Точка отсчёта

      На столе стоит открытая бутылка виски. Половина уже выпита. Рядом — пластиковая карточка с белыми разводами, мятая купюра, скрученная в трубочку, и почти пустой зип-пакет. Эд не помнит, когда успел всё. Да и не хочет помнить. Он лежит на диване с закрытыми глазами. Он не спит. Он вспоминает.       Вспоминает мутные глаза напротив — тёмные, с расширенными зрачками, в которых отражался холодный свет ванной. Арс смотрел на него тогда со злостью? С ненавистью? Или с чем-то ещё, что Эд так хотел в них увидеть?       Вспоминает мягкие губы, которые сначала не отвечали, а потом… потом Эд сделал так, что они приоткрылись. Он хочет верить, что не только из-за алкоголя. Хочет верить, что там, на дне, было что-то ещё. Что-то, что Арс сам не хотел признавать.       Вспоминает тяжёлое дыхание — рваное, горячее, прямо в лицо. Как Арс пытался говорить, но слова застревали где-то в горле, потому что тело уже слушалось не его.       Вспоминает тихие стоны — сдавленные, почти случайные, которые он заглушал прижатой ко рту ладонью. Эд слышал их. И запомнил наизусть.       Вспоминает тягучую сперму во рту — горькую, тёплую. Он проглотил, не думая. Потому что это был Арс. Потому что это всё, что у него, наверное, будет. Может быть, навсегда.       Вспоминает горячую кожу под своими пальцами — сначала на бёдрах, потом на прессе. Рельефные кубики, которые он гладил в зале глазами, а теперь — ладонями.       Улыбка появляется сама собой — слабая, горькая, почти невидимая в полумраке комнаты. Но сразу же уходит. Потому что следом приходит то, что было после.       Он вспоминает, как сидел на холодном кафеле, глядя, как Арс сползает на пол, закрывает лицо руками. «Свали», — сказал Арс. Голос железный, мёртвый. Эд попробовал позвать по имени, но услышал в ответ: «Уйди, я сказал». Вспоминает, как встал, застегнул штаны и вышел. Потому что если бы он остался — увидел бы в глазах Арса то, что не смог бы вынести. Ненависть. К себе. К Эду. К этой минуте, которая стала самой сладкой и самой горькой в его жизни.       Вспоминает, как быстро и тихо ушёл из квартиры, не попрощавшись ни с кем. Ни с Антоном, ни с Серёжей. Просто схватил куртку, надел кроссовки, не завязывая шнурки, и вышел. Дверь закрылась почти бесшумно.       Вспоминает, как уехал на такси. Всю дорогу смотрел в окно на убегающие огни и думал: «А если бы я не ушёл? Что бы он сделал?»       Вспоминает, как пришёл домой. Пустая квартира встретила его тишиной, которая давила на уши. Он не стал включать свет, достал бутылку виски и пакетик. Открыл. Сначала виски. Выпил. Потом порошок. Снюхал. Потом снова виски. Потом снова порошок… Голова стала тяжёлой, мысли — липкими, медленными, а потом — пустыми. Этого он и добивался.       Как же было хорошо тогда, и как же плохо сейчас.       На этом точно всё. Арс видеть его больше не захочет... А вдруг нет? Вдруг наоборот — после этого Арс осознает, что не того выбрал? Не того, кто стоял перед ним на коленях и дрожал, хотел его до потери пульса и старался, безумно старался. Попов же явно не сможет больше притворяться перед Антоном, что всё в порядке? Или сможет?       Может, Эду самому рассказать всё Шасту? Прийти и сказать: «Твой парень кончил мне в рот, пока ты пил пиво в гостиной». Нет. Рано. Не так. Арс должен сам принять решение уйти от него. А Эд будет ждать.        Он поднимается и идёт за гитарой. Возвращается обратно, плюхаясь на диван, перебирая струны. Мелодия и слова начинают зарождаться где-то в сознании, и он пытается их напеть и сыграть. Пальцы скользят по грифу, голос срывается, но он не останавливается. Ему нужно выплеснуть эмоции. Нужно, чтобы хотя бы струны заговорили за него.       Через двадцать минут получается что-то наподобие песни:       Я помню всё, но как забыть?       Как не сойти с ума от боли?       Я не хочу тебя любить,       Но подбираю все пароли…       Твои глаза — два мокрых льда,       Твой стон, разбитый о бессилие…       Мы никогда, но мы всегда —       Лишь в тишине, где время боль             усилило.       Твои трясущиеся пальцы в ночь       Ловили свет, что я дарил украдкою.       Теперь другой приходит им помочь,       А я всё жду, прижавшись к лживой       патоке.       Моя надежда — тонкий нож:        Врезается в ладонь — сжимаю             крепче,       Ты никогда не станешь мой — ну       что ж,       А вместо сердца — лёд, и это всё       навечно.       Я помню всё, но как забыть?       Как не сойти с ума от боли?       Я не хочу тебя любить,       Но подбираю все пароли…       Всё тот же дождь, всё та же боль,       И в каждом "как дела?" — твоё             отсутствие.       Я был с тобой? Скажи… позволь       Хоть в этом лживом "был" найти             присутствие.       Получилось неплохо, но совершенно не в ритм. Из-за эмоций, из-за желания вписать в эту песню все свои переживания. Когда-нибудь Выграновский подправит всё, но сейчас он откладывает гитару, тянется к бутылке и снова делает глоток — горький, тёплый, почти противный. Потом ставит бутылку на стол, смотрит на пустой пакетик, на карточку с белыми разводами.       Глаза закрываются сами. Тело обмякает, пальцы перестают дрожать. Он ещё пытается бороться со сном — хочет дойти до кровати, хочет хотя бы скинуть кроссовки. Но не успевает.       Сознание отключается. Вырубает — резко, как выключатель. Он остаётся лежать на диване в мокрой от пота чёрной рубашке, в кроссовках, с гитарой у ноги и пустой бутылкой на столе. Только уличный фонарь пробивается сквозь шторы и чертит на потолке бледную жёлтую полосу.       Эд не видит этого. Он уже нигде.

***

      Арс не помнит, как добрался до дома. Такси, тёмные улицы, быстрое мелькание фонарей за окном. Антон сидел рядом, что-то говорил, но слова не долетали, тонули в гуле мотора и в голове Арса. Он кивал, не слыша, сжимал в руке телефон, смотрел в одну точку.       Мысли не идут. Они застряли где-то там — в ванной, на холодном кафеле, под чужими губами, которые оказались такими мягкими… Он отгоняет воспоминание, но оно возвращается снова и снова.       Дома он проходит на кухню, выпивает стакан воды. Холодной, почти ледяной. По коже бегут мурашки, но сознание не проясняется. Арс прислоняется спиной к холодильнику, закрыв глаза.       «Этого не было», — пытается убедить он себя. — «Я был пьян. Я ничего не помню».       Но он помнит. Всё.       Помнит, как Эд закрыл дверь. Как повернул замок. Как этот щелчок рассыпался по ванной, отпечатался где-то в затылке. Помнил, как отступал назад, пока не упёрся в стиральную машину. Как его собственное тело предало его…       — Твою мать… — шепчет Арс в пустоту.       Он ненавидит себя за ту минуту, когда его рука легла на чужой затылок. За то, что не оттолкнул сразу. За то, что позволил. Нет, не позволил — он был пьян, он не мог сопротивляться. Но внутренний голос, холодный и беспощадный, шепчет: «Мог. Просто не захотел».       Он идёт в спальню. Антон уже лежит, натянув одеяло до подбородка, и смотрит в телефон.       — Ты долго, — говорит он, не поднимая головы.       — Воду пил, — отвечает Арс.       Он ложится на свою сторону, отвернувшись к стене. Антон двигается и обнимает его со спины, утыкаясь носом в затылок. Обычный жест. Домашний. Любимый.       Арс замирает.       — За-а-ай, — тянет Антон. — Иди сюда…       Он не может. Не сейчас. Не после того, как на его коже ещё горят чужие прикосновения.       — Я не в состоянии, Тош, — тихо говорит Арс. — Давай завтра.       Антон не настаивает. Чмокает в плечо, желает спокойной ночи и через минуту уже ровно дышит.       Арс лежит с открытыми глазами, смотрит в стену и не спит.       «Что я наделал?» — думает он. — «Что я, нахуй, наделал?!»       Попов закрывает глаза. Перед ними стоит лицо Эда — не пьяное, не наглое. Другое. Там, на коленях, с мокрыми губами и закатившимися глазами.       Арс переворачивается на спину, уставившись в потолок.       Эд не расскажет Антону. Не расскажет ведь? Потому что тогда он потеряет и его, и Арса. А он Арса хочет. Зачем ему его терять?       Попову нужно самому всё рассказать. Но как же он не хочет. Правда означает одно — расставание. Он не хочет. Он хочет ещё пожить здесь какое-то время, а потом взять Шаста, уехать в Европу и взять его там в мужья. Он любит его до безумия. Его милые кудряшки, его заливистый смех, его бесконечно глубокие зелёные глаза, его руки, его ноги… Его всего. А то, как он ластится, то, как смотрит влюблёнными глазами, то, как целует и обнимает, то, как он в Арсении нуждается… Он любит его всего целиком. Зачем он так с ним поступил?…       Ему нужно сказать. Если он любит Антона, то Антон заслуживает правды.       Он прокручивает в голове этот разговор: Шастун смотрит на него своими зелёными глазами — сначала непонимающе, потом с ужасом. «Ты что, спал с ним?» — «Нет, Тош, я не спал. Он сделал мне минет. А я кончил. Я был пьян, я ничего не соображал». — «Ты был пьян? А он? Он тоже был пьян. Вы оба были пьяны, Арс. Это не оправдание».       Арс зажмуривается, пытаясь остановить этот внутренний диалог.       Или он не станет слушать вообще. Просто встанет, соберёт вещи и уйдёт. Посмотрит на Попова с такой брезгливостью, что он сам себя возненавидит ещё сильнее, чем сейчас. И будет прав.       Арс проводит рукой по лицу, трёт глаза. Пальцы холодные, шершавые.       Антон всхрапывает во сне, переворачивается на другой бок, откидывая одеяло. Видимо стало жарко. Арсений поворачивает на него голову и смотрит.       — Прости меня, — шепчет он одними губами. 

***

      Утром он просыпается с тяжёлой головой и пустой грудью. Сначала ему показалось, что это обычное утро, такое же как и вчера, и позавчера, и неделю назад. Но спустя секунду, воспоминания врезаются в голову, и Арс от них морщится, и, кажется, начинает ненавидеть себя ещё сильнее, чем вчера.       Шаст ещё спит. Арс тихо поднимается с кровати, идёт в душ, встаёт под горячую воду. Смотрит на свои руки — те самые, которые гладили чужой затылок, сжимали край стиральной машины, не слушались, не отталкивали. Он трёт их мочалкой, будто пытается смыть что-то невидимое, липкое, омерзительное.       Он выключает воду, вытирается и выходит из ванной, не глядя в зеркало. Не хочет видеть своё отражение.       Сегодня воскресенье. Как бы сделать так, чтобы как можно меньше времени провести с Антоном? Он боится, что ему придётся признаться, ведь тот заметит его состояние. Он хочет признаться, но пока не готов.              Думает немного, потом берёт телефон, пишет сообщение — короткое, нейтральное, чтобы Антон увидел, когда проснётся.       Арсик♡:       Тош, я уехал по делам. Вернусь к вечеру. Целую.       Тихо выходит из квартиры, стараясь не хлопнуть дверью, спускается в подъезд, выходит на улицу и направляется к своей машине. Сидит в ней около пяти минут, пока прогревается двигатель, затем выезжает из двора.        Куда он поедет? Он не знает. Просто покататься по городу? Нет, слишком много мест, которые напоминают ему об Антоне. Сейчас нужно отвлечься от всего. Куда же поехать? Обычно при стрессе ему помогал адреналин, но сейчас уже мотосезон закрыт. Но можно ведь устроить себе адреналин и на машине?       Он включает себе громкую музыку, если быть точнее, то выбирает плейлист с роком и металлом, и едет на север Москвы, в сторону аэропорта «Шереметьево», ведь там трасса «М-11» с ограничением скорости сто тридцать километров в час, которая ведёт до Питера.        Питер — город, в котором он прожил несколько лет. Он давно хочет съездить туда, вспомнить своё подростковое время, походить по знакомым местам. Он хотел это сделать с Антоном, но сейчас выходит так, что он едет туда специально подальше от него.        Только он боится, что Антон сегодня решит встретиться с Выграновским, раз Арсений уехал, и вдруг тот ему всё расскажет. Но у Попова есть огромная надежда, что Эд не настолько туп, что он понимает, что если он расскажет всё Шасту, то Арс с ним точно никогда не будет. А если так, то и нет смысла ничего рассказывать.       Он сворачивает на трассу, и жмёт «тапку в пол». Машина ревёт, поднимая обороты. Стрелка спидометра ползёт вверх — 130, 140, 150. Двигатель рычит, покрышки шуршат по мокрому асфальту — ночью был дождь, и трасса ещё не просохла.       Он не сбавляет. Ему плевать.       Ветер свистит за окном, музыка грохочет так, что басы отдаются в груди. Металл, тяжёлый, агрессивный — слова не разобрать, только ритм, только злость, которую он выплёскивает через педаль газа.       Руки сжимают руль так, что костяшки белеют. Взгляд вперёд — на убегающую серую ленту дороги, на встречные фары, которые вспыхивают и тут же исчезают за спиной. Он не смотрит в зеркала. Не хочет видеть, что осталось позади.       160.        Похуй на камеры. Похуй на штрафы. Сейчас ему это нужно, нужна скорость.       Машина слегка вибрирует на стыках асфальта. Арс чувствует эту вибрацию всем телом — она проникает под кожу, в кости, выбивает мысли. Хотя бы на время.       Он опережает фуру — резко, с рывком. Фара дальнего света на секунду выхватывает из темноты мокрый борт, деревья на обочине, разметку, которая сливается в сплошную линию.       170.        Дворники методично смахивают мелкие брызги с лобового стекла. Ритмично. Монотонно. Арс перестраивается в правый ряд, обходит медленную машину, возвращается обратно. Всё автоматически — тело знает, что делать, даже когда мозг занят другим.       Он вспоминает, как ездил с Антоном по городу. Шаст сидел на пассажирском, подставлял лицо ветру из приоткрытого окна, пел что-то под музыку — не в ритм, не в ноты, просто потому что хотел петь. Арс тогда улыбался, качал головой, думал: «Такой он у меня милый».       Сейчас пассажирское кресло пустое. И это правильно. Потому что сегодня он не выдержал бы его присутствия.       180.        Он мог бы ехать быстрее. Машина позволяет. Но на трассе мокро, а видимость не идеальная — мелкий дождь смешивается с туманом у земли. Арс не хочет разбиться. Он хочет просто… почувствовать что-то кроме пустоты.       Адреналин помогает. На какое-то время.       Он выкручивает музыку ещё громче. Гитары завывают, ударные дробят, голос о чём-то кричит. Арс не вслушивается. Ему нужен только шум. Только гул, который заполнит пустоту в голове.       Ну доедет он до Питера. А дальше что?        Там ничего. Только улицы, по которым он бродил подростком. Дворы, где гонял на велосипеде. Школа, в которой учился. Всё это осталось в прошлом, как и он сам — прежний, чистый, не обременённый чужими губами.       Он же хотел съездить туда с Антоном. Почему он сейчас едет один?        Это всё неправильно. Неправильно убегать от проблемы. Он должен вернуться.       Он сбрасывает скорость. 140. 130. 110.       — Хватит, — говорит он вслух.       Через несколько километров он сворачивает на парковку у заправки, глушит двигатель. Тишина оглушает после рёва мотора и музыки. Только дождь барабанит по крыше.       Арс сидит, сжимая руль, и смотрит на тёмное из-за туч небо через лобовое стекло.       Нельзя трусить. Он же не трус? Нужно поехать и рассказать, нужно взять себя в руки и рассказать. Как мужик.       Он заводит машину, доезжает до ближайшего съезда, разворачивается и едет обратно. В Москву. К Антону. Туда, где его ждёт либо разговор, либо очередная порция вранья, если он не сможет.       Третьего не дано.       Арсений съезжает с трассы, и город встречает его вечерними огнями. Фонари, витрины магазинов, красные хвосты машин впереди — всё это мелькает перед глазами, но он не видит. Он просто едет на автомате, перестраивается, тормозит, поворачивает.       Мысли в голове вязкие, тяжёлые. Он прокручивает возможные сценарии разговора, но ни один не кажется правильным.       Он подъезжает к дому, паркуется на своём месте во дворе. Глушит двигатель. Тишина наваливается мгновенно — густая, почти осязаемая. Только часы на панели тускло светятся, показывая время.       За окном темно. Фонари во дворе уже зажглись, бросая жёлтые круги на мокрый асфальт. Дождь почти перестал лить, только редкие капли падают на лобовое стекло, расплываясь в мелкие дрожащие точки.       Арс не выходит. Сидит, сжимая руль, смотрит на подъезд. Свет в окнах их квартиры горит — Антон дома.       — Чёрт, — шепчет он.       Он достаёт телефон, на который не смотрел всю дорогу. Экран загорается, и он видит уведомления. Три пропущенных от Антона. И сообщения.       Первое, отправленное через час после того, как он уехал:       Тоша♡:       Какие дела? Всё в порядке?       Второе — спустя ещё час. Тон тревожнее.       Тоша♡:       Почему ты не берешь трубку?       Ответь, пожалуйста. Я волнуюсь       Третье — тридцать минут назад.       Тоша♡:       Напиши, когда будешь ехать обратно       Арс перечитывает их несколько раз. Представляет, как Антон сидел дома, смотрел на телефон, ждал. Может, злился. Может, боялся. Может, уже всё понял.       Пальцы дрожат, когда он набирает ответ.       Арсик♡:       Я внизу. Поднимаюсь       Он убирает телефон в карман, выходит из машины. Вечерний воздух холодный, сырой. Пахнет мокрым асфальтом и уходящим дождём.       Он идёт к подъезду, открывает дверь магнитным ключом. В лифте смотрит на своё отражение в зеркальной стене — бледный, глаза красные, под глазами тени. Проводит рукой по волосам, поправляет воротник куртки. Бесполезно. Он выглядит так же паршиво, как и чувствует себя.       Лифт останавливается. Двери открываются.       Арс выходит в коридор, идёт к квартире. Останавливается перед дверью, смотрит на неё, не в силах вставить ключ.       «Я готов? — спрашивает он себя. — Нет. Но выбора у меня нет».       Он вставляет ключ, поворачивает, толкает дверь.       В прихожей темно, но свет попадает из гостиной, слегка освещая его. Шаст, до этого сидящий на диване, подскакивает и быстрыми шагами идёт к Попову.       — Слава богу, — всё, что он говорит, после чего впечатывается в Арса объятиями.       Постояв так несколько секунд, вжимая Арсения в себя, он отходит на шаг назад, давая тому раздеться.       — Где ты был? — спрашивает он, когда Арс вешает куртку.       Что ему ответить? Правду? Вот прям так с порога начать?       — Я уезжал с машиной разобраться. Какие-то стуки в капоте. Был в сервисе, — опять ложь. Когда она уже закончится?       — Почему не отвечал мне? — это сказано не с наездом, а с волнением и грустью.       — Прости, телефон в машине остался, когда её на подъемнике подняли, — он снимает ботинки, смотря в пол.       — Ты же сказал, что в капоте стучало. Зачем поднимать?       — Решили заодно масло поменять в коробке.        Попов проходит на кухню, налить себе воды. Антон идёт за ним.       — Арс?       — М?       — Зачем ты мне врёшь?       Арс чуть не давится водой, но вовремя успевает проглотить её.       — Почему вру?       — Я вижу, что врёшь. У кого ты был?       — Тош, я ни у кого не был, — хоть тут можно сказать правду.       — Скажи мне честно!       — Честно? Я хотел доехать до Питера, — вздыхает он. — Но на середине пути развернулся и поехал домой.       — Зачем тебе в Питер? — Антон хмурится.       — Мне нужна была эмоциональная разгрузка. И одиночество, — он говорит это, глядя прямо в глаза, чтобы у парня не возникли сомнения по поводу его лжи, потому что сейчас он говорит правду.       — Почему ты мне ничего не сказал? Я бы понял тебя! Если тебе нужно было побыть одному, я бы тебя не трогал! Я бы ушел куда-нибудь! А ты, дай угадаю, гонял на мокрой трассе, подвергая себя опасности! И меня до усрачки напугал своим игнором! — он уже почти кричит.       — Тише-тише, — Арс подходит к нему и обнимает крепко. — Прости меня пожалуйста. Ты прав, я поступил некрасиво, прости, что напугал тебя.        — Не делай так больше! — бурчит он в плечо Попову, чуть ли не плача.       — Больше не буду, — он целует парня в макушку.       Не сейчас. Не сегодня. Не когда Антон на взводе и весь перепуганный. Но он расскажет. Просто нужен подходящий момент.