Точка отсчёта

      — Ты меня избегаешь?       — Нет, — Эд поворачивает голову на парня, — почему ты так думаешь?       — Я вижу. Я в зале сделал что-то не так? Ты после него меня сторонишься. Расскажешь?       Эд молчит. Он не собирается ему ничего говорить. Во-первых, зачем? Ну услышит Арс эту информацию — что дальше? Он не будет с ним, а это признание лишь ухудшит и усложнит всё, вообще всё. А во-вторых, Эд ещё не до конца уверен в собственных чувствах.       — Да нечего рассказывать, — Выграновский прикладывается к бутылке и делает глоток, — Я не избегаю тебя. Просто правда был занят.       — Ну как скажешь. Там ребята уже собираются в баню. Ты пойдешь? — Арс поднимается на ноги, протягивая руку парню.       Эд кивает, кладёт свою руку в протянутую и тоже поднимается. Они заходят на участок, где видят только Катю и Димой, которые убирают со стола еду и мусор.        Баня находится в отдельном маленьком деревянном здании, в нем три помещения, расположенных друг за другом — малюсенькая прихожая, где можно оставить куртки и обувь, предбанник, в котором можно уже нормально переодеться, а также есть дверь в маленькую душевую, и сама парилка.       Ребята по очереди заходят в первую комнату и оставляют там обувь, следуют в следующую и переодеваются. Катя с Димой в это время ждут на улице, пока все мужчины зайдут в парилку.       — Раздевайтесь и заходите, — командует хозяин. — Паримся по-черному!       Парни раздеваются и ставят колонку с включенной музыкой на подоконник в комнатке. Арс стягивает футболку через голову, и Эд снова не может оторвать взгляд. Лопатки, накаченные мышцы — всё это Арс, и всё это не для него…       Арс поворачивается к Антону, поправляет ему полотенце на бедрах, легко касается пальцами шеи. Жест такой естественный, будто они проделывают это сотни раз. Шаст улыбается, перехватывает его руку и целует в ладонь. Коротко, почти между делом. Эд отворачивается и делает вид, что завязывает узел на своей простыне слишком тщательно.       — Заходим! — Серёжа распахивает дверь в парилку.       Внутри уже натоплено — Матвиенко подкинул дрова ещё до того, как все собрались. Полки деревянные, тёплые на ощупь. В углу стоит чан с водой, на камне шипит только что разлитая на них вода.       Первым заходит он сам, за ним Арс и Антон заходят вместе, почти в обнимку. Эд — последним. Он старается не смотреть в спину Арса, но всё равно смотрит.       В парилке тесно. Полки расположены в три яруса, и самый верхний — самый жаркий. Серёжа забирается туда, как заядлый банщик. Арс забирается на средний ярус, Антон садится рядом, так близко, что их бёдра соприкасаются. Эд мнётся секунду, потом падает напротив, на нижний край, положив локти на полку выше. Серёжа поддаёт. Он зачерпывает ковш воды, выплёскивает на каменку. Пар взрывается белым облаком, и жар наваливается сразу на всё тело.       Становится трудно дышать, но приятно. Кожа покрывается каплями пота. Спустя пару минут заходят Дима с Катей и садятся напротив Эда тоже на нижнюю полку.       — Добавки? — спрашивает Серёжа.       — Давай, — кивает Арс. Он откидывает волосы назад, закрывает глаза. На его груди блестят дорожки пота. Эд видит, как капля стекает от ключицы к соску, и сглатывает.       Антон рядом с Арсом — само спокойствие. Он берёт из ведра веник, хлещет себя по ногам, потом по рукам. Арс открывает глаза и протягивает руку:       — Дай.       Антон отдаёт веник. Арс поднимает его и начинает парить Антона — методично, не спеша. Хлопки веника по спине — сухие, звонкие. Антон стонет от удовольствия, откидывая голову назад.       — Арс, давай сильнее, я не хрустальный — смеётся он.       Арс усмехается и бьёт сильнее. Шаст почти ложится ему на колени, и Попов проводит рукой по его мокрой спине, убирая прилипшие листья. Эд смотрит на эту ладонь, которая скользит по чужому телу, и внутри у него всё переворачивается. Он опускает взгляд и начинает тереть собственную коленку. Бессмысленно. Просто чтобы не смотреть.       — Эд, ты чего не паришься? — говорит Дима, который уже забрался повыше. — Откис?       — Всё нормально, — Эд выдавливает улыбку. — Жарко просто.       — Баня, мать её, — Серёжа смеётся, — тут жарко всем!       Арс тем временем меняется с Антоном местами. Теперь Антон парит его. Эд видит, как Арс зажмуривается, когда веник касается его спины. Как его кисти сжаты в кулаки и, как расслабляются, когда боль от ударов становится приятной.       — Ты очень красивый, — шепчет Антон на ухо Арсу. Эд не слышит слов, из-за разговоров и «Сектора газа» из колонки за стеной, но видит, как шевелятся губы Шаста, как Арс улыбается в ответ, поворачивает голову и целует его. Долго, с языком, не стесняясь остальных.       — Эй, гомики, тут дети есть! — Серёжа свистит.       Катя смеётся и пихает Серёжину коленку со словами «Он пока ничего не видит, так что можно». После чего начинаются разговоры о том, какого пола и с каким именем они хотят ребёнка. Выграновский тоже участвует в разговоре и шутит, что если родится мальчик, то нужно обязательно назвать его Эдуардом — «лучшим именем для пацана». Но также краем глаза он смотрит на то, как Арс тянется к Антону, как их губы слипаются, и чувствует, как что-то рвётся внутри. Горько и глупо. Он знает, что Арс не его и никогда таковым не будет. Но ревность какого-то хуя разъедает его изнутри.       — Я пойду передохну, — бросает он, натягивая улыбку и быстро выбирается из парилки.       Холодный предбанник обжигает кожу после жара. Эд садится на лавку, утыкается лицом в ладони и глубоко дышит. Воздух пахнет сосной и мятой. Слышно, как внутри парилки продолжают шуметь голоса, смех, хлопки веника.       Он поднимает голову. В мутном зеркале напротив его отражение — красное, распаренное, с мокрыми волосами и пустыми глазами.       «Какого чёрта я сюда приехал?» — думает Эд.       — Ох, я тоже передохну, жарковато для меня — Катя выходит из парилки, с ног до головы мокрая и красная, — Я присяду?       — Да, конечно! — Эд улыбается и двигается в сторону по скамейке. — Тебе вообще не вредно париться? Какой у тебя срок?       — Думаю от одного раза ничего не будет, — улыбается девушка, обмахивая себя какой-то газетой, — А срок — шестая неделя.       Они молчат какое-то время, Катя пытается отдышаться, а Эд допивает свою бутылку пива. Скоро заходят обратно, тут уже веником бьют Эда, все веселятся и пьянеют еще больше от жары.        Спустя еще полчаса распаренные и горячие выбегают на улицу и бегут к озеру, прыгая с помостка в воду. Эд решает абстрагироваться от мыслей о мотоциклисте и наслаждаться весельем со своими новыми… друзьями? Их уже можно называть друзьями? Друг — это тот, кто познаётся в беде. У него есть друг, который познавался в беде, и не один раз — Антон. Друг, которому Эд наносит удар в спину. Но с другой стороны он же ничего не делает противоправного? Просто смотрит, просто ревнует, просто хочет. Но это всё в голове, это не выходит за рамки дозволенного. Вот пусть это и остаётся в голове — это не помешает Эду веселиться со своими приятелями.       Уже ночью пьяные, отпаренные и  счастливые все готовятся ко сну и расходятся по своим комнатам, перед этим посидев в гостиной и попев песни под гитару, на которой играл Выграновский.       Когда Эд ставит рюкзак на застеленную кровать, чтобы достать вещи, он слышит стук в дверь и даёт разрешение зайти.       — Эд, не спишь ещё? — голова Антона просовывается в щель.       — Не, не сплю, заходи.       — Можно я одолжу у тебя зарядку для телефона? — Шаст проходит в комнату и встаёт около друга, — Забыл свою дома, блин.         — Да, конечно, — Эд достаёт одежду из полного рюкзака, и тут на кровать падает «кое-что», видимо зацепившись за футболку.       — Зачем тебе с собой тут презики? — усмехается Антон, поднимая с кровати ленту из трёх фольгированных пакетиков, — Тут все со своими вторыми половинками. Ну кроме Серёжи, но он натурал.       — Да у меня во всех сумках они лежат, — быстро сориентировался Эд, наконец доставая зарядку со дна рюкзака, — На, держи.       — Спасибо! Слушай, а это будет наглостью, если я попрошу у тебя один? — Шаст глазами указывает на презервативы.       — Ну бери, если надо, — улыбается Эд в своей манере, что со стороны даже не заметно, что что-то не так.       — Тогда вдвойне спасибо! Я утром верну зарядку. Спокойной ночи!       — И вам, — с горечью говорит парень, после чего дверь в комнату закрывается и он остаётся один.       Эд садится на кровать, облокачивается локтями на колени и протирает лицо руками. Спать больше не хочется. Прекрасно, они сейчас будут трахаться. Как хорошо, что Эд выбрал дальнюю от них комнату, ему не хочется слышать это…       Интересно, а кто снизу? Глупый вопрос — точно Шаст. Интересно, а Арс был когда-нибудь нижним? Интересно, как он умеет выгибаться? Так, стоп. Мысли идут не туда, хватит Эд.        Он переодевается, раскладывает постель, выключает свет и ложиться под одеяло. Комната тускло освещается луной, которую видно из-за полупрозрачных штор, слышно, как за окном стрекочет саранча и где-то далеко лает собака. Через пару секунд собака замолкает, а за ней и насекомое, и наступает полная тишина. В такой гробовой тишине будет слышно любой шорох. И Эд слышит. Слышит, как тихонько скрепит ебучая кровать. Выграновский разочарованно стонет, переворачивается на левый бок и накрывает второй подушкой правое ухо, пытаясь заснуть.       Следующий день на даче проходит чуть скучнее, но не менее весело. После завтрака идут купаться на озеро, тут гораздо красивее при свете солнца, а то вчера в ночи они мало, что разглядели. Потом Катя, Дима и Арс идут играть в бадминтон, пока остальные парни стоят около Серёжиной машины и разговаривают на какие-то автомобильные темы.       Обедают, доедая вчерашние шашлык и салаты, после обеда снова немного поют под гитару, после чего идут собирать вещи и выезжают домой. Эти выходные прошли для всех весело, даже Эд, не смотря на свои загоны, хорошо провёл время. 

***

      Следующий месяц проходит в обычном режиме: Арс — ходит на работу, после неё в зал, всё ещё один; Антон — проводит онлайн-уроки дома, иногда посматривая разные вакансии в интернете; Эд — выходит на работу, пишет музыку и песни для своего работодателя, а по вечерам иногда сочиняет что-то своё, в зал ходит утром или днём — относительно свободный график позволяет.       Иногда Эд с Антоном где-то гуляют или гостят друг у друга. Если Эд гостит у Шаста, то он уходит достаточно рано — минут за двадцать до прихода Арса. После поездки на дачу они не разу не виделись, и не переписывались.        Сидя дома с гитарой и перебирая струны, пытаясь найти подходящую под настроение мелодию, Эд слышит уведомление на телефоне.       Арс:       Привет. У меня в субботу будет гонка. Не хочешь прийти поболеть?)        Тебе должно понравиться, если ты любишь мотоциклы.       Эд смотрит на сообщение несколько минут. Его мышцы на животе напрягаются, и до сих пор не расслабляются с того момента, как он поднял телефон. Блять, надо что-то ответить, он же видит, что прочитано.       Эд:       Да, я с удовольствием)       Что за дебильная скобочка? Он сейчас подумает, что Эд с ним флиртует. И вообще, зачем он согласился? Вид Арса в защитном костюме, который обычно подчеркивает фигуру, на мотоцикле и в шлеме только усугубит его ситуацию…       Но всё же в субботу утром Эд стоит у подъезда Антона, курит сигарету, переминаясь с ноги на ногу. Солнце уже поднялось, но воздух ещё прохладный — последний вздох уходящего утра. Антон выходит через пять минут, в лёгкой ветровке и кепке, с термосом в одной руке и свёрнутым пледом в другой.       — Ты готов? — спрашивает он, туша и выкидывая сигарету.       — Ага, — Шаст улыбается в ответ.       Они вызывают такси, которое подъезжает к ним спустя пару минут. Водитель — молчаливый мужчина лет пятидесяти — только кивает, когда Антон называет адрес трассы, и жмёт на газ. Такси выезжает на МКАД, и город остаётся где-то позади — сначала высотки, потом промзоны, потом пустыри и редкие деревья.       — А Арс уже там? — интересуется Эд, отрываясь от просмотра мелькающих деревьев за окном.       — Да, он выехал час назад, — отвечает Антон, поворачиваясь. — Сказал, хочет размяться перед заездом.       — Он волнуется? — спрашивает Эд.       — Арс? — Антон усмехается. — Никогда. Ну, почти никогда. Перед гонками он становится… другим. Более собранным, что ли. Сосредоточенным. Но волнение — нет, не про него.       Эд кивает и смотрит в окно. За стеклом тянутся бетонные заборы, билборды, редкие заправки. Он думает о том, как Арс сейчас ехал по этой же дороге, только на мотоцикле. Ветер трепал его куртку, шлем, солнце било в визор. Один. На скорости. И Эду хочется снова оказаться на пассажирском сиденье сзади него.       — Приехали, — объявляет водитель и тормозит у шлагбаума.       За ним находится огромное овальное асфальтовое кольцо. Трибуны — металлические сиденья на бетонных ступенях — собрали уже человек двести. Слышен гул моторов, запах жареных хот-догов и бензина. Громкоговорители выкрикивают имена участников. Шумная толпа: кто-то в кожаных куртках и с флажками, кто-то с детьми на плечах, кто-то с пивными стаканчиками.       Эд выходит из такси и втягивает носом воздух. Пахнет резиной, выхлопными газами и свободой.       — Пойдём, — Антон тянет его за рукав. — Он в технической зоне.       Они проходят через контроль, минуют парковку с трейлерами и автобусами, и выходят к пит-лейну. Длинная асфальтированная полоса, по которой механики толкают мотоциклы. Вдоль ограждения стоят палатки команд, ящики с инструментами, запасные шины. Арс уже там. Он сидит на корточках у своего мотоцикла — чёрного, с красными акцентами на колёсных дисках и баке. На нём облегающий кожаный комбинезон, расстёгнутый до пояса; футболка под ним прилипла к груди и плечам. Шлем стоит на земле рядом, на перчатке — чтобы не поцарапать.       Арс поднимает голову, когда они подходят, и улыбается — той самой улыбкой, от которой у Эда внутри всё переворачивается.       — Привет, болельщики, — он вытирает руку ветошью и встаёт. — А вы вовремя.       — Как ты? — Антон подходит ближе, кладёт ладонь ему на затылок и целует в висок. Коротко, по-свойски. Эд видит, как Арс прикрывает глаза на секунду — получает эту ласку, как кошка, которая подставляет голову под руку.       — Нормально, — Арс отстраняется и хлопает Антона по плечу. — Проверил мотор, резина свежая, тормоза работают. Всё отлично.       Он поворачивается к мотоциклу и проводит рукой по баку — медленно, почти нежно. Эд замечает, как пальцы Арса скользят по чёрному, блестящему, идеально отполированному пластику, будто он гладит живое существо.       — Ты будешь комбинезон застёгивать или так поедешь? — шутит Выграновский.       — Успею, — Арс кивает на трибуны. — Идите пока места займите. Я через полчаса на старт.       Он наклоняется к мотоциклу, проверяет что-то в районе переднего колеса. Эд смотрит на его спину — на то, как натягивается ткань между лопаток, когда он тянется к вилке. На тонкую линию позвоночника, угадывающуюся под тканью футболки. На то, как он поворачивает голову, и на шее проступает жилка.       — Эд? — Антон уже отошёл на несколько шагов и оглядывается. — Ты идёшь?       — Да, — Эд дёргается, будто его разбудили. Блять, он когда-нибудь перестанет засматриваться на него? — Иду.       Они поднимаются на трибуны. Антон выбирает место не слишком близко к финишной прямой, но с хорошим обзором на самый крутой поворот овала. Расстилает плед на холодных металлических сиденьях, достаёт термос.       — Кофе будешь?       — Спасибо, не хочу, — Эд садится рядом, положив локти на колени.       Антон пожимает плечами и наливает себе. Сидит, обхватив кружку двумя руками, и смотрит на трек. Его лицо спокойное, но Эд замечает, как он покусывает губу и чуть постукивает носком кроссовка по бетонному полу. Волнуется. Скрывает, но волнуется.       — Давно он этим занимается? — спрашивает Эд, чтобы немного отвлечь Шаста.       — Третий год, — Антон делает глоток. — На любительском уровне, но серьёзно. Он есть на нескольких треках Москвы и области, его знают. Не чемпион, конечно, но стабильно входит в пятёрку.       — И ты не боишься?       Шаст задерживает взгляд на Эде. Пауза затягивается.       — Боюсь, — говорит он наконец, опуская голову. — Каждую гонку. Каждый его выезд на трассу. Но я не могу просить его бросить. Это его жизнь. Я могу только быть рядом и молиться, чтобы он вернулся целым.       Эд молчит. Он думает о том, каково это — ждать кого-то, кто на скорости триста километров в час рискует всем. И о том, что Антон имеет на это право. А он — нет.       По громкоговорителю объявляют начало парада участников. Мотоциклы один за другим выезжают на трек — блестящие, разноцветные, с яркими номерами на белых табличках. Арс — под номером семнадцать. Его чёрная Ямаха выглядит скромнее других, но Эд узнаёт её сразу по красным акцентам и низкой, крадущейся посадке.       — Вон он, — Антон встаёт и машет рукой, хотя знает, что Арс не сможет его увидеть среди нескольких десятков болельщиков.       Эд смотрит. Арс сидит в седле прямо, уверенно. Даже когда мотоцикл стоит на месте, чувствуется, что это продолжение его тела — не машина, а вторая кожа.       Парад заканчивается. Мотоциклы выстраиваются на стартовой решётке. Глушат моторы — наступает странная, неестественная тишина.       — Все участники готовы, — объявляет диктор. — Обратный отсчёт.       Антон берёт Эда за запястье и сжимает — не больно, но сильно. Эд чувствует его влажную ладонь, неприятно, но руку не выдёргивает, потому что сам сейчас не может ни выдохнуть, ни пошевелиться.       Сирена. Десятисекундный вой, и моторы взрываются одновременно.       Старт.       Мотоциклы срываются с места — не все одинаково быстро. Кто-то вырывается вперёд, кто-то отстаёт, переключая передачу с глухим щелчком. Арс держится в середине пелетона — не лидирует, но и не отстаёт. Эд видит, как его чёрная точка проходит первый поворот, пригибаясь к асфальту, вынося колено почти горизонтально.       — Давай, давай, — Антон уже не сидит. Он стоит, наклонившись вперёд, опираясь на ограждение. — Жми.       Эд сидит, вцепившись пальцами в край скамьи, и смотрит. На то, как Арс проходит повороты — низко, точно, будто трасса у него в крови. Как мотоцикл слушается его безоговорочно. Как он вписывается в овал с такой лёгкостью, что кажется, это не гонка, а танец.       Второй круг. Третий. Арс поднимается на третье место.       — Он сегодня быстрый, — рядом на трибуне кто-то из зрителей говорит своему соседу.       — Семнадцатый номер — Попов, да? В прошлом году он был вторым в конце сезона.       Значит, Арса знают. Эд улыбается, он вроде как даже горд за Арсения. Но он быстро убирает улыбку с лица, потому что Антон стоит рядом и понятия не имеет, что его лучший друг сейчас сходит с ума от каждого движения его парня.       Четвёртый круг. Арс приближается ко второму месту. Белый мотоцикл с номером семь мелькает прямо перед ним, блокируя проход.       — Обходи, — шепчет Антон. — Давай, солнце, обходи. Эд даже не замечает, как начинает кивать в такт его словам.       И вдруг...        На выезде из поворота белый мотоцикл виляет. Эд хмурится, он не понимает, что именно происходит — пятно масла на асфальте, или резина не прогрелась, или водитель слишком рано открыл газ. Но заднее колесо белого спортбайка уходит в сторону, мотоцикл заносит, и он бьёт Арса в левый бок — легко, но достаточно, чтобы чёрная Ямаха дёрнулась как ужаленная.       Эд видит это как в замедленной съёмке. Сначала рывок — резкий, неестественный. Потом Арс пытается выровниться. Он выворачивает руль влево, выставляет ногу, пытаясь поймать равновесие, но поздно. Мотоцикл падает на бок, и Арса сбрасывает с седла. Он летит по асфальту, кувыркаясь, поднимая облако искр и пыли. Мотоцикл скрежещет по покрытию, разбрасывая пластик.       Визг металла о покрытие. Глухой удар тела о барьер. И тишина.       Толпа ахает. Кто-то кричит: «Авария!» Кто-то закрывает лицо руками. Эд слышит, как позади него ребёнок начинает громко плакать.       Антон срывается с места. Он бежит вниз по ступенькам, перепрыгивает через ограждение трибуны, пробегает по служебной дорожке, не слыша, как судьи свистят ему вслед. Эд вскакивает с места с широко распахнутыми глазами, в которых читается страх, и смотрит, как фигура друга становится всё меньше, а потом исчезает в толпе людей, которые бегут к Арсу.       Эд не двигается. Его ноги приросли к бетону. Сердце колотится где-то в горле, и перед глазами всё плывёт — трасса, небо, огни. Он видит только распластанное тело в чёрной кожаной экипировке на сером асфальте. Арс не шевелится. Он лежит на боку, шлем цел, но поза неестественная — рука подогнута под слишком острым углом, нога вывернута наружу.       — Вставай, — слышит Эд свой шёпот и не узнаёт его. — Вставай, пожалуйста, вставай.       К Арсу уже бегут медики с оранжевым щитом. Какой-то механик оттаскивает в сторону разбитый мотоцикл. Кто-то снимает с Арса шлем — осторожно, держа голову за виски. Кто-то прикладывает что-то к шее — фиксатор, кажется.       Арс шевелится. Слабо, едва заметно. Но шевелится.       Эд выдыхает — так резко и глубоко, что сводит живот. Он жив…       На трек въезжает белая скорая с мигалками. Из неё выпрыгивают два фельдшера с носилками. Антон уже рядом, сидит на коленях перед Арсом, держит его за руку, что-то говорит. Эд видит, как Арс пытается улыбнуться — уголки губ поднимаются, но сразу опадают в гримасе боли.       — Отойдите, — командует фельдшер. — Только близкие.       — Я его парень, — Антон не отпускает руку. — Я с ним.       Фельдшер смотрит секунду, с небольшим непониманием и отвращением, но кивает — сейчас некогда демонстрировать гомофобию. Два медработника укладывают Арса на носилки, перевязывают шею, фиксируют тело. Антон забирается внутрь скорой, садится рядом, не выпуская ладонь Попова.       Дверь бело-красной машины захлопывается. Сирена включается, и скорая выезжает с трека через технический проезд, поднимая облако пыли.       Эд остаётся стоять посреди хаоса.       По треку бегают люди — механики собирают разбитый мотоцикл, судьи машут красным флагом, прерывая гонку, зрители галдят, снимают на телефоны. Кто-то хлопает Эда по плечу: «Твой друг? Всё будет нормально, не переживай». Эд не отвечает. Он смотрит туда, где исчезла скорая, и внутри поднимается что-то тяжёлое, густое и тёмное.       Злость. Беспомощность. Горечь.       Ему жаль, что он не поехал с ним на скорой. Да даже если бы он попросился, кто бы его взял? Он не муж, не брат, не родственник. Просто друг. Друг, который влюблён в этого человека молча, боится признаться и теперь стоит один на трибуне с комком в горле и дрожащими пальцами.       Эд садится на холодное сиденье. Плед Антона всё ещё лежит рядом — Эд машинально сворачивает его, кладёт на колени и сжимает. Он пахнет кофе и квартирой Антона и Арса.       Этим утром он ещё сомневался, боялся, убегал от мыслей. А сейчас — на разбитом треке, среди окурков и пластиковых стаканчиков — он знает точно. Это не желание, не просто влечение. Это та самая, настоящая, беспросветная влюблённость. До дрожи. До тошноты. До боли в груди.  Когда Арсений оказался на грани смерти, Выграновскому пришли в голову мысли, что лучше бы он оказался там на трассе, на разбитом мотоцикле и со сломанными конечностями, плевать, пусть даже умер бы, лишь бы Арс не пострадал. Что это, если не чувства?…       Он достаёт телефон. Руки трясутся, и он печатает и стирает сообщение три раза, прежде чем отправляет:       «Как он? Напиши, когда сможешь.»       Экран гаснет. Эд сидит на трибуне, смотрит на тёмное пятно на асфальте в том месте, где упал Арс. Вокруг постепенно расходятся люди, смолкают сирены, солнце медленно садится за овал трассы, окрашивая небо в фиолетовый. А Эд всё сидит.       Сидит до момента, пока уборщик не просит его уйти, чтобы убрать мусор из-под сидения. Он берёт плед и термос, выходит с трассы, идёт к тому  шлагбауму, к которому они приехали с Шастом, и вызывает такси.        Уже дома он не может найти себе места — ходит кругами по квартире, постоянно проверяя телефон, но тот молчит, сообщений нет. Спустя час метаний, он садится на диван и берёт в руки гитару, перебирая струны. Мелодия и текст начинают вырисовываться сами и он решает их быстро записать, чтобы не забыть, а затем снова играет. И может быть когда-нибудь он споёт Арсу эту песню, посвященную ему… Асфальт не прощает, он слишком твердый; Скорость не лечит, только трещины копит. Я не имею права просить тебя остаться, Но если упадешь — я буду рядом падать… Ты вышел на рассвете, не сказав ни слова, В коже и металле — таким я помню снова. Я не умею молиться, но в тот день я научился, Когда черный мотоцикл на глазах разбился. Твоя трасса серая, как утреннее небо, Я стоял на трибуне и ты был так крепок. В горле застревал каждый новый круг, Я не твой, никто, просто лишний друг…       Чуть громче и быстрее снова поёт припев:  Асфальт не прощает, он слишком твердый; Скорость не лечит, только трещины копит. Я не имею права просить тебя остаться, Но если упадешь — я буду рядом падать…       Теперь чуть тише куплеты: В больничной палате горит тусклый свет. Я там не был, но рисую в голове портрет: Ты лежишь с трубками, а рядом он — по праву, А я просто пишу песню, как забавно… Выздоравливай тихо, без лишних побед. Мне не стать твоим домом, я не тот, кто согреет. Я воздух — не видим, но я рядом, ты знаешь,  И если упадешь — я подниму и ты ничего не сломаешь…       Последний припев он поёт тише, почти шёпотом, сильно замедляя такт музыки: Асфальт не прощает, я тоже не умею. Скорость не лечит, и я просто робею От того, как ты смотришь в свой визор пустой, Я люблю тебя. Молча. Даже пока ты не мой…       Последние ноты гитарных струн разбиваются о вибрацию телефона. Эд подскакивает, берёт телефон в руки, чуть не роняя, и читает сообщение:       Тоха:       Он в более-менее стабильном состоянии. Пока ехали до больницы, потерял сознание. До сих пор не пришел. Три перелома и сотрясение, благо не сильное. Врачи говорят, что прогнозы отличные, жить будет. В общем всё хорошо. Я пока тут       Эд:       Слава богу, что всё хорошо. Мне приехать? Нужна помощь какая-нибудь? Может привезти чего?       Тоха:       Спасибо, Эд, не нужно) Всё в порядке, отдыхай и не переживай.       Ага, отдохнёшь тут. Но всё же после того, как Эд узнаёт, что с Поповым всё относительно в порядке, у него отлегло. Закончив с записыванием текста и нот, он идёт в душ, поливается там холодной водой, достаточно долго, после чего идёт в кровать. Он попробует уснуть. Это сложно сделать с учётом его напряженного состояния, но он старается расслабиться и думать о том, что Арс жив, Антон тоже в порядке, и всё хорошо. Всё будет хорошо.