Точка отсчёта

      Ребята приезжают на дачу в начале двенадцатого. За окнами машины уже давно темно, только фары выхватывают из темноты мокрый асфальт и редкие деревья на обочине. Серёжа паркуется у калитки, глушит двигатель. Ярик и Артём не поехали с ними, так что они только своей компанией.       — Приехали, — объявляет он. — Выгружаемся.       Все выбираются из машины, потягиваются, трут замёрзшие руки. На улице — морозец, воздух колючий, звёзды на небе россыпью.       Серёжа достаёт лопату из багажника и чистит дорожку к дому от снега. Потом идёт к щитку, включает фонари на участке. Свет заливает двор, крыльцо и ворота. Где-то вдалеке лает собака. Тишина, какая бывает только за городом.       Из багажника достают пакеты с продуктами, алкоголем, соками и закусками — купили по дороге в круглосуточном супермаркете. Серёжа тащит ящик с пивом, Дима — два пакета с чипсами, печеньем и фруктами. Катя несёт бутылки с соком и коробку конфет. Арс подхватывает пакет с мясом — завтра будут шашлыки.       Эд достаёт из багажника свою гитару. Идёт за всеми к дому, смотрит, как Арс поднимается на крыльцо, как открывает дверь, пропуская Катю вперёд.       В доме тепло. Кто-то уже включил отопление с утра, и батареи горячие. На кухне горит тусклый свет, в гостиной — люстра с тусклыми лампами. Все рассаживаются, скидывают куртки на диван.       — Давайте, располагайтесь, — Серёжа идёт на кухню ставить чайник. — Сейчас чайку попьём, согреемся.       Катя и Дима садятся за стол, начинают раскладывать закуски. Арс бродит по комнате, смотрит в телефон. Эд садится на диван, ставит гитару рядом.       — Ты чего? — спрашивает Дима у Арса.       — Антон не отвечает, — Арс нервно стучит ногой, не отрывая взгляда от экрана.        — Может, спит? — Катя пожимает плечами. — Голова болела, вот и уснул.       — Может, — вздыхает Попов, — Но у него телефон выключен.         Выграновский внимательно смотрит на него, как тот волнуется, как обсуждает с ребятами, что скорее всего у Шастуна сел телефон. Он-то понимает, почему на самому деле тот не отвечает…       Проходит полчаса. Обогреватели нагрели дом. Все уже расслабились. Серёжа разливает чай по кружкам, Дима открывает пиво, Катя и Дима обсуждают какие-то новости. Разговоры текут лениво, о погоде, о работе, о том, кто где будет отдыхать летом.       Эд сидит в кресле, потягивает пиво, иногда вставляет пару фраз. Но его внимание приковано к Арсу.       Попов не находит себе места.       Он каждые пять минут достаёт телефон, смотрит на экран, трогает его, убирает обратно в карман. Достаёт снова. Хмурится. Трёт переносицу.       — Арс, выпей чаю, — Серёжа протягивает ему кружку.       — Спасибо, — Арс берёт, но не пьёт. Ставит на стол, снова смотрит в телефон.       Эд замечает, как напряжены его плечи. Как он сжимает челюсть, когда смотрит на экран. Как пальцы дрожат — мелко, почти незаметно.       Спустя некоторое время Арсений идёт к выходу на веранду, накидывает куртку и толкает дверь. Холодный воздух врывается внутрь, заставляя его поёжиться. Но ему нужно на свежий воздух. Нужно побыть одному. Нужно перестать смотреть в этот чёртов телефон. Нужно покурить.       Эд думает секунду — и идёт за ним.       На веранде темно. Только луна светит сквозь голые ветки деревьев, бросая бледные тени на снег. Арсений стоит, облокотившись на перила, смотрит в темноту, держа зажжённую сигарету в пальцах. Огонёк тлеет, отражаясь в глазах Попова.       — Угостишь?        Арс чуть поворачивает голову и молча протягивает парню пачку. Эд достаёт оттуда сигарету и поджигает её своей зажигалкой. Пламя на секунду освещает его лицо.       Они молча стоят и курят, выдыхая дым в морозный воздух. Пар от их дыхания смешивается с дымом, поднимается вверх и тает в темноте.       Попов снова тянется к телефону — на автомате, как заведённый. Проверяет. Пусто. Ничего. Ни одного сообщения. Он выдыхает, убирает телефон обратно.       — Он не ответит тебе, — уверенно говорит Выграновский.       Арс замирает. Медленно поворачивает голову, смотрит на Эда.       — Почему? — удивленно спрашивает он, чуть хмуря брови.       — Он знает, — Эд не поднимает глаз. Смотрит на свой окурок, на снег, на перила — куда угодно, только не на Арса.— Я ему рассказал.       Арс не верит. Не может поверить. Он смотрит на Эда, на его опущенную голову, на его руки, которые мелко трясутся, и внутри у него что-то обрывается.       — Что? — шепчет Арс, после чего повышает голос, роняя сигарету на снег. — Что ты сделал?       — Я не хотел больше врать.       У Арсения закипает кровь. Он делает два быстрых агрессивных шага в сторону Эда и прижимает того к стене, схватившись за ворот куртки.       — Тебе кто дал право лезть в наши отношения?! — он кричит, голос срывается, становится хриплым, почти нечеловеческим. — Кто, блять, тебя просил?!       — Я не мог больше его обманывать! Если ты можешь после всего вести себя так, словно ничего не было, то я так не могу!       — Какая же ты сволочь! — Арс чувствует, как слёзы подступают к горлу. Он чуть ударяет Эда о стену — не сильно, но достаточно, чтобы тот вжался затылком в дерево. — Ну и чего ты этим добился? Ты всех проебал, Эд! Если бы ты ничего ему не сказал, всё сейчас было бы прекрасно!       — Вы ебанутые? — дверь открывается и оттуда выходит Дима, придерживая жену. Лицо у него белое, глаза широко раскрыты. — Сейчас не время драться! Катя рожает!       Девушка стоит, согнувшись, держится за живот. Она стонет — тихо, сдавленно, но в этом стоне столько боли, что у Эда подкашиваются колени.       Арс отпускает Эда. Отшатывается назад, как будто его ударило током. Смотрит на Катю, на её побелевшее лицо, на руки, которые дрожат — и не может двинуться.       Вслед за ними выходит из дома Матвиенко. Он бежит к машине быстрее прогревать двигатель, пока Катя, стонущая от боли и страха, и Дима медленно идут к машине. Катя опирается на мужа, каждый шаг даётся ей с трудом.       — Вы едете с нами? — оборачивается Позов. В глазах — паника и надежда.       — Прости, Дим, мне надо срочно уехать, — говорит Арс, даже не оборачиваясь.       Он выбегает за пределы участка, шагает по снегу, не разбирая дороги в темноте.       Его трясёт. Не от холода — от ярости, от страха, от того, что мир только что рухнул, а он ничего не может с этим сделать.       Он вызывает такси. Пальцы не слушаются, экран прыгает перед глазами, и написать правильный адрес получается только с третьего раза.       В голове — каша. Обрывки мыслей, которые не складываются в одно целое.       Он всё знает.       Сердце пропускает удар.       Он вспоминает, как Шаст стоял на улице возле кафе, бледный, с пустыми глазами, сказал «голова болит» и уехал. Ни слова, ни вопроса, ни истерики. Просто молча уехал.       Машина подъезжает. Арс садится на заднее сиденье, сверяет адрес, и такси срывается с места.       Он сидит, вцепившись пальцами в колени, и не чувствует ничего. Только эту тряску — внутри, под рёбрами, у самого горла.       «Что я скажу? — мысли мечутся, как звери в клетке. — Как я посмотрю ему в глаза?»       Арс не знает. Но знает одно: больше никакой лжи. Ни слова. Ни полунамёка. Потому что ложь его и привела сюда — в эту ебаную ситуацию.       А что если Эд наговорил ему всякой херни? Вдруг приукрасил всё? Что если сказал, что Попов сам лез? Бля-я-ть!       Арс сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Больно. Но эту боль он хотя бы контролирует.       Они стоят на светофоре. Красный. Долгий, бесконечный, как вся эта ночь. Арс смотрит на светофор, на секундомер, который отсчитывает секунды, и сходит с ума от этого ожидания.       — Давай, блять, — шепчет он. — Давай, гори уже зелёным.       Светофор переключается. Машина едет дальше.       Арс представляет, как он зайдёт в квартиру. Как откроет дверь, как увидит Антона — на диване, на кровати, или у окна. Грустного, заплаканного, с пустыми глазами.       Арсений упадёт к нему в ноги и будет умолять его простить. Плевать на гордость, на то, как это будет выглядеть со стороны. Главное, чтобы выслушал. До прощения ещё далеко. Сейчас нужно хотя бы объясниться.       Он расскажет всё, как было. Как он не хотел. Как пытался остановить. Как не смог. Как алкоголь. Как страх. Как мерзко ему было после.       Такси тормозит у дома. Арс выскакивает на улицу. Снег хрустит под ногами, фонари горят тускло, окна их квартиры — тёмные. Он смотрит на них и чувствует, как внутри всё обрывается.       Он забегает пулей в подъезд, нажимает на кнопку вызова лифта так быстро и сильно, что кажется, будто она сейчас просто вдавится внутрь. Кости указательного пальца ноет от удара, но он не чувствует боли. Вообще ничего не чувствует — только эту дикую, животную спешку. Сердце колотится где-то в горле, в висках пульсирует кровь, и каждая секунда ожидания лифта растягивается в вечность.       Лифт наконец приезжает. Двери открываются медленно, слишком медленно. Арс влетает внутрь, нажимает кнопку своего этажа несколько раз подряд, будто это может ускорить движение. Кабинка ползёт наверх, а он смотрит на цифры, которые меняются на табло, и не может выдохнуть.       Двери открываются. Он вылетает в коридор, бежит к квартире, и на бегу уже шарит в кармане куртки в поисках ключей. Пальцы не слушаются, он роняет связку, поднимает дрожащими руками, наконец хватает.       И замирает.       На коврике у двери лежат ключи.       Арс смотрит на них. Вдруг это не его? Вдруг это чьи-то чужие, случайно выпавшие из кармана? Может, сосед обронил?       Наклоняется, поднимает. Нет. Это ключи Антона. Он узнаёт их. Знает каждую царапину на металле, каждый потёртый край. Котик на брелоке смотрит на него круглыми блестящими глазами, и Арсу кажется, что котёнок улыбается.        Сердце сильно сжимается. До боли. До тошноты.       Он вставляет свои ключи в замочную скважину, пальцы трясутся так сильно, что он попадает только с третьего раза. Дверь открывается, и он залетает внутрь, даже не сняв обувь. Мокрые ботинки оставляют грязные следы на чистом полу, но ему плевать. Наплевать на порядок, на грязь, на всё, что раньше имело значение.       Первое, что он видит — крючки в прихожей. На них висят его куртки. Чёрная пуховая, зимняя. И больше ничего. Ни одной куртки Антона.       — Нет, — шепчет он, не веря.       Он бежит в спальню, наплевав на грязные подошвы, наплевав на то, что разносит лужи по всей квартире. Сейчас не до чистоты, которую он так любит. Сейчас только одно имеет значение — только его глаза, которые он сейчас увидит или не увидит.       Он влетает в спальню. Комната встревает его тишиной — густой, плотной, давящей на уши.       Он открывает дверцы шкафа. Рывком, так что петли скрипят. Заглядывает внутрь.       Полка Антона пуста. Его вешалки тоже. Аккуратно сложенные футболки, свитера, джинсы, которые он вечно оставлял на стуле, — всё исчезло. Как и не было.       — Нет, нет, нет, — Арс уже не говорит, он выдыхает эти слова, как молитву.       Он открывает ящик. Пусто. Второй. Пусто.  Третий. Пусто.       На дне ящика он видит голубую рубашку. Свою. Ту, которую Антон надел на гендер-пати. Арс смотрит на неё, проводит рукой по ткани. Пальцы дрожат, и он убирает руку, будто обжёгся.       Он оборачивается. Смотрит на полки, где Антон хранил свои коллекционные фигурки. Раньше там стояли супергерои, персонажи игр, какие-то маленькие человечки в смешных позах. Антон гордился ими, показывал гостям, рассказывал историю каждой.       Сейчас полки пустые.        Он смотрит на тумбочку, где стоит их фотография.       Глаза начинает щипать.       Арс опускается на колени. Ноги подкашиваются, и он падает, будто мешок с картошкой. Сначала на колени, потом корпусом на кровать. Руки сжимают покрывало. Оно пахнет Антоном. Его гелем для душа, его шампунем, чем-то ещё, неуловимым, родным. Арс вдыхает этот запах, и слёзы выливаются из глаз. Он начинает плакать.       Сначала тихо. Потом громче.       Солёные капли падают на покрывало, оставляя тёмные мокрые пятна. Крупные, тяжёлые, как его сердце, которое сейчас, кажется, разорвётся на куски.       — Антон, — шепчет он, захлёбываясь в слезах.       Арс кричит. Дико, надрывая связки, не стесняясь ни соседей, ни того, что они подумают. Он орёт в пустоту, в эту чёртову пустоту, которая осталась от человека, которого он любил. Которого он любит. Которого не перестанет любить никогда.       Он бьёт кулаком по матрасу. Раз, другой, третий. Бесполезно. Боль от ударов не перебивает ту, что внутри. Ту, которая жжёт грудную клетку, не даёт дышать, сворачивает внутренности в узел.       Не Эд виноват в этом. Арс виноват. Только он один виноват, что Антон ушёл. Ничего не сказал, притворился, что всё в порядке и ушёл. Это вина исключительно Попова.       Арс сжимает покрывало так сильно, что костяшки белеют. Он потерял единственного важного человека в своей чёртовой жизни. Единственный луч солнца, единственное тепло, единственную любовь. Из-за нескольких секунд — нескольких глупых, пьяных, мерзких секунд — проебать будущее.       Он плачет. Всхлипы вырываются из груди сами, не контролируемые, не остановимые. Плечи трясутся, спина сгибается, будто под тяжестью груза.       И вдруг он чувствует, что не может вдохнуть.       Воздух застревает где-то в горле, не проходит дальше. Лёгкие сжимаются до размера грецкого ореха, не пускают кислород. Арс открывает рот, пытается втянуть воздух — но ничего не выходит. Только хрипы, сухие, страшные, похожие на всхлипы умирающего зверя.       Паническая атака накрывает волной.       Он знает это чувство — было пару раз в жизни, когда стресс достигал предела. Но сейчас оно в сто раз сильнее. Сердце колотится так быстро, что кажется — пропустит удар, остановится. Грудная клетка сжимается железными тисками, не пускает воздух. Руки немеют, пальцы холодеют, превращаются в ледышки. Ноги тоже — он не чувствует их, будто они отрезаны.       Страх пронзает сердце. Он сейчас задохнётся и не сможет ничего рассказать Антону. Он задохнётся и не увидит больше любимых зелёных глаз...       Голова кружится. Потолок плывёт, стены сжимаются, всё вокруг теряет чёткость, превращается в размытое пятно. Арс слышит собственное сердце — оно стучит в ушах, в висках, в груди. Тук-тук-тук. Слишком быстро. Слишком громко.       Он хочет крикнуть, позвать на помощь, но не может — воздуха нет. Только хрипы, только этот ужас, разливающийся по венам.       Он закрывает глаза. Пытается дышать. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три.       Получается не сразу. Но на пятый раз лёгкие наконец открываются. Воздух врывается внутрь — горячий, колючий, живительный. Арс хватает его ртом, как утопающий, как человек, которого только что вытащили из воды.       Он дышит. Часто, прерывисто, но дышит.       Руки и ноги постепенно возвращаются — сначала он чувствует пальцы, потом ладони, потом всё остальное. Голова перестаёт кружиться, стены замирают на своих местах.       Но на смену панической атаке приходит слабость.       Он лежит на полу, свернувшись калачиком, и не может двинуться. Веки тяжёлые, мышцы ватные, будто он пробежал марафон или его избили. Слёзы всё ещё текут по щекам, но уже не так сильно. Осталась только пустота. И боль.       Страшная, глухая, беспросветная.       Ему надо вставать, ему надо к Антону. Надо всё объяснить. Надо попытаться всё исправить. Но он не может встать. Не получается. Глаза закрываются сами собой, организм до сих пор потряхивает.       Но тело не слушается. Он лежит на полу, в луже из собственных слёз, и смотрит в потолок. В белый потолок, на котором нет ни трещинки. Идеальный. Как их отношения были идеальными — снаружи.       Внутри — гниль. Внутри — его вина.       Он поднимается без сил. Сначала на четвереньки, потом на ноги. Качается, хватается за кровать, чтобы не упасть. Голова всё ещё кружится, перед глазами плывёт, но он держится.       Идёт в коридор. По полу разлиты лужи — он растащил грязь по всей квартире. Плевать.       Он смотрит на пустые крючки в прихожей. На ключи, которые оставил на полке. На дверь, которая ведёт наружу.       Арс натягивает куртку, застёгивает на ходу. Хватает ключи — свои. Чужие остаются лежать на полке. Брелок с котиком смотрит на него круглыми глазами.       Он выходит из подъезда. Холодный воздух бьёт в лицо, сушит слёзы на щеках, заставляет поёжиться. Арс делает глубокий вдох. В лёгких уже не больно.       Он достаёт телефон, вызывает такси. Руки всё ещё дрожат, но уже не так сильно. Адрес он помнит наизусть, хотя был там последний раз около года назад.

***

      Антон открывает дверь. В нос ударяет знакомый запах. В этой квартире жила его бабушка, а потом и он сам. Эта квартира полна воспоминаний, в основном хороших. Как бабушка пекла ему пирожки, когда он приезжал к ней на каникулы, как она читала ему маленькому на ночь книжки. Как он обустраивал квартиру новой мебелью, когда начал жить здесь самостоятельно. И как в этой квартире начались их отношения с Арсом…       Он жмурит глаза, пытаясь не вспоминать, иначе снова будет плакать, бросает рюкзак на пол, оставляет чемодан у двери, разувается, проходит вперед и падает на коричневый кожаный диван.        Он лежит и смотрит пустым взглядом в потолок, потом на окна и на балконную дверь. На улице идёт снег. Как и в тот день, когда Шастун решился поцеловать Арсения.        Он болезненно стонет и трясёт головой, пытаясь отогнать от себя эти мысли. Но не получается. Он начинает прокручивать в голове весь их год отношений. То, как они начали встречаться, как ходили на свидания, как начали жить вместе, как проводили вечера, смеялись. Потом вспоминает, как познакомил Арса с Эдом. Знал бы он тогда, что вот так вот всё обернётся…       И снова у него в голове возникает картинка измены. Он не знает, как это произошло, но может себе представить. И честно говоря, он не хочет знать как было.        Он вообще больше не хочет видеть их обоих. Слишком больно.        Он лежит на диване, смотрит на снег за окном, и чувствует, как внутри всё замерзает. Как сердце покрывается ледяной коркой, как душа сжимается в комок, как любовь — та, которая была такой тёплой, — превращается в острый, колющий лед.       Он не плачет. Слёзы кончились ещё в такси. Осталась только пустота.       И где-то глубоко, на самом дне этой пустоты, теплится маленький, слабый огонёк. Надежда. Что когда-нибудь эта боль пройдёт. Что когда-нибудь он сможет дышать полной грудью.        Антон выдыхает, закрывает глаза. Снег всё идёт. За окном — белая пелена, кружево из снежинок. В комнате — тишина, только часы тикают на стене.       Он думает о том, что нужно устроиться на нормальную работу. Теперь он один. Теперь он должен сам полностью себя обеспечивать. Видимо, придётся снова возвращаться в ту языковую школу. Ну или вообще сменить сферу деятельности. Нет, онлайн-занятия он не отменит, будет продолжать заниматься с Аней и этим неприятным Марком, но уже явно реже. К сожалению только этого дохода не хватит, чтобы нормально жить.       Он лежит так ещё около часа или двух, просто смотря на потолок или в окно пустым взглядом, прокручивая в голове отношения, друзей, работу, будущее.       Он дёргается от стука в дверь. Кого там принесло в ночи? Он не может заставить свои ноги двигаться, да и видеть никого не хочет. Тем более, он понимает, кто, скорее всего, стучит.       — Тош, — глухо слышится из-за двери. — Я знаю, что ты здесь.        Антон замирает и кажется задерживает дыхание. Это Арс. Он не хочет ему открывать. Не хочет видеть. Не сейчас.       — Открой пожалуйста. Давай поговорим, — тон жалостливый, слышно, как трясётся голос.       Через несколько секунд стук повторяется. И повторяется просьба открыть. Антон лежит, не двигаясь. Он не откроет.       — Ладно, будем говорить через дверь, — вздыхает тот, — Тош, я… я даже не знаю с чего начать. Наверное с извинений? Я знаю, что ты меня не простишь. Но я всё же извинюсь. Прости меня пожалуйста. Я мудак, я идиот, я мразь, сволочь… Мне так стыдно перед тобой. И за то, что произошло, и за то, что молчал и врал. Я не знаю, что тебе наговорил Эд, но я скажу тебе правду. Как всё произошло, — Антон слушает внимательно, смотря на крупные снежинки за стеклом. Ему страшно услышать правду, — В один день он признался, что влюблён в меня. Я сразу ему сказал, что я люблю тебя и, что  его чувства не принимаю. Дальше он начал ко мне приставать с признаниями, с подкатами. На гендер-пати мы с ним поссорились на балконе из-за этого, — Арсений сидит на полу и ковыряет краску на стене, — Помнишь, когда ты уезжал к родителям? Он пришел в ночи бухой, принёс мне розу и валялся в ногах, уговаривал быть с ним. Потом было ещё несколько подобных моментов в зале. Я всегда говорил ему «нет». Он не понимал. А на дне рождении Серёжи, — на этих словах у Шаста сжимаются органы до боли, — Я был пиздец пьяным. Я был в ванне. Тут зашёл он, закрыл дверь и полез целоваться. Я пытался его оттолкнуть, я этого не хотел. Потом он опустился на колени и… — Попов трёт глаза и жмурит их, не желая всё это вспоминать. — Прости меня, Тош, пожалуйста. Я этого не хотел. Я был слишком пьян, мне не хватило сил его оттолкнуть…       Арсений заканчивает речь, прислушиваясь. Тишина. Но он уверен, что Антон здесь. К Эду он точно не поехал бы, Дима в роддоме, родители в другом городе, так что единственный вариант — старая квартира Шаста. И от лифта к ней ведут мокрые следы, поэтому он точно здесь.       Есть, конечно, вероятность, что тот спит и не слышит его сейчас, но Арсений почему-то уверен, что слышит.       Антон лежит на диване с закрытыми глазами и сдерживает слёзы. Где-то в глубине души он надеялся, что Эд это выдумал, что это всё неправда, и что Арс ему не изменял. Но сейчас последняя надежда рассыпалась на много маленьких осколков, услышав про измену от самого Арсения. Больно. Дико больно. От измены, от того, что лучший друг врал ему уже очень долго.        Но насколько правдивы слова, сказанные Арсом? Может он опять соврал? Может это он полез к Выграновскому первым?        Он кладёт руки на глаза, начиная тереть их, пытаясь понять, как он ко всему сказанному относится. Верит ли?       — Я никогда не хотел тебе изменять, — снова приглушённо слышно голос Попова, — После всего этого я себя ненавидел. Я не понимал, зачем это позволил, и не понимаю до сих пор. Мне так хуёво никогда не было. Я не знал как смотреть тебе в глаза. Ты бы знал, как много раз я пытался рассказать тебе обо всём, я не хотел тебя обманывать. Но я не смог этого сделать ни разу, потому что не хотел разрушать наши отношения. Я безумно сильно тебя люблю. Я никогда и никого так не любил, как бы пафосно это не звучало. Я не чувствую к Эду ничего, кроме злости и ненависти. Я ни на секунду не переставал испытывать к тебе этой любви, ни на секунду она не становилась меньше. Я виноват, я так виноват перед тобой. То, что произошло было ебаной пьяной ошибкой. Прости меня, Тош, пожалуйста! — последние слова он говорит наряженным от слёз голосом. Он снова плачет, — Я не знаю, как я могу искупить свою вину. Я бы очень хотел, чтобы всего этого не было, — у Антона кривится лицо от накативших слёз, — Знаешь, какой у меня был план на будущее? — Арс сам уже во всю плачет, — Я хотел, может через год, уехать с тобой в Европу и пожениться. Купить там дом, может взять собаку. Чтобы мы жили там и наслаждались каждым днём. И были мужьями. Но я всё просрал… — договаривает он, захлёбываясь в слезах.       Антон поворачивается лицом к спинке дивана, утыкается в неё, подтягивая колени к себе, и начинает тихо, но сильно плакать. Его тело дрожит, нос забит, дышать нечем. Он очень хочет рыдать в голос, но не хочет издавать лишних звуков. Не хочет, чтобы Арс его слышал.       За дверью наступает тишина. Антону кажется, что Арс ушел, но через секунду снова слышно его голос.       — Прошу тебя, если ты всё это слышал, ответь мне. Хоть что-нибудь! Накричи на меня, оскорби, ударь! Не молчи, пожалуйста…       Антон продолжает плакать. Боль разрывает его изнутри. Он хочет с ним поговорить, он хочет его обнять. Он хочет его простить…       Но ему страшно. Страшно, что это всё может оказаться ложью. Хотя, с другой стороны, Арс неоднократно доказывал свою любовь и словами, и поступками. Антон видел, как тот его любит. Ну либо Арс очень хороший актёр.       Он хочет его простить, но не может. Слишком больно. Он столько врал, столько скрывал… Нельзя простить это всё за один вечер. Шаст сейчас на эмоциях, надо поспать и посмотреть, как эта ситуация будет ощущаться утром.       — Представляешь, сейчас Катя рожает, — доносится из-за двери, отчего Антон замирает, прислушиваясь, — Когда мы были на даче, у неё начались схватки. Серёжа повёз их в роддом. А я поехал к тебе.        Как интересно всё устроено. В один день кто-то теряет что-то важное и любимое, а другой в этот же день приобретает важное и любимое, целую новую жизнь.        Антон решает завтра утром написать Позовым, спросить как прошли роды и поздравить новоиспеченных родителей. Он рад за них, очень рад. Как хорошо, что у них в отношениях всё прекрасно — никто никому не врёт, не изменяет. Дима крутится вокруг Кати, а та каждый раз благодарит его за заботу. Сейчас у них родится малыш, и они вместе будут эту девочку растить и воспитывать. Антону очень хочется, чтобы она выросла счастливой и не натыкалась на плохих парней. И на тех, кто будет ей изменять.       Слёзы перестали идти. Шастун лежит уткнувшись в кожаную обивку дивана и медленно дышит. За дверью стало совсем тихо. «Видимо ушёл» — думает он. Ну и хорошо. Сейчас разговаривать с ним будет плохой затеей, ведь Антон уверен, что как только он увидит родные голубые глаза, он расплачется и простит ему всё. А прощать нельзя.       Он засыпает беспокойным сном. Ему снятся кошмары, становится то жарко, то холодно, он просыпается каждый час, подскакивая на диване. Нормально уснуть получается лишь под утро. Будильник стоит на одиннадцать утра, потому что у него назначено занятие. Но это всё потом. Сейчас он наконец-то нормально спит.