Леон. — Однажды я сбежала. С компанией таких же придурков — детей политиков и бизнесменов, которым надоело, что за ними следят. Ушли ночью на сноубордах, без инструкторов, без связи. Думали, раз взрослые всё запрещают, значит, мы сами умнее. Огонь в печке потрескивал. Леон ждал. — Я сбилась с трассы первой. Провалилась в сугроб по шею, потеряла один борд, сидела в снегу и ждала, пока меня найдут. Нашёл он — мой телохранитель. Отследил сигнал с телефона, хотя я его и выключила. Умел такие вещи. Пауза. — Я впервые видела его злым. Не потому что я упала — потому что сбежала. В горах полно камней и трещин, а я даже аптечку не взяла. Но он не настучал отцу. Просто вытащил меня, отвёз в номер, сказал: «Ещё раз — я уволюсь сам». А потом добавил: «Но сначала научу тебя не умирать по-глупости». — Научил? — спросил Леон. — Всему, что я умею. Стрелять, читать следы, не доверять первому встречному. Заменял мне отца, пока настоящий подписывал бумаги в Вашингтоне. Леон хмыкнул. — Телохранитель. А у меня в детстве был замок на двери. И тот работал через раз. Алекса слабо усмехнулась. — У тебя был билет в один конец. У меня — золотая клетка. — И кто теперь дальше уехал? — спросил Леон. — Ещё не финишировали. Увидим. Помолчали. Метель за окном выла на одной ноте. — Зачем ты мне это рассказала? — спросил Леон. Он уже знал ответ, но хотел услышать. — Потому что ты будешь слушать этот вой всю ночь, — сказала Алекса. — А к утру сойдёшь с ума. Нужно что-то, чтобы заглушить. Леон промолчал. Работало, чёрт возьми. Печка догорала. Алекса перестала говорить. Голова стала клониться — сначала чуть-чуть, потом всё ниже. — Алекса. — Да? — Ложись нормально. — Мне и тут хорошо. Она сместилась, устраиваясь удобнее на полу. И почти бессознательно откинула голову назад и вбок. Затылок лёг ему на бедро. Потом вся тяжесть расслабленного тела переместилась, и она оказалась сидящей на полу, прислонившись к его ногам. И заснула. А когда спала — прижалась сильнее. Плечо упёрлось ему в ногу, голова скользнула почти на коленную чашечку. Свернулась, подтянув здоровую ногу к груди, и замерла. Леон замер, глядя вниз. Серьёзно? Её голова тяжело лежала у него на бедре — тёплая даже через ткань штанов. Дыхание медленное, ровное. Она действительно спала. Не притворялась, не ждала реакции. Он мог бы разбудить её. Должен был, вообще-то. Но почему-то не хотел.Намного удобнее, чем пол. Намного разумнее. Несколько секунд смотрел в стену, будто решение всё ещё обсуждалось. Потом выдохнул сквозь нос. Отлично. Теперь нельзя двигаться. Эта мысль должна была раздражать. И раздражала. Немного. Недостаточно.В этом и была проблема. Он перевёл взгляд на дверь. На печку. На часы. Всё было в порядке. Проверять второй раз не было никакой необходимости. Он всё равно проверил. Потом ещё раз. Просто чтобы занять руки. И всё равно не сдвинулся ни на сантиметр. Слишком тепло. Не от печки. Эта мысль ему не понравилась. Он чуть сильнее сжал пальцы на колене — пустом, потому что пистолет он машинально положил на тюфяк. Потом поймал себя на том, что прислушивается не к ветру, а к её дыханию. Чёрт. Он запоминал это слишком внимательно. Как её волосы щекочут ткань брюк при каждом вдохе. Как постепенно расслабляется плечо. Как жар от печки наконец прогрел промокший рукав. Как тяжело лежит её голова. Ему не стоило привыкать к такому. Он мог бы разбудить её. Сказать: «Ложись на кровать, дура». Но почему-то не хотел. Леон посмотрел на часы. До рассвета ещё пять часов. Утро наступит слишком быстро. Он закрыл глаза. Не для того, чтобы спать — чтобы перестать думать о том, почему ему так спокойно сидеть в этой промёрзшей избушке с девушкой на коленях. Печка догорала. Метель стихала. Он не двигался. Когда это успело случиться? Ответа не было. Он закрыл глаза. Не для того, чтобы спать — чтобы перестать думать. 5. Не от холода — от отсутствия тепла там, где оно было. Пустоты. Леон открыл глаза и понял, что не так, быстрее, чем успел сформулировать мысль. Её не было. Он моргнул, сбрасывая остатки сна. Сердце сделало лишний удар — не паника, так, рефлекс. Куртка аккуратно сложена рядом на кровати. Бинт на месте. Пистолет на месте. Следов борьбы нет. Ни крови, ни беспорядка. Дверь приоткрыта на палец. Леон не выдохнул с облегчением. Он просто взял пистолет, встал и через два бесшумных шага оказался у двери. Выглянул в щель. Алекса стояла в трёх метрах от крыльца. На ней был только свитер — куртка осталась в домике. Ветер стих, метель ушла, утро было серым, морозным, но безветренным. Она опиралась на здоровую ногу, вторая едва касалась земли, но стояла прямо. Смотрела в снег, не оборачиваясь. Леон толкнул дверь. Вышел. Ступенька под ногой хрустнула — он специально не стал ступать тихо. Пусть знает, что он здесь. — Ты издеваешься? Алекса не вздрогнула. — Доброе утро. — Ты могла хотя бы разбудить меня. Алекса не обернулась, всё так же глядя в землю. — Ты спал. — Именно! — голос стал резче, чем он хотел. — Поэтому ты тем более не должна была выходить одна. Он подошёл ближе, держа пистолет стволом вниз — палец на предохранителе, но близко к спусковой скобе. За её спиной он быстро окинул взглядом лес: тихо, ни движения, только серый снег и чёрные стволы. — Я вышла на две минуты. — С травмированной ногой. В лес. Одна. — И всё равно вернулась быстрее, чем ты проснулся. Леон сделал шаг вперёд, готовый выдать лекцию о тактике и здравом смысле. Но увидел выражение её лица — не насмешливое, а серьёзное. Она кивнула на снег перед крыльцом. — Смотри. Он опустил взгляд. Следы. Не их. Отпечатки ботинок врезались в снег — чёткие, глубокие, с резкими краями. Никакой позёмки их не припорошила, никакой ветер не сгладил. Снегопад закончился несколько часов назад, и с тех пор здесь ничего не менялось. Ни падающих снежинок, ни движущегося воздуха — только утренняя тишина и эти следы, такие же неподвижные, как лес вокруг. Несколько пар. Леон насчитал сразу три разных протектора. Один — знакомый рисунок армейских ботинок «Маршал», широкий шаг, глубокая канавка посередине. Второй — мельче, с квадратными блоками, похож на гражданские зимние берцы, но тяжелее. Третий — нечёткий, будто человек наступал на пятку, волочил ногу. Или специально смазывал след. Леон присел на корточки, коснулся пальцем края самого чёткого отпечатка. Снег под пальцем не продавился — он был плотным, спрессованным весом тела. Но не замёрзшим в ледяную корку. Значит, прошли недавно. Очень недавно. Он провёл рукой над поверхностью — никакой снежной пыли внутри следа. Ветер не успел занести. Утром. Мысль пришла холоднее любого мороза. Он поднял голову, проследил цепочку. Следы шли с северной стороны леса — выныривали из-за сосен, тянулись к домику ровной цепочкой, без пауз, без колебаний. Эти люди знали, куда шли. Не блуждали, не искали укрытие. Подошли к домику. Леон увидел, как они веером разошлись у стены — один пошёл к двери, двое других — к единственному окну. Там следы спутались, налезли друг на друга. Кто-то стоял на месте дольше остальных — каблук втоптан глубже, пятка провернулась. Заглядывали внутрь. Он выругался сквозь зубы, но без звука. Следы уходили обратно в лес. Не бегом — спокойным шагом. Не заметали за собой, даже не торопились. Уверенные в себе. Или знающие, что вернутся. Леон поднялся, отряхнул колени. Провёл тыльной стороной перчатки по лбу — не вытирая пот, его не было, просто жест. — Чёрт, — выдохнул он. — Именно это я и собиралась тебе сказать, — Алекса скрестила руки на груди, чтобы не дрожать от холода. — Они нас нашли. Вопрос — когда вернутся. Леон выпрямился. Быстро оглядел лес — тихо, ни звука, ни движения. Слишком тихо. — Сколько у нас времени? Алекса посмотрела на небо, потом на лес. —Думаю совсем немного. Они вернулись в домик. Леон задвинул засов — бесполезная железка, но лучше, чем ничего. Прошёлся по комнате, проверяя окна. Два. Одно на север — лес и темнота. Второе на юг, в сторону тропы. Леон подхватил стол, единственный тяжёлый предмет, и придвинул к южному окну — вплотную, чтобы не открыть, даже если выбьют стекло. — Если придут, — начал он, не оборачиваясь. — Если они придут днём, мы уходим через чердак, — сказала Алекса. Голос ровный, без вызова. Она стояла у стены, опираясь на винтовку, и смотрела на люк в сенях — единственный путь наверх. — Я уже проверила. Петли смазаны, открывается без звука. Леон коротко кивнул. Хорошо. Не пришлось отдавать приказ — она уже сделала. — С твоей ногой? — Справимся. Он посмотрел на неё. Алекса не отвела взгляд. Не улыбнулась. Просто ждала следующей команды. Леон хотел сказать что-то ещё — оценить дистанцию до леса, прикинуть, сколько у них будет времени, чтобы добежать до деревьев. Но в этот момент снаружи хрустнул снег. Они замерли одновременно. Леон поднял раскрытую ладонь — стой. Алекса замерла, даже дыхание приглушила. Хруст повторился. Ближе. Один шаг, второй. Леон показал пальцами: двое. Алекса кивнула. Огонь в печке погасили на рассвете — ни дыма, ни света. Домик выглядел пустым. Третий хруст — у крыльца. Леон указал на сени. Алекса двинулась первой — бесшумно, скользя вдоль стены, винтовка на груди. Лева нога ставилась чуть осторожнее, но без заминки. Она не хромала. Она просто чуть дольше держала вес на правой — и всё. Никто бы не заметил, если бы не знал. Леон прикрывал её, пятясь, ствол на входную дверь. Люк в потолке сеней она открыла одним движением — без скрипа. Смазала, умница. Отступила в сторону, освобождая проход. — Давай, — шепнула Алекса. Леон не стал спорить. Подтянулся, влез на чердак — быстро, бесшумно, сразу развернулся на коленях, протягивая руку вниз. И в этот момент дверь домика взорвалась. Не от удара — от выстрела. Крупный калибр, замок разлетелся щепками вместе с куском косяка. Дверь распахнулась, в сени ворвались голоса — чужая речь, топот. — Давай! — крикнул Леон, хватая Алексу за ворот куртки. Рывок — она подлетела вверх, вцепилась в край люка, подтянулась на руках. Леон затащил её на чердак, даже не почувствовав веса — адреналин сделал своё дело. Внизу заорали громче. Леон захлопнул люк, навалился плечом, прижимая. — Закрепи! — бросил он. Алекса уже скользнула к щеколде — нашла старый гвоздь, засунула в проушину. Времени — секунда. Снизу кто-то попробовал открыть люк — дёрнул, не поддался. — Уходим! — Леон поднялся, толкая Алексу к выходу на крышу. Старый вентиляционный лаз, прикрытый фанерой. Алекса откинула его — быстро, без паники. Выбралась первой. Снег ударил в лицо. Утро было серым, ветер стих, но мороз пробирал до костей. Леон вылез следом, огляделся: крыша пологая, карниз узкий, под ним — сугроб в полтора метра глубиной. Деревья в десяти шагах. — Прыгай, — скомандовал он. — Я за тобой. Алекса не спорила. Прыгнула — неуклюже, прижимая винтовку к груди, рухнула в снег спиной, зашипела сквозь зубы. Нога. Леон спрыгнул следом, приземлился рядом, подхватил её за плечо — не нести, тащить, пока она сама не встанет. — Бежим, — сказал он, и они побежали. Леон не услышал ни стона, ни сбитого дыхания. Она не опиралась на него, не хромала — просто шла рядом, и только когда он бросил взгляд в сторону, заметил, как она чуть сильнее сжимает челюсть на каждом шагу. Шагов через двадцать — сугроб, провалились по пояс. Через сорок — упала на колено, встала сама, не дожидаясь его руки. Леон не оглядывался. Слышал выстрелы за спиной — по крыше, по стенам, наугад. Преследователи не видели их, стреляли вслепую, но приближались. Лес принял их стволами, как щитом. Сосны, снег, тишина. Бежать стало труднее — глубоко, ноги вязнут, но преследователи отстали. Или затаились. Леон остановился только через сотню метров, привалившись спиной к дереву. Алекса рядом — согнулась, упёрлась руками в колени, тяжело дышит. Лицо белое, не от холода — от боли. Но не жалуется. Не смотрит на него с вопросом «что дальше?». Просто ждёт. — Снег заметёт следы, — сказал Леон, прислушиваясь к лесу. — Через час. Держим курс на юг. К точке. Она кивнула. Выпрямилась. Подтянула лямку винтовки на плече. — Пошли, — сказал Леон. Она пошла рядом. Не сзади, не впереди — сбоку, на полшага. Леон выбирал направление, она держалась. Без разговоров 6. Они уходили на юго-восток, петляя между соснами. Снег здесь был глубже, чем в лесу у домика — выше колена, рыхлый, как мука, и такой же неподатливый. Каждый шаг отнимал силы: нога проваливалась, засасывала берцы, норовила подвернуть щиколотку. Леон уже перестал считать, сколько раз он выдёргивал конечность из сугроба. После десятого счёт потерял смысл. Метель, начавшаяся через полчаса после побега с крыши, теперь работала на них. Снег падал не просто вертикально — он летел горизонтально, хлестал по лицам, забивался за воротники, лепил глаза. Но главное — он засыпал следы. За их спинами уже не было чёткой цепочки отпечатков. Только белая каша, где даже опытный следопыт потерял бы направление. Воздух обжигал лёгкие. Леон дышал ртом — носом было невозможно, слипалось моментально — и чувствовал, как влага на губах тут же превращается в тонкую ледяную корку. Снаряжение отяжелело: куртка, штаны, разгрузка — всё пропиталось снегом, намокло, задубело на морозе. Перчатки промокли насквозь, пальцы потеряли чувствительность. Алекса шла за ним. Он слышал её дыхание — хриплое, рваное, но ровное. Иногда она спотыкалась, чертыхалась сквозь зубы, но сразу выравнивалась. Сзади, где-то в белой мгле, гудели моторы. Не близко — Леон прикинул километра два-три. Но не отставали. Сначала он думал, что они потеряли преследователей, когда свернули в чащу. Не потеряли. Те шли по следу, как гончие — медленно, но верно. Леон услышал их первым. Низкий гул снегоходов, где-то слева. Он поднял кулак — стоп. Алекса замерла, даже дыхание приглушила. — Две машины, — прошептал он. — Обходят с запада. — Третья справа, — добавила она, повернув голову. — Я слышу. У них не было времени выбирать идеальную позицию. Только то, что давал лес: стволы, снежные надувы, редкие валуны. — Занимай высоту, — кивнул Леон на пригорок слева, где корни поваленного дерева создавали укрытие. — Я отвлекаю. Алекса не спорила. Метнулась к пригорку, пригибаясь. Леон видел, как она ставит левую ногу — чуть осторожнее, но без заминки. Боль не мешала двигаться. Он сам двинулся к плотной группе молодых сосен. Встал за ствол, передёрнул затвор. Дыхание сбилось — не от страха, от усталости. Первый снегоход вылетел из-за поворота через двадцать секунд. Водитель в тёмной маске, за ним — второй с автоматом. Шли быстро, надеясь на скорость и шум. Леон выждал, пока поравняются. Выстрел — очередью, не на поражение, по двигателю. Снегоход дёрнулся, закрутился, водитель кубарем полетел в снег. Пассажир спрыгнул на ходу, укрылся за машиной, открыл огонь. Справа взревел второй снегоход. Алекса встретила его двумя выстрелами — сухими, точными. Первый — в водителя. Второй — в двигатель. Машина завалилась набок. — Чисто! — крикнула она. — Третий! — Леон увидел тень между деревьями, метрах в пятидесяти. Третий снегоход не пошёл в лоб — водитель спешился, залёг за стволом, поливая из автомата в сторону Алексиной позиции. Пули взрывали снег в метре от неё. Алекса вжалась, перекатилась, сменила позицию. Леон прицелился, поймал вспышку выстрела, нажал на спуск. Тело осело за стволом. Тишина. Только шипение разбитых двигателей. — Ещё? — спросила Алекса, не высовываясь. — Не слышу. Но четвёртый был. Видели его. — Может, ушёл за подмогой. — Или ждёт. Леон пересёк расстояние до её позиции короткими перебежками. Алекса сидела на корточках, перезаряжая винтовку. Лицо спокойное, но пальцы чуть дрожали. Не от холода — от адреналина, который кончался. — Сколько патронов? — спросил он. — Два магазина. У тебя? — Полтора. Дрянь. Он выглянул из-за укрытия. Лес молчал. Снег валил всё гуще. — Валим. Деревня в полукилометре к северу. — Мы возвращаемся туда? — без спора, просто уточняя. — Обойдём по краю. Там старая дорога к точке эвакуации. Если они ждут нас на прямой, пойдём другим путём. Она кивнула. Поднялась, отряхнула колени — снег прилип к тактильным накладкам, не отходил, пришлось сбивать ладонью. Леон ждал, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не застыть. Ветер стих, но мороз стал злее — тот самый сухой, колючий мороз, который пробирает даже сквозь мембрану. До деревни добрались за сорок минут. Сорок минут, которые растянулись в час, потому что каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Шли краем леса, держась в тени сосен. Полог леса здесь был гуще — ветви переплетались над головой, задерживая снег, создавая подобие тоннеля. В этом тоннеле было темно, тихо и слишком спокойно. Леон то и дело останавливался, прислушивался. Ни моторов, ни выстрелов, ни голосов. Только его дыхание, её дыхание и редкий треск сучьев под ботинками. Метель, которая ещё час назад хлестала в лицо, теперь усиливалась. Но здесь, под кронами, она не доставала. Снег падал сверху редкими хлопьями, пробиваясь сквозь лапник, и ложился на плечи, на капюшоны, на стволы винтовок. Леон сбивал его каждые несколько минут — и через минуту налёт появлялся снова. Ноги гудели. Берцы промокли ещё на крыше, и теперь каждый шаг отдавался противным чавканьем. Пальцы потеряли чувствительность ещё полчаса назад. Леон уже не пытался их шевелить — только сжимал и разжимал кулаки в перчатках, чтобы не дать одеревенеть окончательно. Лес поредел, когда они вышли к восточному краю деревни. Сосны расступились, показались огороды, покосившиеся заборы, тёмные прямоугольники бань. Тропа вильнула вправо, обходя деревню по дуге. Алекса первая заметила неладное. Остановилась так резко, что Леон едва не врезался в неё. — Смотри, — она кивнула вперёд. Площадь перед старым клубом. Та самая, где вчера были окурки и кровь. Теперь там висело тело. Самодельный столб, верёвка на шее, руки связаны за спиной. Лицо синюшное, распухшее. Связной — Леон узнал его по куртке и ботинкам. Вчера он был жив. Сегодня — нет. — Выставили напоказ, — сказала Алекса. Голос не дрогнул, но он услышал, как она сглотнула. — Приманка. Они смотрели молча. Леон перевёл взгляд на крыши, на окна. Никого. Только снег. — Его убили не здесь, — сказал он тихо. — Привезли уже мёртвым. Снег вокруг свежий, ни крови, ни борьбы. — Им не нужен был живой. — Знаю. Леон выругался сквозь зубы, отвернулся. — Всё. Валим к «Берёзе». Если успеем до темноты, вертолёт заберёт нас. А это дерьмо пусть разбираются другие. Алекса ничего не ответила. Она стояла неподвижно ещё секунду — может, две. Леон видел её профиль: скулы заострились, губы сжаты в тонкую линию. Взгляд не отрывался от висящего тела. Не страх, не отвращение. Что-то другое. Твёрдое. Злое. Потом она медленно выдохнула — пар облачком ушёл в морозный воздух — и отвернулась. Не резко, не брезгливо. Просто перевела взгляд на лес, на тропу, по которой им предстояло идти. Она пошла за ним, ступая след в след. Но перед тем как скрыться за поворотом тропы, бросила последний взгляд назад — на площадь, на столб, на то, что от него осталось. Короткий взгляд. Леон его заметил, потому что смотрел на неё. В её лице не было жалости. Только холодный расчёт и что-то ещё, что он не смог прочитать. Она запомнила. Молча. 7. Они шли уже час, когда начались настоящие проблемы. Не преследователи — те отстали или затаились. Погода. Метель, которая сначала помогала, превратилась в стену. Ветер дул в лицо, снег лез в глаза, забивался под капюшон, таял на воротнике и тут же замерзал. Видимость упала до нуля — только белая пелена и стволы сосен, выныривающие из ниоткуда в двух шагах. — «Берёза» должна быть здесь! — крикнул Леон, сверяясь с компасом. — По карте — поляна в пятистах метрах к северо-западу. — А по факту? — спросила Алекса, щурясь от снега. — По факту — ничего не вижу. Он вытащил рацию, включил на полную мощность. — Гнездо, приём! Гнездо! Мы на точке «Берёза», запрашиваем подтверждение. Шипение. Только шипение. — Гнездо! Ничего. — Чёрт! Он убрал рацию, огляделся. Алекса стояла рядом, опираясь на винтовку, тяжело дыша. Она не жаловалась, но он видел — она выдохлась. Мокрая, замёрзшая, нога болит, а лицо — просто маска усталости, которую она держит усилием воли. — Может, глушилка, — сказала она. — Они могли поставить свою, чтобы никто не вызывал подмогу. — Или погода просто жрёт сигнал. Леон сделал несколько шагов вперёд, вглядываясь в серую муть. Никакой поляны. Только лес, снег и никаких ориентиров. В этот момент в рации щёлкнуло. Шипение, потом голос. Женский. — ...Кеннеди! Вы... слышите? ..аем помехи... — Гнездо! — Леон почти крикнул в рацию. — Слышу вас с трудом! Мы на точке «Берёза», но не видим поляны! Вертолёт? — ...толёта не будет... Погода... новая точка... передаю координаты... — Чёрт, не слышу! Повторите! Помехи усилились. Затем сквозь треск пробилось: — ...западный склон... старая дорога... к перевалу... там сможет сесть... только до темноты... — Понял! — Леон не понял половины, но ухватился за главное: вертолёт не прилетит сюда, надо идти к перевалу. — «Западный склон», «старая дорога»! Это в трёх километрах отсюда! Он повернулся к Алексе. Она смотрела на него с выражением, которое он видел у людей на грани: не паника, нет — просто пустота. Усталость, когда уже всё равно. — Ещё три километра, — сказал он. — По такой погоде — час, может, полтора. — Идём, — сказала Алекса. Просто идём. Снег валил стеной. Ноги проваливались в сугробы, каждый шаг отнимал силы. Леон шёл первым, протаптывая тропу, Алекса — за ним, ступая след в след. Молча. Ни сил, ни слов на разговоры. Через полчаса она начала отставать. Леон заметил, когда расстояние между ними выросло до трёх шагов. Он остановился, подождал. — Давай руку, — сказал он. — Сама. — Алекса. — Я сказала — сама. Она догнала, поравнялась с ним, пошла рядом. Но он видел: каждое движение даётся ей тяжело. Не потому, что нога — с этим она справлялась. Просто усталость. Холод. Влажность, которая пробирает до костей и не отпускает. Они вышли к старой дороге, когда уже начало темнеть. Не закат — просто небо стало серым, почти чёрным, и снег пошёл реже. — Вот она, — сказал Леон, показывая на едва различимую колею, уходящую вверх по склону. — Красивое местечко, чтобы умереть, — пробормотала Алекса. Он не понял — шутит она или серьёзно. — Не дождёшься. Он снова вызвал рацию. На этот раз связь была чуть лучше. — Гнездо? Мы на старой дороге. Что дальше? — ...верху... через полкилометра... площадка... вертолёт через час... если продержитесь... — Продержимся. Он убрал рацию. Посмотрел на Алексу. Она стояла, глядя в пустоту, и вдруг — очень тихо, почти беззвучно — сказала: — Я так устала. Не жалоба. Просто факт. Как «идёт снег» или «темнеет». Леон не нашёлся что ответить. Слова застряли где-то в горле — то ли от холода, то ли от чего-то, что он не хотел в себе признавать. Он просто взял её за руку. Не романтично, не нежно. Через перчатки — холодные, мокрые, насквозь промокшие. Сжал её пальцы в своей ладони, чувствуя, как она отвечает — не силой, но присутствием. И потянул вверх по дороге. Алекса не отдёрнула руку. Не сказала «я сама». Не усмехнулась. Просто позволила вести себя. Они шли. Молча. Вдвоём. Снег всё падал и падал — крупный, липкий, он оседал на плечах, на капюшонах, на стволах винтовок, пригибал ветки сосен к земле. Каждый шаг давался тяжелее — ноги вязли в сугробах, берцы чавкали, куртки задубели от намёрзшей корки. Леон не отпускал её руку. И она не пыталась высвободиться. Вертолёт они услышали, когда до площадки оставалось метров двести. Низкий гул винтов, пробивающийся сквозь вой ветра. — Идут, — сказал Леон. — Услышала, — ответила Алекса. Она уже не пыталась скрывать, что еле стоит. Площадка оказалась просто более пологим участком склона, где снег не наметало так сильно. Вертолёт садился долго, вслепую, пилот буквально ощупывал землю лыжами. Когда дверь открылась, оттуда высунулся бортмеханик, закричал что-то неразборчивое. Леон подтолкнул Алексу вперёд. Она шагнула к вертолёту, споткнулась в сугробе, но удержалась. Забралась внутрь, плюхнулась на ближайшее сиденье, откинула голову на спинку. Леон залез следом, захлопнул дверь. Вертолёт оторвался от земли, резко пошёл вверх, пробивая снежную завесу. Алекса сидела с закрытыми глазами, не двигаясь. Леон посмотрел на неё, потом на бортмеханика, который протягивал ему термос с кофе. — Миссия? — крикнул бортмеханик. — Провалена, — ответил Леон. Бортмеханик ничего не сказал. Только кивнул. Леон открутил крышку термоса, протянул Алексе. Она взяла, не открывая глаз. Сделала глоток. Потом ещё. — Леон, — сказала она тихо, почти не разжимая губ. —Что? — В следующий раз ты поедешь один. Он не ответил. Но на губах у него появилось что-то похожее на улыбку. Усталую, горькую, но всё-таки улыбку. Вертолёт нёс их прочь от белой тишины, которая почти не отпустила их на этот раз.