Точка отсчёта

      — Арс, всё нормально? — Серёжа возвращается с открытыми бутылками пива обратно на диван, передавая одну Арсению.       Арс берёт бутылку, но не пьёт. Просто держит в руках, смотрит на этикетку, крутит. Вены на предплечьях выступают, когда он сжимает стекло чуть сильнее, чем нужно.       — Я устал. Пиздец как устал, — Попов трёт глаза, откидываясь на спинку дивана. — Он не даёт мне и шагу ступить. Два месяца. Два месяца, Серёжа. Он крутится вокруг меня, как этот… — он машет рукой, не подбирая слова, — и всё пытается добиться.       — Я до сих пор не понимаю, почему ты просто не расскажешь об этом Антону, — Серёжа отпивает глоток, поворачивается к другу. — Мне кажется Шаст сказал бы ему пару ласковых.       — Да потому что ничего не изменится, — Арс наконец делает глоток, морщится — пиво тёплое, — Мы видимся с ним не только, когда рядом Антон. Он ходит со мной в зал. Три раза в неделю. Я уже несколько раз менял время тренировок — он всё равно появляется. Каким-то образом. Я не знаю, как он это делает. Следит, что ли?       — Больной ублюдок, — Серёжа качает головой.       — Не то слово. А если я расскажу Антону? Что изменится? Они поссорятся. Шаст будет психовать, плакать, ругаться. Эд сделает вид, что я всё придумал, или что это я к нему лез. А даже если и не сделает — проблема не решится. Я только поссорю их и останусь с тем же дерьмом, — Арс проводит рукой по лицу, трет переносицу. — Я просто хочу подождать. Когда у него это всё пройдёт. Когда он успокоится.       — Ты думаешь, успокоится?       — Я очень надеюсь, что когда-нибудь ему это надоест. Люди же не могут вечно страдать от неразделённой любви? — Арс почти спрашивает, но в голосе нет уверенности.       — Некоторые могут, — Серёжа пожимает плечами. — Вон, моя троюродная тётка до сих пор фотки своего первого парня хранит, а ей уже под шестьдесят.       — Ты меня не успокаиваешь.       — Я пытаюсь понять, почему ты просто не поставишь ему жёсткие рамки, — Матвиенко возмущается, искренне не понимая. — Скажешь: «Эд, пошёл нахуй, отвали». И всё.       Арс криво усмехается.       — Я пытался. Пытался ругаться, пытался спокойно объяснять, пытался игнорировать. Я даже не здороваюсь с ним уже две недели. А он здоровается первым. Каждый раз. Смотрит в глаза и говорит: «Привет, Арс». Спокойно так. Как будто ничего не происходит. Как будто он не преследует меня, а просто… существует.       — Жуть, — Серёжа допивает пиво, ставит пустую бутылку на пол. — И что, никак не отбивается? Он же музыкант, я думал, они чувствительные, должны доходить до отчаяния и уходить в закат.       — Ты не представляешь, насколько он упёртый, — Арс качает головой. — Я тебе рассказывал про розу?       — Про какую, блять, розу? — Серёжа аж подавился воздухом. — Не рассказывал.       — Ну слушай, — Арс откидывается на спинку дивана, смотрит в потолок.

***

Неделю назад        Поздно вечером Арсений разгребал накопившуюся работу, которую не успел закончить в офисе из-за аврала: начальник устроил внеплановое совещание, которое продлилось на два часа дольше, чем ожидалось, а потом прилетела срочная правка от заказчика, которую требовали «ещё вчера».       Антон на несколько дней уехал навестить родителей в другой город, поэтому в квартире стояла гробовая тишина, нарушаемая только стуком пальцев о клавиатуру ноутбука.       Устало протерев глаза, Арсений отложил ноутбук в сторону, встал с кровати, потягивая затёкшую спину, и направился на кухню заваривать чай. Пока чайник закипал, он облокотился руками на подоконник, разглядывая ночной город. Где-то внизу, под фонарём, девушка гуляла с маленькой собачкой. Та прыгала вокруг хозяйки, пыталась кусать её за руки, вертелась под ногами, не давала сделать и шагу. Она напомнила ему Выграновского. Та же бесконечная навязчивость, та же невозможность просто быть в стороне, та же уверенность, что если прыгать достаточно долго и достаточно громко, то тебя обязательно заметят.       Он тряхнул головой, отгоняя мысль. Повернулся к чайнику, взялся за ручку — и в этот момент дверь сотряслась от удара. Не звонок, не вежливое «тук-тук». Агрессивный, нетерпеливый, пьяный стук кулаком.       Арс вздрогнул. Чайник дёрнулся в руке, несколько капель кипятка плеснулись на пальцы. Он выругался сквозь зубы, поставил чайник на место, вытер руку полотенцем.       Он никого не ждал. Антон в другом городе. Друзья не приходят без звонка. Значит, можно не открывать. Просто сделать вид, что дома никого нет.       Он заварил чай, сел за стол, сделал глоток.       Стук повторился. Громче.       Потом ещё. Удары сыпались один за другим, как пулемётная очередь. Кто-то явно не собирался уходить.       Арс резко встал, прошёл в прихожую, повернул замок и рывком открыл дверь.       Перед ним стоял Эд. Нет, стоял — это слишком громко сказано. Он скорее медленно сползал по стене вниз, как тряпичная кукла, у которой отрезали нитки. Его лицо было красным, глаза мутными, одежда мятой и пахло от него перегаром.       Заметив, что дверь открылась, Эд попытался выпрямиться. У него почти получилось. Он сделал шаг вперёд, пошатнулся, ухватился за косяк.       Арс смотрел на него холодно, непроницаемо. Одна рука так и осталась на ручке двери.       — Арсюша, — протянул Эд, и в его голосе было что-то детское, жалкое, почти умоляющее. Он улыбнулся. — Это тебе!       Он вытянул руку. В ней — роза. Одна. Красная. С длинным стеблем, без упаковки. Шипы, кажется, не срезаны. Эд держал её прямо за стебель, не боясь уколоться.       Арс замер. Смотрел на цветок и хмурился.       Эд, не дождавшись реакции, сделал шаг вперёд — точнее, рухнул всей тяжестью на Арса. Тот не успел отшатнуться. Подхватил его автоматически, рефлекторно. Эд обмяк в его руках, как мешок с картошкой, уткнулся лицом в плечо и забормотал что-то невнятное.       — Да твою ж мать… — выдохнул Арс, закатывая глаза.       Он аккуратно опустил Эда на пол в прихожей, закрыл дверь. Повернулся — а Эд уже полз. Подполз к нему по полу, обхватил его ноги и прижался щекой к колену. Глаза у него стали влажными, как у побитой собаки.       — Арс, милый, пожалуйста. Я тебя прошу, будь со мной. Я так тебя люблю. Почему? Почему ты меня не любишь? — он поднял голову, попытался поймать его взгляд. — Я даже розу тебе принёс. Я песни про тебя пишу. А ты… ты всё никак не хочешь на меня смотреть. Ну почему?       Арс смотрел на него сверху вниз. Внутри колыхнулось что-то — не жалость, нет. Какое-то странное, незнакомое чувство. Похожее на усталость от того, что приходится быть жестоким с человеком, который просто… слишком в себе запутался.       — Да как до тебя не дойдёт? — Арс попытался высвободить ноги, но Эд держал крепко. — Я много раз уже тебе говорил: я люблю Антона!       — Но я же лучше! — Эд всхлипнул.       — Ты наркоман, Эд.       — Я брошу! — он подскочил, но не удержался, ударился плечом о стену. — Хочешь, я брошу? Ради тебя брошу!        — Конечно, бросай, но не ради меня. Ради себя. Хватит уже убивать свой мозг.       — Если я брошу, ты будешь со мной? — Эд смотрел на него с надеждой — такой отчаянной, что на секунду Арсу стало не по себе.       — Нет.       — Ну почему? — это был уже не вопрос. Это был стон. Больной, тягучий, безнадёжный.       — Всё, Эд. Разговор окончен.       Тот посмотрел на него мутным, расфокусированным взглядом. Потом развернулся и, пошатываясь, поплёлся к дивану. Плюхнулся на него животом — и, кажется, отключился. Сразу. Без сопения, без всхлипов. Просто вырубился, как телефон с севшей батареей.       Арс постоял несколько секунд, глядя на распластанное тело. Подошёл, потряс за плечо.       — Эд. Эд, вставай. Иди домой.       Никакой реакции. Только тихое, ровное дыхание.       — Вставай, я сказал, — он потряс сильнее. Эд буркнул что-то нечленораздельное, но вставать не стал.       Арс выпрямился, шумно выдохнул.       — Ну и хуй с тобой, — бросил он в пустоту и ушёл в спальню, хлопнув дверью.       Он лёг на кровать, но свет не выключал. Смотрел в потолок и слушал тишину. В голове шумело.       Он вспомнил лицо Эда в тот момент, когда тот смотрел на него снизу вверх. Влажные глаза, дрожащие губы, этот жалкий, детский вопрос: «Почему ты меня не любишь?». И розу. Красную, длинную, с шипами. Он держал её голыми пальцами, не боясь порезаться.       «Может, он и правда не чувствует боли? — подумал Арс. — Или привык. Как привык получать отказ. Как привык, что я его отталкиваю. И всё равно лезет».       Арс перевернулся на бок, сжал подушку.       Он не злился. Не сейчас. Сейчас внутри было что-то другое. Похожее на усталость, когда уже нет сил ни на ненависть, ни на жалость. Только пустота.       Он закрыл глаза. В темноте перед глазами всё ещё стояла эта картина: ползущий по полу Эд, его руки, обхватившие Арсовы колени, его голос, ломающийся на полуслове.       Он повернулся на спину, уставился в потолок.       Такое ощущение, что они находятся в разных фильмах. Арс в реалистичной драме, где люди расстаются, страдают, но живут дальше. А Эд — в какой-то бесконечной мелодраме, где главный герой обязательно должен добиться своей любви, даже если для этого нужно разрушить всё вокруг.       Попов вздохнул. Потянулся к тумбочке, выключил свет.       И самое страшное, что Выграновский действительно верит. Верит, что в конце будет хэппи-энд. Что Арсений сдастся. Что я посмотрит на него и вдруг поймёт: «да, вот оно, моё счастье».       Арс усмехнулся. Горько, в темноту.       Но жизнь — не кино. И он не герой его сценария. Он просто уставший человек, который хочет, чтобы его оставили в покое.       Утром он проснулся от того, что в квартире было слишком тихо. Не той гробовой тишины, которая была накануне — а какой-то настороженной, словно дом затаил дыхание.       Арс вышел на кухню. Диван пустовал. На помятом пледе осталась только вмятина — след чужого тела. Эд ушёл. Арс не слышал, когда — провалился в сон, как в яму, и не выныривал до утра.       Он прошёлся по квартире, проверяя её на наличие ночного гостя. Ничего. Только в небольшой вазе на журнальном столике стояла красная роза.       Он подошёл, посмотрел на цветок. Один красный лепесток слегка подсох на кончике, но в целом роза выглядела живой. Даже красивой.       Арс протянул руку, хотел выбросить. Но не выбросил.       Он оставил розу в вазе. Не как подарок, не как символ чего-то. Просто потому, что устал бороться.       Он заварил кофе, сел за стол. За окном начинался новый день. Город просыпался. Люди шли на работу, в школы, по своим делам. Их жизнь текла ровно, без роз, без пьяных признаний, без чувства вины.

***

      — Почему ты её не выбросил? — спрашивает Серёжа, сдвинув брови. — И Антон видел её?       — Я выбросил её на следующий день. Антон тогда ещё не приехал, — Арс замолкает, смотрит в бутылку. Крутит её в руках, ставит на стол. — Тогда утром я решил её оставить. Потому что мне стало его жаль.       — Жаль? — Серёжа переспрашивает, будто не расслышал.       — По-настоящему. Искренне. Наверное, впервые за всё это время, — Арс поднимает голову, смотрит на друга. — Он плакал, понимаешь? Хоть в основном в нём в тот вечер говорил алкоголь, но я увидел в его глазах отчаяние. Настоящее. Не актёрское.       Серёжа молчит, не перебивает, ждёт.       — И в этот момент до меня дошло. Он реально влюбился. До этого мне казалось, что ему просто что-то взбрело в голову. Как ребёнок, который хочет игрушку, а родители не покупают. Думал, перебесится и успокоится. Но теперь… — Арс замолкает, трёт переносицу. — Теперь я убедился. Это серьёзно.       Серёжа молчит. Смотрит на него внимательно. Только сейчас отпивает глоток пива, и то — едва заметно, будто боится, что звук помешает.       — И что теперь? — спрашивает он наконец. — У тебя поменялось мнение о нём?       Арс задумывается. Ответ приходит не сразу.       — Возможно. Немного, — он пожимает плечами. — Не знаю. Всё сложно.       — Арс, — Серёжа наклоняется вперёд, сцепляет пальцы в замок, кладёт локти на колени. — А ты сам-то уверен? В том, что в какой-нибудь очередной раз, когда он снова припрётся и будет плакаться, ты не поведёшься на это?       — Ты ёбнулся что ли? — Арс вскидывает голову, в голосе слышно возмущение. — Мне его жаль, конечно. Но ради него я не буду жертвовать тем, что у меня есть.       — Тогда всё же советую рассказать Шасту, — Серёжа откидывается на спинку дивана, смотрит в потолок. — Сколько ты ещё будешь мучиться? Я уверен, тебе ещё и перед ним стыдно. Это же у него за спиной всё происходит. А он души в Выграновском не чает. Открой ему глаза. Пусть поймёт, что из себя его «обожаемый» друг на самом деле представляет, — он кривит лицо, отворачивается к окну.       — Не знаю, Серег, — Арс трёт лицо ладонями. — Наверное, ты прав. Я подумаю.       — Думай, — Серёжа поворачивается обратно. — Но долго не тяни. А то он тебе всю жизнь сломает. И себе заодно.       Арс не отвечает. Берёт бутылку, делает глоток. Пиво уже совсем тёплое, но он не замечает.       — Ты только Антону пока ничего не говори, — тихо добавляет Арс. — Я сам. Когда решу.       — Хорошо, — кивает Серёжа. — Как скажешь.       Они сидят в тишине. Каждый думает о своём.

***

      Сегодняшнее солнце, которого уже давно не было, пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложится полосами на одеяло, на подушку, на спутанные волосы Антона, который спит на животе, раскинув руки в разные стороны. Арс просыпается первым от того, что плечо затекло и в горле пересохло.       Он осторожно выбирается из-под одеяла, идёт на кухню. Ставит чайник, достаёт кружки, кофе, молоко. Всё делает на автомате — руки помнят, даже когда голова ещё не проснулась.       Чайник закипает. Арс заваривает кофе, наливает в две кружки, несёт в спальню. Антон лежит в той же позе, только теперь одна его рука шарит по кровати, ищет исчезнувшее тепло.       — Вставай, — тихо говорит Арс, улыбается и ставит кружку на тумбочку, садится на край кровати. — Кофе стынет.       — Ммм, — Антон не открывает глаз, но подползает ближе, тыкается носом в Арсово бедро. — Не хочу.       — Надо.       — Не надо.       — Ты сам говорил, что хочешь сегодня в магазин за новой одеждой.       — Передумал.       Арс усмехается. Гладит его по волосам — спутанным, мягким, пахнущими сном.       — Тош, давай, вставай. Я блинчиков сделаю.       Антон приоткрывает один глаз.       — С бананом?       — С бананом.       — И со сгущёнкой?       — И со сгущёнкой.       — Тогда встаю, — Антон садится, трёт лицо руками, потом тянется к Арсу, чмокает в щёку, падает обратно на подушку. — Через пять минут.       — Ты уже встал.       — Через десять.       Арс вздыхает, но улыбается. Идёт на кухню, включает плиту, ставит сковороду. Достаёт яйца, муку, молоко. Пока тесто настаивается, он режет банан и достаёт из холодильника сгущёнку.       Антон появляется через пятнадцать минут — в Арсовой футболке и с растрёпанными кудряшками.       — Я тебя люблю, — говорит он, садясь за стол и глядя на тарелку с горкой блинчиков. — За этот завтрак я готов на всё.       — На всё — это слишком громко, — Арс ставит перед ним кружку с долитым кофе.       — Ну, почти на всё.       Они завтракают. Антон ворует блинчик с тарелки Арса, даже не спрашивая. Арс делает вид, что не замечает. Потом Антон откидывается на спинку стула, гладит живот и довольно щурится.       — Слушай, а как вы вчера с Серёжей посидели? — спрашивает он.        Арс замирает на секунду, но быстро берёт себя в руки.       — Нормально. Поговорили о всяком. Он передавал привет.       — Ты какой-то грустный был, когда вернулся, — Антон смотрит на него внимательно. — Я заметил, но не спросил. Думал, сам расскажешь.       Арс отводит взгляд, смотрит в кружку.       — Устал, наверное. Работа достала. Начальник опять этот… — он машет рукой, не подбирая слов.       — Может, тебе взять отпуск? — Антон наклоняет голову. — Вдвоём куда-нибудь съездим. Подышим воздухом, отдохнём от всего.       — Может быть, — Арс кивает, выдавливает улыбку.        — Ладно. Я в душ. Во сколько выезжаем?       — Как только ты будешь готов. Поэтому давай быстрее, — улыбается Попов, убирая со стола.       — Бегу! — Антон улыбается.        Он уходит, а Арс остаётся на кухне. Смотрит в окно. На улице — серая Москва, солнце сменилось моросящим дождём.       «Я не рассказал, — думает он. — Опять не рассказал. Потому что не хочу рушить это утро. Потому что хочу ещё немного побыть просто счастливым».       Он заканчивает убирать со стола, моет посуду. Идёт в спальню, переодевается и ждёт Антона.

***

      К вечеру дождь заканчивается. Небо становится чистым, почти прозрачным, и солнце на закате красит облака в розовый и золотой. Они возвращаются домой с несколькими пакетами новой одежды для Антона — цветной, как он и хотел.       — Пойдём на балкон, — предлагает Антон. — Посидим, чай попьём.       Арс смотрит на него, на его светлые волосы, на мягкую улыбку. И кивает.       — Давай.       Они заваривают чай в большом прозрачном чайнике — с мятой и лимоном, потому что Антон любит такой. Арс достаёт с верхней полки шкафа два пледа — один шерстяной, тёплый, другой флисовый, помягче. На балконе прохладно — середина осени, и воздух уже по-настоящему холодный, но без ветра, просто свежий и прозрачный.       Антон забирается на небольшой диванчик первым, поджимает ноги, накрывается пледом. Протягивает руки к Арсу.       — Иди сюда.       Арс садится рядом. Антон тут же закидывает ноги ему на колени, подтыкает плед со всех сторон, чтобы нигде не продувало.       — Ты как кошка, — усмехается Арс. — Всё время греться лезешь.       — А ты как батарея, — парирует Антон. — Тёплый и надёжный.       Арс наливает чай в кружки, подаёт одну Антону. Тот берёт, греет ладони, прижимается плечом к Арсу.       Они сидят молча. Смотрят на город внизу — машины, фонари, редкие прохожие. Где-то лает собака, где-то играет музыка из открытого окна. Осень пахнет сухой листвой и чем-то сладким — может быть, чьим-то ужином, а может, просто этим вечером.       — Красиво, — тихо говорит Антон. — Несмотря на то, что холодно.       — Ага, — Арс кивает.       Антон отпивает чай, ставит кружку на подлокотник дивана, забирается в плед с головой, оставляя снаружи только нос и глаза.       — Арс, — говорит он из-под одеяла.       — Мм?       — Ты меня любишь?       Арс поворачивается к нему. Глаза Антона блестят в свете уличных фонарей — тёплые, зелёные, чуть влажные.       — Люблю, — отвечает Арс. Без тени сомнения. — Очень.       — Тогда почему ты в последнее время какой-то загнанный и отстранённый?       Арс не знает, что ответить. Не может же он сказать: «Потому что твой лучший друг уже два месяца не даёт мне проходу».       — Просто задумываюсь, — тихо говорит он. — О жизни. О том, как быстро всё летит.       — Ко мне тоже иногда приходят такие мысли. Кажется, будто я «опаздываю жить», начинаю загоняться… — Антон высовывает руку из-под пледа, накрывает ладонь Арса. — Но потом ты приходишь домой, обнимаешь меня, и всё проходит.       Арс сжимает его пальцы.       — Я стараюсь.       — И у тебя получается, — Антон улыбается. — Очень даже.       Они снова замолкают. Антон закрывает глаза, кладёт голову на плечо Арсу. Попов одной рукой обнимает его, второй держит кружку, которая уже почти остыла.       На душе — не спокойно. Но тепло. Потому что здесь, на этом балконе, под двумя пледами, с чаем и человеком, который верит ему — нет никакого Эда. Нет признаний, нет роз, нет пьяного тела на диване. Есть только они.       — Арс, — сонно бормочет Антон.       — Мм?       — Спасибо, что ты есть.       — Спасибо, что ты есть у меня, — тихо отвечает Арс.       Антон уже не слышит — проваливается в сон, пригревшись на плече. Арс сидит неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разбудить.       Он смотрит на небо — тёмное, усыпанное звёздами, которых в городе почти не видно. Но они есть. Просто спрятались.       Он допивает холодный чай, ставит кружку на пол, укутывает Антона пледом аккуратнее.       Где-то внизу проезжает машина. Где-то лает собака. А они сидят на балконе, обнявшись, и никуда не торопятся. Потому что у них есть этот вечер. И сейчас для счастья этого достаточно.