Точка отсчёта

      В одно утро Выграновский просыпается от звонка. Телефон вибрирует на тумбочке, экран светится в полумраке, и Эд, ещё не до конца проснувшийся, тянет руку, чтобы сбросить. Кто звонит в такую рань? Но взгляд падает на незнакомый номер, и что-то щёлкает в голове. Он подносит трубку к уху.       — Эдуард? Доброе утро, вас беспокоят из кафе «Dose». Мы готовы принять вашу группу в эту пятницу. Вас устраивает?       Эд садится на кровати так резко, что подушка падает на пол. Сердце колотится где-то в горле.       Поговорив с менеджером еще пару минут, Эду сообщают, что выступление будет в эту пятницу.       Он кладёт трубку, смотрит на потолок, и улыбка расплывается по лицу сама собой. Не контролируемая, не натянутая — настоящая. Такая, от которой щиплет глаза и хочется смеяться в голос.       Он бывал в этом кафе однажды. Внутри небольшая сцена с хорошей аппаратурой, достаточно много столиков и приятный персонал. Там частенько играет живая музыка, в прошлый раз были скрипачи и трубачи, звучало очень красиво. А теперь он сам будет на сцене. Руки немного немеют от предвкушения и страха, но улыбка озаряет лицо. Он тут же пишет ребятам из группы и сообщает всю информацию.       Он звонит Шастуну, говорит о своём выступлении, а затем пишет об этом и в общую группу, приглашая всю компанию.       По поводу Антона… Весь этот месяц Эд хотел рассказать ему правду. Он его близкий человек, и ему не хочется, чтобы его близкий человек был обманут. Да, он сам создал такую ситуацию, но блин… Короче говоря он в раздрае. С одной стороны, хочется, чтобы Антон знал правду, с другой — не хочется делать ему больно. Эд прекрасно понимает, что, если он расскажет всё Шасту, Арс с ним не будет. Он, скорее всего, в любом случае с ним не будет… В итоге он так и не решился признаться и не нашел нормальную причину для этого. Но подобные мысли долго его не отпускали. Он решил не лезть — «будь, что будет».       Весь следующий день он не находит себе места. Перебирает вещи, проверяет гитару, настраивает её, потом снова расстраивает и настраивает заново.       — Успокойся, — говорит ему Ярик по видео-звонку. — Ты готов. Мы готовы. Всё будет нормально.       — А если я забуду слова? — спрашивает Выграновский.       — Ты их знаешь лучше, чем своё имя, — усмехается Яр. — Просто дыши.       Эд кивает. Кладёт телефон, снова берёт гитару.       В голове — путаница из нот, аккордов, мыслей об Антоне и Арсе. Он не может сосредоточиться.

***

      Пятница наступает быстрее, чем он ожидал.        Выступление начнётся в восемь часов вечера. В семь Эд стоит у зеркала, смотрит на своё отражение. Чёрные джинсы, черная рубашка, расстёгнутая до груди. Волосы уложены, на лице — ни следа усталости, хотя он почти не спал.       Он берёт гитару, ключи от квартиры, выходит на улицу и вызывает такси.       В кафе уже собираются люди. Эд видит знакомые лица: Ярик настраивает барабаны, Артём проверяет бас-гитару, кто-то из персонала помогает с колонками.       Он проходит к сцене, ставит свою гитару, проверяет микрофон.       — Эд! — голос Антона разрывает шум.       Эд поворачивается. Антон стоит в дверях, машет рукой. Рядом — Арс, Серёжа, Дима, Катя. Вся компания. И какая-то девушка под ручки с Матвиенко, наверное опять новая.       — Вы пришли, — Эд улыбается, спрыгивает со сцены, подходит к ним.       — Конечно, — Антон обнимает его. — Мы же твоя группа поддержки.       Арс не обнимает. Просто кивает, пожимает руку. Эд чувствует его ладонь — тёплую, сухую, крепкую. И тут же отпускает.       — Спасибо, что пришли, — говорит он, стараясь не смотреть на Арса.       — Волнуешься? — спрашивает Дима.       — Пиздец, — честно отвечает Эд.       — Ничего, — Катя улыбается. — Ты справишься.       Эд кивает, возвращается на сцену, перекидывается парой фраз с ребятами, а потом идёт в уборную умыться и успокоиться.       Руки дрожат. Он сжимает их в кулаки, разжимает, снова сжимает. Бесполезно. Сердце колотится где-то в горле, и каждый удар отдаётся в висках. Он открывает дверь, заходит и замирает.       Арсений стоит, наклонившись над раковиной, умывается. Вода течёт из крана, он трёт лицо ладонями, и на секунду Эду кажется, что он перенёсся назад. В тот вечер. В ту ванную. Холодный кафель, громкая музыка за дверью, щелчок замка.       Флешбек ударяет в голову. Эд чувствует, как немеют пальцы, как в горле пересыхает. Он не может двинуться с места.       Арсений поднимается и дёргается. Видимо, тоже почувствовал повторение ситуации. Их взгляды встречаются в зеркале — на секунду, на две. В глазах Арса — холод. Или страх? Эд не разбирает.       Тишина давит на уши. Только вода льётся из крана.       — Спасибо, что пришёл, — говорит Выграновский, чтобы заполнить это напряжённое молчание. Голос звучит глухо, чужо.       — Меня Антон уговорил, — Арсений отворачивается и начинает вытирать руки. Бумажное полотенце шуршит, комкается под его пальцами.       — А мне всё-таки кажется, что ты и сам хотел прийти.       — Тебе кажется.       — Арс, — он подходит чуть ближе. — Мне больно от того, что ты просто всё вычеркнул. Как будто ничего не было. Как будто меня не было.       — А что мне надо было сделать? — Арсений резко поворачивается. В глазах — не холод уже. Злость. Или отчаяние. — Бросить того, кого я люблю, ради того, кого не люблю?        — Нет, наверное… — Эд опускает взгляд. Смотрит на свои руки, которые снова начинают дрожать. — Скажи, тебе правда не понравилось?       — Эд, это не имеет значения.       — Имеет. Для меня это огромное значение!       — Потому что тебе нужно потешить собственное эго?       — Потому что я люблю тебя!        Наступает тишина. Они смотрят друг на друга и молчат. Эд чувствует, как сердце колотится где-то в горле. Он не может дышать. Не может отвести взгляд.       Эд понимает, что не солгал. Это уже не просто влюблённость. Это что-то большее. То, от чего не убежать. То, что не вылечить таблетками и алкоголем.       Арс подходит совсем близко. Так близко, что Эд чувствует его дыхание на своём лице. Тёплое, с горьким привкусом кофе. И смотрит прямо в глаза.       — Так разлюби, — почти шепчет он.       Эд не двигается. Не может. Слова врезаются в грудь, как нож. Холодные, острые, беспощадные.       Арсений разворачивается и уходит, хлопнув дверью.       Эд остаётся один. Стоит, смотрит на закрытую дверь, на своё отражение в мутном зеркале. Бледное лицо, красные глаза, дрожащие губы.       «Разлюби…»       Он подходит к раковине, открывает кран на полную мощность. Холодная вода бьёт по ладоням, разлетается брызгами. Он набирает в горсть, брызгает себе в лицо. Раз, другой, третий.       — Разлюби, — повторяет он вслух. Голос ломается. — Легко сказать…       Он смотрит на себя в зеркало. На мокрое лицо, на капли, которые стекают по щекам, как слёзы. Хотя он не плачет. Ещё нет.

***

      Зал постепенно заполняется. Кто-то из друзей музыкантов, кто-то из случайных посетителей. Официанты принимают заказы, гости пьют кофе, перешёптываются. Воздух наполняется гулом голосов, звоном посуды, смехом.       Эд поднимается на сцену. Ноги ватные, руки всё ещё дрожат, но он заставляет себя улыбнуться. Яр ловит его взгляд, поднимает палочки вверх — знак «ты справишься». Тёма кивает из своего угла.       Он смотрит в зал, находит взглядом Антона. Тот сидит рядом с Арсом, положив руку ему на колено. Шепчет что-то на ухо, улыбается. Арс кивает, но улыбка выходит натянутой.       Эд отводит глаза. Дышит. Глубоко, медленно.       — Привет, — говорит он в микрофон, и голос звучит ровнее, чем он ожидал. — Мы — без названия. У нас его пока нет, но есть песни. Надеемся, вам понравится!       Зал наполняется аплодисментами, кто-то даже кричит «удачи!». Эд выдыхает, ловит ритм Сашиных палочек, и они начинают играть.       Первая песня — «Восьмиклассница» Цоя. Знакомая, проверенная, почти не требующая концентрации. Пальцы сами бегут по струнам, голос сам выводит знакомые слова. Эд смотрит в зал, но не видит никого. Перед глазами — пустота. Только красные лампочки на аппаратуре.       Вторая — «Улыбайся» IOWA. Более живая, более ритмичная. Кто-то в зале начинает подпевать. Эд чувствует, как напряжение понемногу отпускает. Как плечи расслабляются, как голос становится увереннее.       Потом ребята решают исполнить песню Выграновского.       — А это наше, авторское, — объявляет Выграновский в микрофон.       Я снова один в тишине пустоты,       Считаю минуты до нового дня.       Твои губы помню, но они не мои,       И ты смотришь сквозь, даже не             взглянув на меня…       Он старается не смотреть на Попова, пока поёт. Честно старается. Но глаза всё равно возвращаются к нему — как магнитом тянет. «Разлюби» крутится в голове на повторе, мешая сосредотачиваться. Пальцы сбиваются, но он успевает поправить, сделать вид, что так и задумано.       Зал громко аплодирует после каждой песни. Кто-то даже встаёт, подходит к сцене поближе, начинает танцевать. Эд улыбается, кивает, благодарит — но внутри всё кипит.       Эд думает: «хватит прятаться», и решает спеть несколько песен специально для Арса. Тот обязательно поймёт, что они для него.       Он наклоняется к микрофону, перекидывается парой слов с ребятами. Ярик кивает, Артём настраивает бас.       — А теперь, — говорит Эд в микрофон, — Мот - «Когда исчезнет слово». Приглашайте дам на медленный танец!        Они начинают играть мелодию. Люди встают со своих мест, приглашают друг друга. Кто-то из девушек тянет парня, кто-то из парней обнимает девушку за талию.       Эд поднимает взгляд с гитары и смотрит прямо на Арса. В его красивые голубые глаза, которые он запомнил наизусть.       Я разлюблю тебя, когда исчезнет       слово;       Я разлюблю тебя, когда исчезнут       города.       И не сойдёт огонь во храме Иегова,       Я разлюблю тебя, походу, уже             никогда.       Он видит, как Арс замирает. Как перестаёт жевать, как медленно поднимает голову. Их взгляды встречаются. В глазах Арса — холод. Но Эд видит, что тот понимает. Понимает, что эта песня — отсылка на недавний разговор.       Хм, в смысле, когда это закончится?       Никогда, мы ведь на веки вечные,       аминь.       Спустя сто лет, сто миль, вдвоём       стабильно —       Хм, вот это стиль.       Когда сто параллелей пересекутся       — Знаю, даже тогда никогда-                  никогда       Нашей судьбы канаты не порвутся.       Арсений отводит взгляд. Смотрит в свою тарелку, начинает ковырять вилкой что-то невидимое. Антон тянет его за руку, предлагает потанцевать — но Арс мотает головой, не поднимая её. Плечи напряжены, пальцы сжимают край стола.       Эд смотрит не отрываясь. Поёт для него — только для него.       Я разлюблю тебя, когда исчезнет       слово;       Я разлюблю тебя, когда исчезнут       города.       И не сойдёт огонь во храме Иегова,       Я разлюблю тебя, походу, уже             никогда.       Песня заканчивается. Люди, медленно танцевавшие, отлипают друг от друга, хлопают. Кто-то кричит «Браво!». Эд кивает, благодарит, переводит дыхание.       Ярик отсчитывает ритм песни Глюкозы. Артём вступает с басом. Эд закрывает глаза на секунду, потом открывает.       Полночь уже и почти никого,       Я знаю — точно придёт. Ожидаю       его.       Конечно, дёргаюсь немного,       Может быть, ты забыл.       Хотя вчера по телефону он секреты       открыл.       Все секреты по карманам,       Я гуляю с доберманом. Ам!       Он замечает, как Арсений понемногу расслабляется. Откидывается на спинку стула, перестаёт комкать салфетку. Но взгляд всё ещё тяжёлый, всё ещё закрытый.       Антон снова подходит к нему. Что-то говорит, тянет за руку. Арс мотает головой, но Шаст настойчив — улыбается, тащит, показывая на танцпол, где уже тесно. Арс сдаётся. Встаёт, идёт за ним.       Они начинают двигаться в такт музыке. Антон держит парня за руки, активно ими двигая. Эд видит, как Арс улыбается — ту самую улыбку, которую он видел только на фотографиях. Которую Попов не дарил ему никогда.       Толпа танцует. Кто-то подходит ближе к сцене, кто-то снимает на телефон. Официанты разносят заказы. На танцполе уже становится тесно, в кафе очень много людей, некоторые пришли просто с улицы, услышав музыку. Но не смотря на эту толпу, Эд всё равно не выпускает из поля зрения Попова, даже сквозь чужие головы, даже сквозь этот дым, который пускает дым-машина.       Он поёт припев. Специально меняет слова. Специально делает акцент на них. Специально пронзает Арса взглядом.       Я буду вместо, вместо, вместо него       Твоим мужем честно, честная Ё.       Я буду вместо, вместо, вместо него       твоим!       Арс замирает. Прямо посреди танцпола, в руках Антона. Его глаза находят Эда, и Выграновский чувствует — он понял. Понял, что это ему. Понял, что слова — не для всех. Только для него.       Во взгляде Эда — уверенность. Решительность. Твёрдость. И даже, будто, злость.       Я буду вместо, вместо, вместо него       Твоим мужем честно, честная Ё.       Я буду вместо, вместо, вместо него       твоим!       Арсений не выдерживает. Разворачивается и уходит к выходу. Наверное, курить. Или просто дышать — там, где нет этих слов, этого взгляда, этой музыки, которая вскрывает старые раны.       Антон порывается за ним, но Дима перехватывает его, что-то говорит, утягивает в танец. Антон смеётся, отвлекается, но Эд видит — он беспокоится.       Арс пропадает из виду.       И тут у Эда начинается мандраж.       Прямо на сцене. Прямо под софитами. Он вдруг осознаёт, что происходит. Что он делает. Что этот концерт — не для толпы. Не для друзей. Не для себя.       Для него.       Для одного Попова.       Пальцы перестают слушаться. Голос садится. Он добивает песню на автомате, не чувствуя ни слов, ни музыки.       — Перерыв, — выдыхает он в микрофон и отходит от стойки.

***

      Ближе к десяти вечера концерт заканчивается. Ещё было спето несколько песен, про любовь в основном. Все люди благодарят группу, говорят, что отлично повеселились и потанцевали, что будут ждать от ребят ещё выступлений.       Серёжа, Катя, Дима и Арс выходят на улицу подышать свежим воздухом, так как в кафе стало очень душно, и подождать там остальных. А Антон пробирается через толпу к Эду. Тот уже спрыгнул со сцены и идёт к другу.       — Эд, это было мега круто!       — Спасибо, бро, — он обнимает его за плечо.       — Слушай, а про кого были все эти песни? Там было много про любовь. Колись, кто-то появился? — улыбается загадочно Шаст.       — Ну… не совсем, — он отводит взгляд в сторону.       Шастун смотрит на него интригующим взглядом. Эд поднимает на него глаза. В чужих он видит радость, гордость, восторг… Он не может больше молчать. Возможно он совершает большую ошибку, но ему надоело врать. Всем вокруг. «Всё хорошо» — ложь. «Мне плевать» — ложь. Смотреть в глаза Антону после всего — тоже ложь. Он больше так не может. Не хочет. Он глубоко вздыхает, и говорит:       — Эти песни про Арса.       У Антона чуть сходит улыбка с лица, в глазах появляется больше вопросов.       — В смысле? — чуть шуточным тоном говорит он.       Эд молчит. Смотрит в пол и молчит.       — Про моего Арса? — чуть медленнее тянет он, совсем теряя улыбку.       Выграновский поднимает на него глаза, но не отвечает. Молчание даёт понять, что это «да»       — Ты шутишь сейчас? — в голосе слышен нервный смешок.       — Нет, не шучу. Прости меня пожалуйста, Шаст. Я не должен был… Прости, правда, — он нервно проводит рукой по своим коротким волосам, — Я его люблю, ничего не могу поделать.       У Антона максимально спокойное лицо, не дрожит ни один мускул, только глаза расширились чуть больше обычного. Он пребывает в неком шоке и непонимании.       — А он тебя? — его голос чуть дрожит. Он боялся задавать этот вопрос.       — Это тебе лучше у него спросить.       Шастун бегает глазами по Эду, по полу, по людям вокруг. Он чувствует, как голова начинает кружиться. Его теперь интересует только один вопрос.       — У вас что-то было? — почти неслышно.       — Один раз.        Шастун мгновенно захлопывает глаза и жмурится. Пол начинает уходить из под ног. Как же он боялся это услышать…       — Когда?       — На дне рождении у Серёжи, — Эд не поднимет глаз от пола. Ему стыдно. Сейчас идея рассказать всё кажется очень хуёвой… Но уже поздно.       Антон начинает тяжело дышать. Он не слышит гул толпы вокруг, не слышит смех, не слышит какую-то музыку из колонок. Он слышит только пульс в ушах, чувствует, как немеют его руки, как тело начинает мелко трясти. Он вспоминает слова «прости меня пожалуйста» от Арса тогда в ванной. Он сказал, что перепил. Выходит он просто побоялся сказать правду. Шастун вспоминает постоянную грусть и задумчивость Арса, вспоминает отсутствие близости на протяжении недели после того слёзного «прости»… Теперь этому есть объяснение. Не то объяснение, что заливал ему Попов про усталость. Теперь всё понятно. У Антона не возникает мысли, что это может быть неправдой, потому что слишком много совпадений.       Он уже собирается уйти, чуть поворачивает корпус, но замирает. Думает секунду, а потом разворачивается и с размаху бьёт кулаком по лицу Выграновского. Тот, не ожидающий этого чуть ли не падает, отшатнувшись назад. Благо никто вокруг на них не смотрел. Сейчас бы началась шумиха.        Шастун разворачивается и выходит из кафе, даже не обернувшись на Эда, у которого из носа идёт кровь.       Эду больно. И физически и морально. Но он не злится на Антона. Он заслужил. Он заслужил большего, поэтому получить по ебалу не так уж страшно. Ему гораздо больнее в душе. Он видел пустые и непонимающие глаза друга (уже бывшего), и ему стало так паршиво, что хоть с крыши прыгай.       Антон выходит на улицу на негнущихся ногах. Он боится сейчас увидеть Арса. Не знает, как себя с ним вести.       — О, Тох, — замечает его Матвиенко, — Мы на дачу ко мне решили поехать. Давай, зови Эда, можешь и его ребят, и будем выдвигаться.       — Не, Серёж, я не поеду, спасибо, — он натягивает улыбку.       — Почему? — подходит Арсений, — Всё нормально?       Нет. Нихера не нормально. Разве нормально, то что он несколько месяцев делал вид, что ничего не произошло?!       — Голова болит. И кружится. Внутри было очень душно, — Антон не решается посмотреть на Попова, стоит и теребит застёжку на куртке.       — Тогда поехали домой.       — Нет, ты езжай на дачу, а я домой, — он не хочет сейчас с ним находиться. Ему больно.       — Нет, Тош, я тебя с больной головой одного не оставлю.       — Арс, — он поднимает на парня взгляд, и по телу бегут мурашки. Взгляд Арсения такой взволнованный и любящий… — Всё хорошо, правда. Езжай на дачу. Вы же с ночёвкой? Давай, когда мне завтра станет получше, я к вам приеду?       — Ты уверен?        — Да, езжай. Я вызову себе такси.       Арсений смотрит на Шастуна ещё какое-то время, после чего кивает и целует того в голову. Такое обычное действие, которое Арс делает давольно часто, но сейчас оно ощущается совершенно по-другому…

***

      Антон заходит в квартиру. В их с Арсом квартиру. Осматривается, как будто первый раз здесь. Всё такое знакомое, но буквально за один вечер всё стало чужим. Картины, которые они вместе выбрали, плед на диване, который Антон дарил Попову, кружки на кухне — его синяя и Арсова чёрная. Стоят рядом, как всегда.       Рядом.       Антон сжимает челюсть, зажмуривается.       Он садится на диван, смотрит куда-то в стену. В голове — пустота и звон. Как после удара. Хотя бил он, а не его. Но ощущение — будто его самого ударили под дых.       Надо уехать. Сейчас. Просто собрать вещи и уехать. Без скандалов, без ссор, без выяснения отношений…        Он встаёт. Идёт в спальню. Открывает шкаф.       Рука тянется к полке с его вещами. Он не знает, что брать. Всё кажется чужим. Своим, но чужим.       Он начинает с футболок. Складывает их в чемодан как попало, не ровняя, не разбирая. Потом джинсы, свитера, носки. Всё летит в одну кучу. Он не смотрит, не выбирает. Просто хватает.       На дне ящика лежит та самая голубая рубашка — Арсова, которую он надевал на гендер-пати. Антон смотрит на неё несколько секунд. Потом аккуратно складывает и кладёт обратно. Не его. Не забирает.       Он идёт в ванную. Забирает свою зубную щётку, свои бритвы, свой гель для душа. Косметичку, которую Арс когда-то ему купил. Он не смотрит на чужую сторону раковины — на чёрную зубную щётку, на мужскую пену для бритья, на флакон с гелем для душа, который пахнет так, что у Антона внутри всё переворачивается.       Он возвращается в комнату. Смотрит на тумбочку. На ней — их совместное фото в рамке. Счастливые, улыбающиеся.        Антон берёт рамку, смотрит на неё. Проводит пальцами по стеклу. По лицу Арса.       — Зачем ты так со мной? — шепчет он.        Он кладёт рамку обратно. Не забирает.       Чемодан почти полный. Антон достаёт из шкафа свой рюкзак, кидает туда зарядки, ноутбук, паспорт, свои коллекционные фигурки.       Час сборов — и он стоит у входной двери. Рюкзак на плече, чемодан в руке. Он смотрит на вешалку, где висят их куртки — чёрная Арсова и его зелёная. На ключницу, где лежат ключи — его и Арса, рядом.       Всё — чужое.       Антон кидает рюкзак на пол. Прямо у двери. Прислоняется спиной к стене. И медленно, не сдерживаясь больше, сползает вниз. Садится на пол. Поджимает колени к груди, обхватывает их руками.       Щипает в глазах. Он начинает плакать начала тихо, потом громче. Он не плакал в кафе. Не плакал в такси. Не плакал, когда собирал вещи. Сдерживался, сжимал зубы, зажмуривался.       Сейчас — не может.       Слёзы текут по щекам. Сначала по одной, потом градом. Он не вытирает, не пытается остановить. Внутри что-то рвётся — то, что держалось всё это время. Доверие, которое разбили на куски. Любовь, которую предали. Дружба, которую сломали.       — За что? — всхлипывает он. Голос ломается, становится тонким, детским. — За что, блять?! — на последнем крике его рука ударяет пол.       Он утыкается лицом в колени, плечи трясутся. Всхлипы вырываются из груди сами, не контролируемые.       Он вспоминает, как Арсений тогда сидел на полу с заплаканными глазами. Сказал, что перепил. И Антон поверил. Обнял. Прижал к себе.       Дурак.       Он вспоминает, как Эд избегал его взгляда, как отводил глаза, когда Антон заводил разговор об Арсе. Как делал вид, что всё нормально. Как улыбался, врал, притворялся.       Предатель.       Антон поднимает голову. Смотрит на дверь. Ему хочется встать, открыть её и уйти. Навсегда. Не оглядываться. Не прощаться.       Но ноги не слушаются. Тело тяжелое, будто налито свинцом. Он сидит на полу, в прихожей их общей квартиры, и рыдает. Громко, в голос, не стесняясь. Потому что больно. Хочется вырвать из груди сердце, чтобы не болело, чтобы больше ничего не чувствовать…       Он рыдает о том, во что верил. О том, что считал настоящим. О своих планах на будущее. Совместное будущее…       Он рыдает о том, что теперь ничего этого не будет. Ничего больше не будет. Он никогда больше не вернётся в эту Арсову квартиру, которая уже давно «своя», он никогда больше не обнимет и не поцелует его, они больше никогда не проснутся вместе. Больше ничего. Никогда. Сука, как же это больно!       Слёзы текут по щекам, падают на джинсы, на пол. Антон смотрит на них и не вытирает.       — Сука. Сука, сука, сука! — он кричит, надрывая голос, но это не помогает перестать чувствовать и половины боли.       Он просто не может поверить. Не хочет верить. Арс, его любимый Арс, не мог так с ним поступить. Ну как? Ну почему? Что Антон сделал не так?! Всё же было прекрасно… Это всё сейчас кажется сном. Ужасным ночным кошмаром. Как же хочется проснуться, чтобы этого не было…       Антон сидит так, наверное, с полчаса. Может, больше. Он не следит за временем.       Потом слёзы заканчиваются. Остаётся только пустота. Сухая, колючая, беспощадная.       Он встаёт. Ноги ватные, подкашиваются. Он нашаривает ручку чемодана, закидывает рюкзак на плечо.       Смотрит на квартиру в последний раз.       На диван, где они целовались. На кухню, где пили кофе по утрам. На дверь в спальню, где спали в обнимку.       — Прощай, — говорит он тихо.       Открывает дверь. Выходит. Закрывает за собой.       Ключи от квартиры он кладёт на коврик. Не забирает.       В лифте он смотрит на своё отражение в зеркальной стене. Красные глаза, опухшие веки, мокрые щёки. Он не узнаёт себя.       Выходит из подъезда. На улице уже ночь, фонари горят тускло, снег падает крупными хлопьями. Антон поднимает голову, смотрит на небо. На мгновение ему кажется, что снег падает медленнее, чем обычно.       Он достаёт телефон, вызывает такси. Потом выключает телефон полностью.       Всю дорогу смотрит в окно, на убегающие огни, и не плачет.       Слёз больше нет.       Осталась только пустота.