По ту сторону сценария

Леон проснулся не от будильника. От боли. Бок ныл тупо и глубоко — вчерашний шов снова разошёлся. Футболка липла к коже. Он приподнялся на локте, посмотрел на тёмное пятно и пару секунд просто решал, насколько ему не всё равно.Оказалось — недостаточно. На полу валялась пустая бутылка. На столе — пистолет, рядом три гильзы. Он не помнил, когда разряжал магазин. Может, ночью. Может, три дня назад. Телефон на кухне мигал. 03:12 — сообщение от Ханниган с пометкой «срочно». Леон провёл ладонью по лицу. Три часа сна. Отличный результат. Почти личный рекорд. Он заставил себя встать. Не включая света, прошлёпал босыми ногами в ванную. Включил воду — громко, чтобы заглушить тишину квартиры. В зеркало смотреть не хотелось, но он всё равно взглянул. Щетина — четыре дня, не меньше. Глаза красные, под левым глазом синяк — откуда? Не помнил. На скуле ещё один, старый, желтоватый. Плечо саднило — там тоже была рана, которую он не перевязывал уже двое суток. — Красавец, — бросил он отражению. Но потом выдохнул и полез в душ. Пустил обжигающе горячую воду — пусть разбудит. Стоял под струёй, пока кожа не покраснела. Смыл с себя запах перегара, старого пота и той лёгкой гнили, которая поселяется в углах, когда перестаёшь замечать собственную жизнь. Побрился. Тщательно, даже болезненно — трясущиеся руки с первого раза прорезали пару порезов на подбородке. Кровь смешалась с остатками пены, потекла в раковину. Леон приложил бумажное полотенце, подождал, пока перестанет. Перевязал бок заново. Достал чистый бинт, антисептик — старые раны пахли уже не очень, пришлось промыть, пошипеть сквозь зубы, но не сорваться. Замотал плотно, почти по-армейски. Потом натянул свежую футболку — не совсем чистую, но хотя бы без пятен крови. Чистые джинсы. Ремень. Ботинки зашнуровал туже обычного. Он выглядел паршиво — синяки под глазами всё равно выдавали, — но хотя бы перестал походить на ожившее чучело. Алекса когда-то говорила, что он похож на человека только после душа. «До этого ты — зомби-версия, после — просто невыспавшийся зомби». Она умела подколоть с улыбкой, от которой почему-то не хотелось огрызаться. Леон мотнул головой, отгоняя воспоминание. Кофе пить не стал. Есть — тем более. Желудок привык к молчанию. Телефон прочитал на ходу, пока натягивал куртку: «Утечка в лаборатории на окраине. Образец C-19. Эвакуация одного гражданского — ключевого свидетеля. Вылет через час. Координаты в ангаре 7.» Рутина. Маленькая операция. Опасная, но короткая. Идеально. Он взял куртку с вешалки и замер. Взгляд упал на чужую толстовку, висевшую рядом. Серая, мягкая, с длинными рукавами — в таких обычно прячут ладони, когда зябко или когда хочется стать чуть меньше, незаметнее. Он так и не выбросил её. Она висела здесь четыре месяца — молчаливый памятник тому, что Алекса когда-то жила в этом пространстве. Втискивала свои вещи в его шкаф, оставляла кружки на его столе, дышала его воздухом. В последний раз она была в этой толстовке. Собиралась быстро, натянула её поверх футболки, сказала: «Я позвоню» Не позвонила. Она забрала себя — всю, целиком, без остатка. А толстовку забыла. Или не забыла. Может, оставила специально. Тонкий намёк, который можно трактовать как угодно: «я вернусь» или «помни меня». Леон провёл пальцами по мягкой ткани — машинально, почти неосознанно. Серая кофта хранила чужой запах. Уже слабый, выветрившийся, но всё ещё узнаваемый. Что-то ванильное, с горчинкой — такой Алекса и была. Он резко отдёрнул руку. Сжал челюсть так, что заныли зубы. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло в прихожей. На лестничной клетке он на секунду замер, прижимая ладонь к груди — там, где под курткой колотилось сердце. Оно стучало слишком громко для человека, который должен быть мёртвым внутри. — Чёрт, — выдохнул он в пустоту. И пошёл вниз по ступеням, не оборачиваясь. В ангаре пахло керосином и холодным металлом. Леон подошёл к вертолёту, где уже суетился техперсонал. Наушник пиликнул — вызов. — Кеннеди, ты на месте? — голос Ханниган в динамике звучал сухо, по-деловому. — Только что пришёл. Докладываю — я красив, бодр и полон энтузиазма. — Ты выглядишь как дерьмо, Леон. Детектор лжи тут не нужен. — Комплимент принимаю. У тебя для меня что-то ещё, кроме оскорблений? Пауза. Он почти видел, как она закатывает глаза. — Лаборатория «Нексус» на северной окраине. Третьего дня пропала связь. Вчера дроны зафиксировали движение — предположительно, заражённые. Образец C-19 — экспериментальный вирус, нестабильный, воздушно-капельный путь передачи. Зона оцеплена. Твоя задача: проникнуть, найти доктора Элис Ланж — она единственная, кто работала с образцом, — и вытащить её. Желательно живую. — Желательно, — повторил Леон. — Что с остальным персоналом? — Молчат. — То есть мертвы. Ханниган не ответила. — С тобой пойдёт напарник, — продолжила она. — Норрис. Молодой, но способный. Не смей его подставлять. — Я обычно подставляю только себя. Это моя привилегия. — Кеннеди, я серьёзно. — Я тоже. Эвакуировать учёную, не дать образцу утечь, вернуться до завтрака. Всё, что нужно? — Почти. Норрис уже там, познакомитесь. И, Леон… — М? — Береги себя. Ты мне нужен живым. Табельное оружие дороже. Она отключилась первой. Леон усмехнулся и поправил разгрузку. Рядом возник парень — лет двадцать пять, чистое лицо, ясные глаза, слишком много нервной энергии. Застёгивал бронежилет на ходу. — Агент Кеннеди? Я Норрис. Рад познакомиться. — Ещё не понял, рад или нет. Норрис сбился, но быстро нашёлся: — Я слышал о ваших операциях. Вы легенда. — Легенды обычно мертвы. Так что я плохая легенда. Парень неуверенно улыбнулся и протянул щиток связи. — Общая настройка. Держитесь рядом, ладно? Леон взял щиток, закрепил на ухе. — Буду держаться, пока ты не начнёшь меня бесить. Тогда пеняй на себя. — Э… хорошо. Перед посадкой в вертолёт Норрис спросил: — А правда, что вы в одиночку вытащили заложников из Африки? — Правда. И ещё правда, что после этого я три дня не мог вставать с унитаза — отравился местной водой. Так что, если хочешь быть похожим на меня, пей только бутилированное. Норрис решил больше не задавать вопросов. Вертолёт трясло. Старая модель, но Леон любил её за то, что она никогда не подводила. Норрис что-то говорил про план, про отход, про «не геройствуйте, агент Кеннеди». Леон кивал в нужных местах и не слушал. Проверял оружие — два пистолета, один с глушителем, запасные магазины, нож в берце. Потом зачем-то открыл боковой карман куртки. И замер. Пальцы нащупали что-то пластиковое. Маленькое, с зубчиками. Леон вытащил крабик для волос. Тёмный, матовый, с одним чуть надломленным зубцом. Несколько секунд он просто смотрел на него, будто не сразу понял, что держит. Алекса вечно собирала волосы такими наспех — одной рукой, почти не глядя, закалывала их наверх, когда работала, готовила или просто начинала раздражаться, что пряди лезут в лицо. А потом также резко снимала. Волосы рассыпались по плечам, и она с облегчением выдыхала, будто освободилась от чего-то физически. Наверное, в один из таких вечеров она машинально сунула крабик в карман его куртки. И забыла. Или не забыла. Леон сжал маленький пластик в ладони так сильно, что острый край впился в кожу. Перед глазами на секунду всплыло слишком многое сразу.Тёплый свет кухни. Два часа ночи. Алекса сидит на столешнице в его растянутой футболке, босая, с кружкой остывшего чая в руках. Он только вернулся с операции. В крови, грязи и чужом дерьме. Раздражённый. Уставший. На грани. Любой другой человек либо засыпал бы, либо начал задавать вопросы. Алекса только подняла на него взгляд и сказала: — Ну и кто тебя сегодня выбесил? Будто точно знала: сначала ему нужно выговориться, а не притворяться, что всё нормально. Он тогда стянул футболку — грязную, в пятнах, — кинул её в сторону. Потом снял штаны, добавил к той же куче. Алекса притворно закатила глаза: — Опять стирка? Леон, у нас дома скоро образуется отдельная экосистема. — Не ной, — буркнул он, натягивая домашние штаны. Футболку надевать не стал — так и ходил по квартире голый по пояс, злой и уставший. Нашёл на кухне бутылку воды, сделал глоток, потом сел напротив неё и начал рассказывать. Сорок минут. Бессвязную хрень про проваленную координацию, идиотов в штабе, почти сорванную операцию, про напарника, который замер перед дверью, потому что «ему было страшно». Про то, как он сам едва не вскрыл эту дверь ногой, потому что внутри могли быть люди. Алекса слушала. Просто слушала. Не перебивала. Не давала советов, не говорила «должно быть, тебе тяжело». Иногда кивала, иногда хмурилась — в нужных местах, — а в конце спросила: — Ты поел? — Нет. — Я так и знала. Она слезла со столешницы, босиком прошлёпала к холодильнику и начала доставать яйца, хлеб, помидоры. Леон смотрел на неё и думал: «Как так вышло, что этот человек понимает меня лучше, чем я сам?» Он не сказал этого вслух. Просто встал, подошёл сзади, обнял за талию и уткнулся лицом в её волосы. Она пахла чем-то простым — шампунем и ванилью. И от этого запаха всё внутри переставало болеть. — Отстань, я готовлю, — беззлобно сказала Алекса. — Не отстану. — Дурак. — Твоя правда. Они поели в три часа ночи. Он — яичницу с помидорами, она — тост с маслом. А потом Леон уснул впервые за несколько дней без снов. И именно этого человека он умудрился потерять. Сам. По собственной тупости. — Агент Кеннеди? — голос Норрина выдернул его из прошлого. — Выходим через три минуты. Леон резко выдохнул. Сунул крабик обратно в карман, застегнул молнию. Пальцы дрожали — от злости на себя или от того, что воспоминание выжгло изнутри кусок, который он старательно прятал. — Всё в силе. Идём по моему сигналу. — Там может быть заражённый сектор, нам бы подождать подкрепление… — Ждать некогда. Он встал, поправил разгрузку и шагнул к распахнутой двери. Холодный ветер ударил в лицо. Город внизу был серым, мутным — утро не спешило просыпаться. Леон спрыгнул первым, даже не проверив, идёт ли за ним Норрис. Коридоры пахли кровью — не свежей, а той, что уже начала сворачиваться, превращаясь в липкую ржавую корку. К запаху железа примешивалось что-то сладковато-приторное — то ли дешёвый дезинфектант, то ли начавшееся разложение, которое забивалось в поры бетона и не выветривалось годами. В воздухе висела сырость подвалов, плесень, старая пыль и что-то ещё — химическое, едкое, от чего першило в горле. Аварийная вентиляция гудела на низкой частоте, прогоняя по коридорам затхлый, тяжёлый воздух, но не освежая, а лишь перемешивая все эти запахи в один — тошнотворный, липкий, почти осязаемый. Где-то капала вода — монотонно, как отсчёт времени до того, как станет только хуже. Леон шёл быстро, не оглядываясь. Норрис семенил следом, стволом водил из стороны в сторону. Каждый шаг отдавался тупой болью в боку — свежий шов тянуло, но он привык не обращать внимания. Главное — не разойтись снова. — Тут тихо… слишком тихо, — прошептал напарник. — Это плохо, — бросил Леон. — Мёртвые не шумят. На запястье висел браслет-монитор — стандартная армейская модель: пульс, давление, уровень радиации и, самое важное сейчас, биоиндикатор заражения C-19. Экран мигнул зелёным — пока чисто. Но датчик движения тут же запищал жёлтым. Леон махнул рукой, сбрасывая ложную тревогу. На первом этаже они нашли двух охранников. Точнее, то, что от них осталось. Тела были разорваны — не аккуратно, а с какой-то животной яростью. Кровь на стенах, следы когтей на бетоне, внутренности вывалились на пол. Запах стоял такой, что у Норриса перехватило дыхание. — Что это могло быть? — голос парня дрогнул. — Не стой. Иди за мной. Леон перешагнул через лужу, стараясь не наступить в неё. Под подошвой хрустнуло что-то, напоминающее осколки костей. Он не смотрел вниз. Смотрел только вперёд, в тёмный проём коридора. Они свернули в боковое ответвление. Здесь было темнее. Где-то за стеной возилось что-то живое — или то, что им было раньше. Леон не сбавил шаг. Пальцы сжали рукоять пистолета крепче. Сердце билось ровно. Слишком ровно — браслет показывал 58 ударов. Для человека, который идёт в зону заражения, это слишком мало. Но Леон знал: так работает его тело. Оно перестало волноваться. Перестало бояться. Просто выполняло функцию. Вот за что он любил эту работу. Впервые за несколько дней в голове не было слышно её голоса. Никаких «Леон, пожалуйста». Никаких всхлипов в трубку. Никаких «нам нужно поговорить», от которых тошнило сильнее, чем от вида трупов. Только цель. Дистанция. Выстрел. — Агент Кеннеди, я слышу что-то слева, — прошептал Норрис. — Не отвлекайся. Они свернули в лабораторный блок. Стеклянные стены разбиты, оборудование разворочено, на полу — лужи тёмной, почти чёрной жидкости. Монитор на запястье запищал часто и зло: уровень биологической опасности зашкаливал. — С-19, — выдохнул Норрис. — Да, умный вывод. Похлопаем себе позже. Леон подошёл к двери в дальний конец зала. Дёрнул — закрыто. Взломал замок одним выстрелом. Грохот эхом прокатился по коридору, и где-то в ответ раздалось шипение. Там, внизу. За дверью оказалась лестница. Вниз. Тянуло сыростью, формалином и чем-то сладковатым — тем самым запахом начинающегося разложения, который Леон научился распознавать ещё с Раккун-Сити. — Подвал? — Там держали образцы, — ответил Леон. — Значит, идём туда, где это всё началось. Отлично. Он ступил на первую ступеньку. Бок кольнуло так сильно, что пришлось задержать дыхание на секунду. Бинт под футболкой снова намокал. Но он продолжал спускаться, считая про себя ступени. Шесть. Двенадцать. Восемнадцать. На двадцатой ступеньке он понял, что оставил бы здесь пару капель крови, если бы не чёрные ботинки. На втором пролёте из темноты выпрыгнула тварь. Быстро. Злая. Слишком много зубов и слишком мало человеческого. Кожа серо-синяя, глаза мутные — уже не живые. Леон выстрелил первым — дважды в голову. Тварь рухнула на бетон, дёрнулась и затихла. На стене остался кровавый веер. Норрис что-то сказал справа, но слова прошли мимо. Память ударила неожиданно — не сексом, не поцелуями, а чем-то более страшным. Три часа дня. Торговый центр. Алекса таскает Леона по магазинам, перемеривает платья, ничего не покупает. Потом вытаскивает с вешалки простую тёмно-зелёную футболку: «Примерь». Он надевает — сидит идеально. «Снимай, берём», — командует она и расплачивается сама: «Подарок. А то ходишь как бомж». Леон огрызается про «механик-стайл», но внутри тепло. Они выходят, и она просто берёт его за руку — на ходу, без слов. В этом маленьком жесте — спасение. От себя. От мысли, что он всего лишь механизм с пистолетом. Тогда он подумал: «Это я не хочу терять». Но потерял. Как и всё остальное. — Кеннеди! — рявкнул Норрис уже в ухо. — Сзади! Леон развернулся, даже не думая. Выстрелил на звук. Вторая тварь упала в метре от его спины — когти скрежетнули по бетону, брызнула чёрная кровь. — Спасибо, — бросил он сквозь зубы. Голос сел. — Вы зависли на полсекунды. Если бы я не крикнул… — Не завис. Перезаряжался. Норрис не поверил, но спорить не стал. Они спустились в подвал. Там было темно, сыро. Пол скользкий. Леон едва не поскользнулся в какой-то луже, но удержал равновесие — в боку тут же прострелило острой болью. Он закусил губу и пошёл дальше. Доктора Ланж нашли заваленной в углу, за бетонной плитой. Живая. Дрожащая. С широко раскрытыми глазами, в которых плескался уже не страх, а что-то за гранью — пустота. — Тихо, — Леон присел рядом. — Мы здесь, чтобы вытащить вас. Идти можете? — У меня… нога… — она показала на лодыжку, распухшую до размера мяча. — Норрис, возьмите её на плечо. Идём к выходу. Они двинулись обратно. Медленнее, чем хотелось бы. Гораздо медленнее. Когда проходили через лабораторный зал, из вентиляции вывалилась третья тварь. Крупнее. Быстрее. С роговыми наростами на спине. В глазах — не тупая животная злоба, а почти осознанная ненависть. — Уходите! — крикнул Леон Норрису, толкнул учёную вперёд и остался. Тварь атаковала сразу. Без предупреждения, без рыка — просто молниеносный бросок. Леон ушёл в сторону, выстрелил — в плечо, не смертельно. Тварь взревела и ударила когтистой лапой. Он пригнулся, пропуская удар над головой, но второй зацепил — коготь вошёл под рёбра неожиданно легко. Металл? Хитин? Он не разобрал. Только почувствовал, как что-то острое и холодное проскальзывает между мышцами, задевает что-то важное внутри, и из горла сам собой вырывается хрип. Больно. Но не настолько, как должно было быть. Он выстрелил в упор — три раза, четыре, пока тварь не обмякла прямо на него, придавив своей тушей к полу. Вес — килограммов сто, не меньше. Леон скинул её с себя, чувствуя, как кровь хлещет из раны, заливая футболку, ремень, карман куртки, где лежал крабик Алексы. Прислонился спиной к стене и медленно сполз вниз. Кровь текла между пальцами — тёмная, тёплая, пульсирующая в такт сердцу. На запястье браслет монитора захлебнулся тревожной сиреной: давление 80 на 40, пульс 120, потеря крови критическая. Норрис уже был наверху, у выхода. Кричал в рацию что-то про подкрепление и срочную эвакуацию. А Леон просто смотрел на потолок и почему-то улыбнулся. Вот и всё? Странно. Он ожидал чего-то более громкого. Фанфар. Тьмы. Яркого света. Может, ангелов или чертей — хотя бы какую-то реакцию от вселенной. Вместо этого было просто холодно. И тихо. И капала вода где-то далеко. Смешно. Если бы всё закончилось вот так, ему хотя бы не пришлось завтра просыпаться одному. Не пришлось бы снова видеть пустую подушку. Не пришлось бы объяснять самому себе, почему он до сих пор не выбросил серую толстовку. Телефон в нагрудном кармане завибрировал. Один раз. Коротко. Леон достал его — пальцы в крови, экран скользкий. Уведомление. Алекса Он открыл. «Ты жив?» Два слова. Леон выдохнул — рвано, почти болезненно. Грудную клетку сдавило сильнее, чем от когтя твари. Чёрт. Даже сейчас. Даже после всего. Даже когда он уже почти был готов просто закрыть глаза и не открывать больше — она всё ещё была первой мыслью между ним и смертью. Она всё ещё была тем, кто первый спросил: «Ты жив?» Не начальство. Не коллеги. Не Ханниган с её отчётами. Алекса. Он коротко засмеялся — сухо, без веселья. — Ненавижу тебя, — прошептал он в пустоту. Но в голосе не было злости. Была только усталость. И что-то ещё — то, что он отказывался называть надеждой. Стиснув зубы, Леон потянулся за аптечкой, которую Норрис уже бежал ему бросать. Вертолёт нёс его обратно через тот же серый город. Бок был замотан в несколько слоёв бинтов — наспех, но кровь остановили. Доктор Ланж сидела в углу и молчала, глядя в пол. Норрис смотрел на Леона с чем-то между уважением и ужасом. — Вы псих, агент Кеннеди. — Спасибо, я старался. Леон откинулся на спинку и закрыл глаза. Ничего не исправилось. Он всё ещё был жив — к собственному раздражению. Он достал телефон. Кровь на экране засохла, трудно читать. Открыл чат с Алексой. Последнее сообщение: «Ты жив?» Палец завис над клавиатурой. Удалить. Написать. Удалить. В итоге он отправил только: «К сожалению.» Ответ пришёл через минуту. «Иди к чёрту, Леон.» Он впервые за день усмехнулся по-настоящему. Коротко. Устало. Почти тепло. Квартира встретила его темнотой и запахом застоя. Леон сбросил куртку на пол, снял грязную футболку и сел на край кровати. Телефон всё ещё лежал в руке. Рядом на тумбочке стояла бутылка — наполовину полная. Он посмотрел на неё, потом на свои руки в чужой крови. Потом на пустую подушку рядом. Не стал пить. Он долго сидел так, в тишине, слушая, как где-то за стеной тикают часы. Бок саднил. Плечо ныло. И вдруг, впервые за четыре месяца, он подумал не о том, как было больно. А о том, что делать дальше. Она написала. Она спросила: «Ты жив?» Не просто так. Потому что ей не всё равно. Потому что она всё ещё там — где-то в этом городе, может быть, тоже не спит, тоже смотрит в потолок и вспоминает, как он рассказывал ей сорок минут про идиотов в штабе. И если она всё ещё пишет, значит, не всё сгорело. Значит, ещё есть за что цепляться. Леон провёл ладонью по лицу. Встал. Пошёл в ванную, смыл с себя кровь и грязь. Потом вернулся, перевязал рану заново — аккуратно, как учили. Нашёл в аптечке антибиотики, проглотил две таблетки, запил водой. Потом сел на кухне, заварил кофе — первый за много дней. Смотрел на чёрную жидкость в кружке и думал. Если он собирается жить дальше — не существовать, не выживать, а именно жить, — то нужно начинать собирать себя по кусочкам. Один кусочек сегодня: не напился. Второй: перевязал рану. Третий: ответил ей не «отвали», а «к сожалению» — и это прозвучало как правда. Может, завтра он сможет сделать ещё что-то. Выбросить пустые бутылки. Разобрать вещи. Позвонить ей — не написать, а позвонить. Сказать что-то, что не говорил четыре месяца. Он не знал, получится ли. Не знал, сможет ли выкарабкаться из этого болота, которое сам для себя создал. Но впервые за долгое время он хотя бы захотел попробовать. Леон допил кофе, лёг на диван — на этот раз сняв ботинки. Закрыл глаза. Сон не пришёл сразу, но он лежал и слушал своё дыхание. Оно было хриплым, но ровным. Он жив. И она жива. И, может быть, этого достаточно для начала.