По ту сторону сценария

«Это никогда не прекращается. Боль от того, что скучаешь по людям, никогда не прекращается»

Ари Берк

Ночь в квартире Алексы всегда начиналась одинаково: щелчок замка, тяжелая сумка, брошенная куда-то в угол, темнота, которую она не включала принципиально. Ей нравилось заходить в пустую квартиру без света. Так было проще притворяться, что дома никого и не должно быть. Хотя тело всё ещё по привычке ждало другое. Ключи на тумбу. Куртка на спинку стула. Взгляд — на кухню, где раньше вечно горел теплый свет, а Леон сидел за столом в футболке, слишком усталый для разговора, но всё равно спрашивал: — Поешь хоть что-нибудь? Теперь там была только тишина. Алекса усмехнулась самой себе — сухо, почти зло. Четыре месяца прошло. Четыре гребаных месяца, а мозг всё ещё вел себя так, будто расставание случилось вчера. Она открыла ноутбук, не разуваясь села на диван и снова уткнулась в документы. Отчёты. Переписки. Сводки. Что угодно, лишь бы не думать. Работа стала единственным способом не развалиться. Если занять голову достаточно сильно, можно было дожить до трёх утра без воспоминаний. Иногда даже до пяти. А потом наступал момент, когда буквы начинали плыть перед глазами. И тогда приходилось доставать бутылку. Не потому что хотелось напиться. Нет, это было бы слишком честно. Просто пару глотков, чтобы мысли стали чуть тише. Чтобы не слышать внутри его голос. Чтобы уснуть. Она налила виски в стакан, сделала глоток и закрыла глаза. Горло обожгло. На секунду стало легче. Телефон завибрировал. Сообщение от общего знакомого. «Видел сегодня Леона.» Сердце болезненно дёрнулось. Алекса ненавидела это. Ненавидела, что одно имя всё ещё могло разнести ей грудную клетку изнутри. Она открыла сообщение. «Он снова полез вперёд на операции. Чуть не сдох.» Пальцы сжали телефон так сильно, что побелели костяшки. Конечно. Конечно, Леон выбрал именно такой способ переживать. Не лечиться. Не говорить. Не жить дальше. Просто методично проверять, насколько близко можно подойти к смерти, пока она наконец не решит забрать его. Алекса тихо выдохнула сквозь зубы. — Идиот. Но голос предательски дрогнул. Леон сидел в баре, уставившись в стакан. Бармен уже не спрашивал. Просто оставлял бутылку рядом. Это был хороший бар: здесь умели не лезть. Гул голосов, музыка — всё сквозь вату. Он не пил, чтобы забыться. Он пил, потому что это стало привычкой. Как не есть. Как не спать. Первый стакан не почувствовал. Второй тоже. После третьего хотя бы становилось чуть тише. На стойке лежал телефон. Экран мигнул. Алекса Он посмотрел на имя. Ничего не дрогнуло. Просто отметил: она всё ещё в избранных. Не потому, что надеялся. Просто не удосужился убрать. Сообщение: «Мне сказали, ты снова чуть не сдох.» Короткая усмешка. Напечатал: «Живой». Стер. «Тебя это не должно волновать». Стер. Оставил: «Прости». Ответ через минуту: «Не делай из себя мученика, Леон» Он не спорил. Потом ещё одно: «Я всё ещё не готова узнать, что тебя больше нет» Леон смотрел на экран три секунды. Поставил телефон экраном вниз. Налил четвёртый. — Одинокий вечер? Голос справа — настойчивый, пьяный. Девушка. Лет двадцать пять. Слишком яркая помада. Запах джина. Она плюхнулась рядом, положила ладонь ему на колено. — Ты какой-то потерянный. — А ты какая-то навязчивая. Она не обиделась. Подалась ближе. — Я Лиза. — Мне всё равно. — О, грубиян. Её рука скользнула выше по бедру. Леон не отодвинулся. Ему было лень. Она приняла это за согласие. — У меня через две улицы квартира. Никто не узнает. — Звучит как начало криминальной хроники. Она засмеялась — слишком громко. И вдруг потянулась к его губам. Поцелуй. Чужой. Влажный. Леон не ответил, но и не отстранился сразу. Ладонь Лизы легла ему на живот, скользнула ниже. И тут память пнула под дых. На секунду чужие пальцы стали другими. Тёплая ладонь. Следы от ногтей на внутренней стороне запястья. Не торопливая — каждое движение как выдох: длинный, контролируемый. И не пьяная — зрачки узкие, пальцы не ошибаются. Она знала, куда нажать: под нижний край ребра, где нерв выходит на поверхность. Надавила — и Леон выдохнул без звука, ртом, широко открытым, будто его ударили под дых. Воздух вышел сиплым, с присвистом. Как Алекса проводила большим пальцем по его ключице, когда сидела сверху — влажная от пота кожа на коже. Палец шёл медленно, продавливая мышцу, ощущая, как подушечка скользит по кости, обтянутой тонкой кожей. А её бёдра сжимали его таз так, что он чувствовал пульсацию у себя в паху — встречную, чужую, горячую. Как кусала плечо: не до крови, но до отчётливой боли. Зубы вошли в дельту — мягко, с хрустом кожи под эмалью. Алекс не сжимала челюсти до конца, а держала — давила, чтобы остался полукруг вмятин. Язык потом прошёлся по этому следу, соли и железа во рту. Леон дёрнулся, но не от боли — от того, как низ живота скрутило узлом. Её шёпот у самого уха — горячий, с частицами слюны на мочке. «Смотри на меня». Голос не просьба: грудная вибрация, команда, от которой яички поджались к телу. И он смотрел — снизу вверх, в чужие расширенные зрачки, пока влага с её лба капала ему на губы. Леон резко перехватил чужую руку. Схватил за запястье — костяшки хрустнули. Убрал. Но не отпустил: замерли на секунду — её пальцы в его кулаке, а сердце лупит в горле так, что не вздохнуть. — Всё. — Чего? Ты же не сопротивлялся. — Я был просто пьян. Разницу чувствуешь? Она обиженно надула губы. — Есть кто-то? Леон взял стакан. Отпил. — Есть. Но это не твоё дело. Она фыркнула и ушла. Он допил остатки. Поставил стакан на мокрый след. Телефон. Новое сообщение. С запозданием. «Не пропадай. Пожалуйста.» Набрал: «Куда я денусь» — отправил. Налил ещё. Не пил. Просто смотрел в бутылку. Осталось на два стакана. Ровно столько, чтобы дойти до дома и не разбиться по дороге. Квартира встретила темнотой и запахом застоя. На кухне — кружка трёхдневной давности. В раковине — две тарелки. Он не помнил, когда из них ел. Не включая света, прошёл к дивану. Рухнул лицом в подушку. Бинт под рубашкой промок. Он заметил только потому, что стало липко. Перевязывать не стал. Закрыл глаза. И тут же — обрывок. Горячее дыхание на шее. Её — частое, рваное, с полувсхлипами. Леон сидел на ней, вколоченный по самую головку, и чувствовал, как пульсирует внутри неё — горячо, туго, мокро. Алекс выгибала шею, подставляя горло — не бей, а целуй. Он не целовал. Смотрел, как ходит её кадык, как набухла вена. Пальцы, вцепленные в его волосы. Она уже не тянула — просто держалась, пальцы подрагивали на затылке. Леон двигался медленно, тяжело, почти выходя и снова вгоняя — на всю длину, до упора. Каждый толчок выдавливал из неё сдавленный звук — не то стон, не то рык, зажатый зубами. Её бёдра под ним — разъехались шире, сами, без команды. Колени разведены, таз поднят навстречу, она его брала в себя так глубоко, как могла. Леон смотрел вниз — на свои пальцы, вдавленные в её бедро до белых следов, на влажную кожу между ног, на то, как её половые губы обхватывают его член при каждом толчке. Алекс сжалась внутри — вольным, ритмичным спазмом — и замерла на секунду, закатив глаза. Он замедлился специально. Она дернула бёдрами, требуя. Он улыбнулся — холодно, сверху — и прикусил кожу у её ключицы. Не больно, а так, чтобы оставить след. Алекс выгнулась дугой, мотая головой по подушке, и из неё вырвался тот самый сдавленный стон — горловой, почти жалобный, мокрый. Она не выдерживала его ритма, но не смела просить быстрее. Только ногтями скребла по его лопаткам. Как она потом откидывалась на подушку — обессиленная, вся в поту, с разъеханными бёдрами, из которых медленно вытекало. Её живот ходил ходуном, грудь тяжело вздымалась, соски твёрдые, прикушенные — она сама их закусывала, чтобы не кричать. Леон ещё не вышел из неё, стоял внутри, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как не хочет отпускать. Она открыла глаза — мутные, с влажными ресницами — и посмотрела снизу вверх. Не вызов. Не просьбу. Что-то щенячье, беспомощное, чего он никогда раньше у неё не видел. И прошептала: «И это всё?» — голосом, полным сгоревшего бензина. Но это была уже не насмешка. Это было: «Сделай мне больно, сделай так, чтобы я забыла своё имя». Он сделал. Она забыла. Чёрт. Леон сел, провёл ладонью по лицу. Член стоял колом, влажный от неё — просто от воспоминания. Он не стал трогать. Пульс стучал в висках. Не от возбуждения. От тоски. По той, которая позволяла ему всё. Которая под ним сдавалась без боя и потом смотрела мокрыми глазами — и он знал, что она его ненавидит за эту власть. И любит. И больше никогда не повторится. Сон отменяется. Снова. Он встал, прошёл в ванную. Посмотрел в зеркало. Синяки под глазами. Чужая кровь под ногтями. Другой запах на пальцах — не её. Пустил холодную воду, ополоснул лицо. И внизу всё ещё ныло. Не помогло. Вернулся в комнату. Бутылка на тумбочке. Сделал глоток прямо из горла. Сел на край кровати, сжал голову руками. Закрыл глаза — и на этот раз ничего не увидел, только её сбитое дыхание, которое больше никогда не будет у его уха. Лёг на диван. Не раздеваясь. Даже не сняв ботинки. В памяти снова всплыло другое. Пустой номер в гостинице после миссии. Алекса на кровати — в его футболке, ничего больше. Сидит ко мне спиной, зажигает сигарету, хотя не курит. «Знаешь, Леон, мне иногда кажется, что ты боишься только одного — чтобы тебя не забыли». Он тогда не ответил. Сейчас тоже нечего сказать. Он выключил мозг. Просто смотрел в потолок. Глаза закрылись через час. И это было единственным облегчением за последние четверо суток.