История болезни №0001: Синдром Дотторе

Архивная папка.

Степень важности и секретности: личности 1-2 ранга (Предвестники, чиновники).

Доступ: Зандик (Иль Дотторе, Второй Предвестник) и Феофан Сергеевич Вексель (Панталоне, Девятый Предвестник).

Формат: личный дневник лечащего врача с вклейками клинических данных.

Медицинская карта. Субъект IX. Имя при поступлении: Феофан. Возраст: около 20 лет. Состояние критическое, сквозное ранение грудной клетки с повреждением сердечной сумки, сепсис, отказ почек. Единственный выживший из группы тестирования «Эликсира V» — остальные четверо мертвы и утилизированы. Прогноз негативный, однако субъект демонстрирует аномально высокую волю к жизни. Решение о приёме пациента принято лично лечащим врачом. Четыре трупа уже лежали на столах, когда пятый внезапно открыл глаза. Я как раз заканчивал извлекать образцы тканей из третьего — рутинная процедура, не требующая особого внимания, — и этот звук заставил меня обернуться. Хрип. Мокрый, булькающий, с кровью. Мальчишка лет двадцати, серый, как труп, смотрел на меня в упор, и в его взгляде не было ни мольбы, ни страха. Только холодный, оценивающий интерес. Он разглядывал мою маску, мой окровавленный халат, скальпель в моей руке — и молча ждал. Я подошёл. Наклонился, чтобы рассмотреть зрачки — реакция на свет есть, сознание ясное, несмотря на колоссальную кровопотерю. Интересно. — Ты Доктор? — прошептал он. Голос был слабым, но интонация — требовательная, почти приказная. — Говорят, ты не даёшь умереть тем, кто может быть полезен. — Я ещё не решил, можешь ли ты быть полезен. — Тогда решай быстрее. — Он говорил, и с каждым словом на губах выступала кровавая пена. — У меня сердце не бьётся. Оно действительно не билось. Я запустил сердце руками, без анестезии, без стерильности — разрез, доступ, прямой массаж. Пальцы сомкнулись на тёплой, скользкой сердечной мышце, и я начал ритмично сжимать её, чувствуя, как она сопротивляется, не желает оживать. Тридцать секунд. Сорок. Пятьдесят. Он не кричал. Лежал и смотрел на мои руки, погружённые в его грудную клетку, и молчал. Только желваки ходили на скулах да побелели костяшки пальцев, вцепившихся в края стола. Когда сердце наконец забилось — сначала неуверенно, с перебоями, потом всё ровнее, — он выдохнул, прикрыл глаза, а потом снова открыл их и посмотрел на меня с чем-то похожим на удовлетворение. — Феофан. Меня зовут Феофан. Запомни. Я запомнил. Не потому, что он мне понравился — он был дерзким, наглым, и с непомерным эго, — а потому, что человек, способный лежать с разорванной грудной клеткой и вести переговоры, заслуживает внимания. Из такого может получиться что-то интересное. Или что-то опасное. В любом случае, выбрасывать такой материал было бы расточительством. Медицинская карта. Этап I, годы 20–30. Цель: замедление соматического старения. Результат достигнут с задержкой — стабилизация наступила лишь к тридцати годам. Побочные эффекты: агрессия, фантомные боли, гиперчувствительность нервных окончаний. Пациент социально опасен в периоды обострения. Рекомендована изоляция в лабораторном крыле. Дополнительно: пациент требует значительных ресурсов, что должно быть учтено при планировании бюджета исследований. Он снова разбил пробирки. Третья партия за неделю, а квартальный отчёт для Пьеро уже трещал по швам от перерасхода. Я застал его сидящим на полу среди осколков — босого, с порезанными ступнями. Кровь смешивалась с реактивами, дымилась, кислый запах щипал глаза. Он поднял на меня взгляд — яростный, но при этом какой-то голодный, требовательный. Так смотрит приручённый хищник, который ещё не решил, убить хозяина или потребовать еды. — Они жгутся, Зандик. — Голос сорванный, но без капли извинения. — Твои драгоценные эликсиры. Ты сделал так, что я чувствую даже воздух. Каждое прикосновение — как нож. Ты понимаешь, что я не сплю уже третью неделю? — Понимаю. — Я сел рядом с ним прямо на пол, не заботясь о халате, который тут же пропитался реактивами и кровью из его порезов. Осколки хрустели под коленями. — Но это плата за бессмертие. Ты хотел жить — я даю тебе жизнь. Не моя вина, что она причиняет боль. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом — тем самым, которым он смотрел на меня с операционного стола шесть лет назад, когда решал, можно ли мне довериться. Потом вдруг усмехнулся — криво, зло, с каким-то надрывным удовлетворением. — Тебе нравится это, да? Наблюдать, как я мучаюсь. Ты поэтому меня вытащил — не для науки. Для развлечения. Я не стал отрицать. Вместо этого протянул ему шприц с седативным — он был уже наполнен, я знал, что он понадобится, когда услышал звон бьющегося стекла из коридора. Он взял шприц, покрутил в пальцах — я видел, как дрожат его руки, как подрагивают веки от очередного спазма где-то в глубине нервных волокон, — но вместо того чтобы ввести препарат, он вдруг схватил меня за запястье. Сильно, до синяков, с той неконтролируемой, почти звериной силой, которую даёт гиперчувствительность нервов, помноженная на ярость. — Если ты меня обманешь, Доктор... если твои эликсиры перестанут работать... я не уйду один. — Его пальцы сжались ещё сильнее, и я почувствовал, как хрустнула кость — ничего серьёзного, заживёт, но боль была острой, отрезвляющей. — Я тебя с собой заберу. Ты понял? — Понял. — Я высвободил руку спокойно, без резких движений, хотя запястье уже начинало пульсировать. — А теперь введи препарат и дай мне закончить работу. Ты мешаешь не только себе, но и мне. У меня отчёт горит. Он посмотрел на шприц, потом на меня, потом снова на шприц. И ввёл. Медленно, почти лениво, словно делал мне одолжение. Через минуту его хватка ослабла, дыхание выровнялось, лицо разгладилось, теряя то хищное, загнанное выражение, которое появилось на нём за последние недели обострения. Он откинулся на мой стол, всё ещё сжимая в пальцах пустой шприц, и закрыл глаза. Я поднял его — лёгкого, почти невесомого, несмотря на годы поддерживающей терапии — и перенёс на кушетку в углу лаборатории. Он был похож на сломанную куклу. Дорогую, капризную, требующую постоянного ухода, но совершенно незаменимую. Я потратил на него слишком много ресурсов, слишком много лет, слишком много бессонных ночей, чтобы теперь позволить ему умереть, и он это знал. Медицинская карта. 26 лет. Пациент приобрёл устойчивую никотиновую зависимость. Стаж курения на момент записи — 1 год (в дальнейшем прогнозируется значительное увеличение). Рекомендация: не препятствовать, наблюдать за динамикой воздействия никотина на модифицированный организм. Он закурил прямо в кабинете, даже не спросив разрешения. Я поднял глаза от расчётов на звук чиркающей спички и увидел, как Феофан с наслаждением затягивается из длинной трубки — чёрное дерево, серебряная инкрустация. Контрабанда, скорее всего. У него уже появились свои каналы, свои люди — он не терял времени даром даже в изоляции, и я находил это почти восхитительным. Почти. Дым поплыл по кабинету, оседая на моих бумагах, проникая в ткани штор, въедаясь в переплёты книг, которые стояли здесь десятилетиями. — Ты в курсе, что никотин сужает сосуды? — поинтересовался я, не отрываясь от записей. Мой голос звучал ровно, скучающе, как всегда, когда я констатировал очевидные медицинские факты. — Не делай вид, что тебе не всё равно. Ты просто подсчитываешь, насколько быстрее я себя угроблю, чтобы внести поправку в свои драгоценные графики. — Он выпустил кольцо дыма точно в мою сторону, и сизый туман поплыл над столом, заставляя меня на секунду отвлечься от цифр. — Ты прав. Я подсчитываю. — Я наконец поднял голову и встретил его взгляд. Он сидел на краю моего стола, закинув ногу на ногу, в позе, которая была бы вызывающей для кого угодно другого, но для него стала уже привычной. — При текущей интенсивности курения — около ста пятидесяти лет. Если увеличишь дозу — меньше. Это дополнительные расходы на операцию, новые культуры тканей, время, которое я мог бы потратить на другие проекты. — О, так вот в чём дело. — Он улыбнулся своей тягучей, неприятной и почти кошачьей улыбкой, которая появлялась у него всякий раз, когда он чуял слабое место в аргументации собеседника. За шесть лет он научился читать меня, и это раздражало и восхищало одновременно. — В расходах. Ты боишься, что я стану слишком дорогим содержанием. Что моё содержание перестанет окупаться. — Я боюсь, что ты станешь невыгодным вложением. — Я снова склонился к бумагам, давая понять, что разговор окончен. — Кури, это твой выбор. Но когда лёгкие откажут, не жалуйся. Я предупредил. — И не подумаю жаловаться. — Он затянулся снова, глубже, с каким-то почти извращённым удовольствием, и я краем глаза заметил, как он откидывает голову назад, выпуская дым в потолок. — Ты же меня починишь. Это наша сделка, Доктор: ты держишь меня в живых — я делаю так, чтобы у тебя были деньги на твои эксперименты. Я промолчал. Он был прав, и мы оба это знали. Он дымил в моём кабинете ещё час, пока я работал, и я не выгнал его — не из слабости, а из холодного расчёта. Стресс ухудшал его показатели, я видел это по анализам. Если курение помогает ему думать и держать себя в руках — пусть курит. Я учту это в формуле следующего эликсира. Возможно, даже добавлю компонент, который будет связывать смолы в лёгких и замедлять их накопление. Не для того, чтобы спасти его — для того, чтобы отсрочить неизбежную операцию и сэкономить ресурсы. По крайней мере, так я говорил себе. Вечером того же дня, когда последние лаборанты разошлись, а отчёты были отправлены Пьеро с привычной пометкой «превышение бюджета по статье реактивов — требуется дополнительное финансирование», он пришёл снова. Без стука, без трубки, без той показной небрежности, которую напускал на себя при посторонних. Просто вошёл и встал у двери, привалившись плечом к косяку, — тень среди теней, только глаза поблёскивают в свете единственной лампы над моим столом. Все остальные светильники я давно погасил — работал в полутьме, как привык за десятилетия. Я не обернулся. Узнал его по звуку шагов — лёгких, размеренных, с чуть более долгой задержкой на левую ногу. Привычка, оставшаяся после того первого ранения, которое я так и не смог исправить до конца. Эта хромота стала частью его походки, частью его образа, и он носил её как дорогой аксессуар — напоминание о том дне, когда мы встретились. О том дне, когда мои руки впервые оказались внутри его грудной клетки. — Ты сегодня был особенно невыносим, — сказал он наконец. Голос низкий, тягучий, с той особой интонацией, которая появлялась у него только когда мы оставались вдвоём и все маски — и его, и моя — становились чуть менее плотными. — Я всегда невыносим. — Я по-прежнему не оборачивался, хотя слышал, как он оттолкнулся от косяка и начал пересекать кабинет. Его шаги были медленными, почти ленивыми, но я знал этот ритм. Так он двигался, когда просчитывал следующий ход. Когда дичь уже в поле зрения, но он ещё не решил, как именно её брать. — Ты просто сегодня особенно устал и поэтому острее реагируешь. Я заметил по анализам: уровень кортизола повышен, адреналин скачет. Ты не спал три ночи подряд, и это сказывается. — Ты проверял мои анализы вечером? Вне расписания? — Он остановился за моей спиной. Я чувствовал его присутствие — тепло, запах табака, уже проступившие нотки дорогих духов, и тот специфический химический шлейф, который всегда тянулся за ним после инъекций эликсира. Его пальцы легли на спинку моего кресла, почти касаясь моих плеч. — Как трогательно. Ты следишь за мной даже в нерабочее время. — Я слежу за своими инвестициями. Это рационально. — Рационально. — Он произнёс это слово так, словно пробовал на вкус и находил его забавным. Его пальцы переместились со спинки кресла на мои плечи — легко, почти невесомо, но я почувствовал это прикосновение каждой клеткой. — Знаешь, что я понял за эти шесть лет, Зандик? Ты держишь меня в лаборатории не потому, что мое состояние нестабильно, а потому, что не хочешь делить ни с кем. — Ты — ценный объект исследования, — ответил я ровно, но не отодвинулся от его прикосновения. — Изоляция обеспечивает чистоту эксперимента. — Лжец. — Его ладонь скользнула с моего плеча на шею, пальцы легли на сонную артерию — не сжимая, просто ощущая пульс. От них пахло табаком и холодом, они всегда были холодными, сколько бы я ни корректировал его кровообращение. — Ты хочешь владеть мной единолично. Ты запустил мое сердце руками — и теперь считаешь своим. И знаешь что? Ты прав. Он обошёл кресло и встал передо мной — между мной и столом, заслоняя свет лампы. Теперь его лицо было в тени, но глаза блестели — тот самый голодный блеск, который я видел у него во время обострений, но сейчас он был направлен не на пробирки и не на собственную боль. Он был направлен на меня. — А ты? — Я откинулся в кресле и посмотрел на него снизу вверх. Медицинский халат всё ещё был на мне, руки в перчатках — я не снял их после работы с образцами. — Ты позволяешь. Каждую процедуру ты лежишь на моём столе и смотришь, как я режу твою плоть. Тебе это нравится. — Мне нравится напоминать тебе, что ты мой. — Он наклонился, упираясь руками в подлокотники моего кресла, запирая меня в ловушке. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего, и я видел каждую ресницу. — Не наоборот. Ты думаешь, что владеешь мной, но это я выбрал тебя тогда, на столе, с дырой в груди. Без меня ты — просто сумасшедший учёный с подвалом, полным трупов, которого Пьеро держит на коротком поводке. Со мной ты — создатель бессмертия. Я даю тебе ресурсы, влияние, доступ к любым материалам. Его дыхание касалось моих губ. Я чувствовал запах табака, смешанный с чем-то ещё — химическим, металлическим, тем самым, что я вводил ему в кровь последние несколько лет. Эликсир. Мой эликсир. Моя формула. Моя работа. И он — моя работа. Мысль об этом отозвалась где-то в глубине сознания холодным, острым удовлетворением. — Мы оба знаем, чем это кончится, — сказал он, и его голос упал почти до шёпота. — Рано или поздно. Так зачем ждать? Я смотрел на него. На его пальцы, сжимающие подлокотники. На его губы, чуть приоткрытые, влажные. На его глаза — тёмные, голодные, расчётливые. И это — именно это — заставило меня принять решение. — Ты не до конца стабилизирован, — сказал я, но мой голос прозвучал глухо, без обычной клинической отстранённости. — Физический контакт может исказить показатели. Гормональный фон, давление, электрическая активность мозга... — К чёрту показатели. — Он отпустил подлокотник и взял меня за подбородок — сильно, требовательно, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты боишься, что это разрушит наше партнерство. Не разрушит. Это просто... ещё один уровень. Ты получишь моё тело не только как врач, я получу твоё внимание не только как пациент. Всё честно. Я посмотрел на него: на его пальцы, всё ещё холодные, на моём лице; на его губы, изогнутые в лёгкой усмешке; на его глаза, в которых не было ни капли тепла — только расчёт, только голод, только что-то, что я отказывался классифицировать. — Ты понимаешь, что это ничего не изменит? — спросил я. — Ты всё равно останешься моим подопытным. Ты всё равно будешь зависеть от моего эликсира каждую секунду своей жизни. Чувства не появятся от этого. — А мне и не нужны твои чувства. — Он наклонился ещё ближе, и его губы коснулись моего уха. Голос упал до шёпота — низкого, интимного, почти интимного. — Мне нужна твоя одержимость. Она у тебя уже есть. Ты одержим мной как проектом, как инвестицией, как доказательством твоей гениальности. Остальное — просто физиология, ещё один способ контролировать друг друга. Его губы скользнули ниже, по шее, и я почувствовал его зубы — лёгкое, почти невесомое касание, но его было достаточно. Я сдёрнул перчатки — они полетели на пол, туда же, где уже валялись скомканные графики и пустые пробирки, — и запустил пальцы в его кудри. Они были тонкими, спутанными, какими всегда становились после долгих часов в лаборатории, когда он забывал о себе, погружённый в свои финансовые схемы. Я сжал их у корней, заставляя его откинуть голову назад, открывая горло. Он издал низкий, горловой звук — не то смех, не то стон, — и этот звук отозвался где-то глубоко внутри меня холодным удовлетворением. — Вот так, — выдохнул он, глядя на меня сверху вниз, хотя теперь его голова была запрокинута, а горло — беззащитно открыто. — Вот так, Доктор. Покажи мне, кто на самом деле владеет всей ситуацией. Я поднялся с кресла. Он попятился, пока не упёрся бёдрами в край моего стола — того самого, на котором я препарировал его десятки раз, на котором он лежал под моим скальпелем, на котором его кровь смешивалась с реактивами. Я прижал его к столу, и он рассмеялся — низко, хрипло, запрокинув голову ещё дальше. — Как символично, — прошептал он, глядя на меня из-под полуопущенных век. — Тот самый стол. Твоё любимое место. Ты ведь об этом думал? Каждый раз, когда делал надрез? — Замолчи. Я поцеловал его — жёстко, без тени нежности, без предупреждения. Это не был поцелуй любовников. Это был поцелуй двух хищников, которые слишком долго ходили кругами и наконец решили, кто из них нападёт первым. Его губы были сухими, с привкусом табака и чего-то химического — наверное, того самого эликсира, который я ввёл ему утром. Он ответил сразу, без колебаний, без капли смущения — так же жёстко, так же требовательно. Его пальцы вцепились в лацканы моего халата, потянули на себя, и я услышал треск ткани — кажется, пуговица отлетела и покатилась по полу. Меня это не волновало. Халатов у меня было много. Его пальцы скользнули под ткань, нашли голую кожу, и я почувствовал, какие они холодные — всегда холодные, хроническое нарушение периферического кровообращения, я отмечал это в карте годами. Сейчас это ощущение обжигало сильнее любого огня. Он расстёгивал мой халат с той же методичностью, с какой делал всё в жизни, — ни одного лишнего движения, ни одной потерянной секунды. Ткань сползла с плеч, упала на пол, и я остался в рубашке, но ненадолго — его пальцы уже взялись за пуговицы. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — проговорил он, и его голос был ровным, деловым, словно он обсуждал квартальный отчёт. Только дыхание, чуть более частое, чем обычно, выдавало его. — Много лет я смотрел, как ты режешь меня, как ты трогаешь мои органы, как ты держишь в руках моё сердце — и ни разу не прикоснулся ко мне иначе. Это сводило с ума. — Поэтому ты бил пробирки? — Я стянул с него сюртук, и дорогая ткань полетела на пол вслед за моим халатом. — Поэтому ты курил в моём кабинете? Чтобы привлечь внимание? — Сработало ведь. Я не ответил. Вместо этого развернул его и толкнул на стол — лицом вниз, прижимая ладонью между лопаток. Он не сопротивлялся. Его дыхание участилось, но он по-прежнему не издал ни звука, и я видел, как напряглись мышцы его спины под тканью водолазки, которую я ещё не успел снять. Я быстро стянул ее с его тела — она присоединилась к остальной одежде на полу, — и провёл пальцами по его позвоночнику. Кожа была гладкой, бледной, почти светящейся в полутьме лаборатории. Пара тонких шрамов — я всегда зашивал его слишком аккуратно, чтобы оставлять явные следы. Он вздрогнул от прикосновения — гиперчувствительность, чтоб её, — но не отстранился. Наоборот, прогнулся в спине, подставляясь под мои пальцы. — У тебя дрожат руки, — заметил он всё тем же ровным, деловым тоном. — Впервые за шесть лет. Я думал, они вообще не умеют дрожать. — Они не дрожат. Это твоя гиперчувствительность искажает восприятие. — Лжец. Он резко перевернулся — одним движением, которое я не успел предвидеть, — и теперь лежал на спине, глядя на меня снизу вверх. Его волосы разметались по столу, грудь вздымалась часто, но лицо оставалось спокойным. Только глаза выдавали его — тёмно-фиолетовые, расширенные зрачки, голодный блеск. Он схватил меня за ворот рубашки и притянул к себе. — Хватит разговоров, Доктор. Ты хотел владеть мной безраздельно. Владей. Я не помню, сколько это длилось. Час, может быть, два. Время в лаборатории всегда текло странно, а в ту ночь оно остановилось совсем. Я помню его холодные пальцы на своей коже — везде, где они касались, оставался след, как от ожога. Помню его дыхание, сбивчивое, но всё ещё контролируемое — он никогда не терял контроль до конца, даже в этом. Помню его голос, низкий, хриплый, шепчущий что-то на русском — том самом языке, который он использовал только в моменты крайней боли или крайнего напряжения. Мои пальцы сжимались на его запястьях, прижимая их к столу, и он улыбался — той самой тягучей, хищной улыбкой, — глядя на меня снизу вверх. Помню, как он сказал, когда всё закончилось, — всё ещё лёжа на столе, всё ещё тяжело дыша, но уже закуривая свою проклятую трубку, которую каким-то чудом не раздавил в процессе: — Ну вот. Доволен? — Я владел тобой с того дня, как запустил твоё сердце. — Я сидел в кресле, снова в перчатках, и делал пометки в его карте. — Это просто... физиологическое дополнение. Ничего принципиально нового. Он рассмеялся — на этот раз искренне, с каким-то странным, почти человеческим весельем. Выпустил кольцо дыма в потолок. — Лжец. Ты самый большой лжец из всех, кого я знаю, а я веду дела с банкирами Ли Юэ. Я не ответил. Но на следующее утро, проверяя его анализы, отметил повышенный уровень эндорфинов, незначительные колебания гормонального фона и лёгкую тахикардию, которая не укладывалась в обычные показатели. Физический контакт действительно исказил данные. Я записал это в раздел «побочные наблюдения» и продолжил работать. Он сидел на краю моего стола — уже одетый, свежий, с идеально завязанным галстуком, — курил свою трубку и смотрел на меня с прежним, голодным выражением. Только теперь к нему прибавилось что-то новое. Что-то, что я отказался классифицировать. — Когда следующий осмотр? — спросил он буднично, выпуская дым. — Через три месяца. По расписанию. — Отлично. — Он поднялся, поправил манжеты и направился к двери. На пороге обернулся. — Не скучай, Доктор. — Я никогда не скучаю. У меня слишком много работы. — Разумеется. Он вышел. Я остался сидеть над анализами, чувствуя, как запах его табака всё ещё висит в воздухе, смешиваясь с запахом реактивов и чем-то ещё — чем-то, что появилось в моём кабинете этой ночью и что не имело отношения ни к науке, ни к медицине. Я записал это в карту. Не как эмоцию. Как наблюдение. «Субъект демонстрирует стабильную динамику показателей. Физический контакт не оказал негативного влияния на регенеративные функции. Рекомендовано: продолжить наблюдение. Возможно, включить дополнительный протокол взаимодействия в расписание осмотров». Я перечитал последнюю фразу, а потом зачеркнул её. Медицинская карта. 56 лет. Зафиксировано прогрессирующее ослабление зрения, помутнение роговицы предположительно как отсроченный побочный эффект Эликсира. Проведена операция по пересадке роговицы. Донорский материал — культивированная ткань. Пациент настаивал на личном участии лечащего врача в хирургической процедуре. Операция прошла успешно, зрение восстановлено с улучшением исходных показателей. Он лежал на операционном столе и смотрел в потолок невидящим, мутным взглядом. За тридцать шесть лет нашего знакомства — из которых последние тридцать включали то, что я с неохотой называл про себя «дополнительным протоколом взаимодействия», — он привык к моим рукам больше, чем к чему-либо ещё в этом мире. Пока государства рушились, пока политические союзы перекраивались, пока его собственное тело предавало его снова и снова, единственной константой оставались мои пальцы с иглой и скальпелем. И он это знал, потому и потребовал, чтобы операцию проводил лично я, а не кто-то из обученных хирургов, которых к тому времени у меня было уже достаточно, чтобы открыть собственную клинику. — Я хочу видеть твои руки, — сказал он, когда я раскладывал инструменты. Голос спокойный, без тени страха перед процедурой, которая могла навсегда лишить его зрения, если бы я допустил ошибку. Но он знал, что я не допущу. Я никогда не допускал ошибок, когда дело касалось его. — Ты их увидишь. Они будут у тебя в глазу, — ответил я, проверяя лезвие микроскальпеля на свету. — Не ёрничай. Ты понимаешь, о чём я. Я понимал. Мир вокруг расплывался, терял очертания, становился ненадёжным — а мои руки оставались прежними. Мои руки были единственным, что оставалось реальным, когда его собственное зрение отказало. Мне это нравилось, не как человеку — как учёному. Полный контроль над субъектом и зависимость, доведённая до абсолюта. Если бы я захотел, я мог бы сделать его зрение хуже, мог бы оставить его слепым, мог бы вживить ему в глаза что угодно, и он бы не узнал, пока не стало бы слишком поздно. Он доверял мне свою жизнь каждую секунду — и это доверие, это абсолютное, безоговорочное подчинение было лучшим наркотиком из всех, что я когда-либо пробовал или синтезировал. — Ты же мой Доктор, — сказал он, когда я склонился над ним со скальпелем. — Ты не дашь мне ослепнуть. — Не дам. — Я сделал первый надрез, идеально ровный, выверенный до микрона. — Ты слишком дорого мне обошёлся, чтобы теперь разбиться, как дешёвая линза. Он усмехнулся — осторожно, чтобы не двинуть лицом. Я работал молча, погружённый в процесс, наслаждаясь каждым своим движением, каждой секундой его абсолютной беспомощности. Это было почти интимно — более интимно, чем всё, что происходило между нами по ночам в этом же кабинете. Там он был активным участником, равным партнёром, хищником. Здесь он был полностью в моей власти. Когда операция закончилась и повязки были наложены, он нашарил в воздухе мою руку — всё ещё в перчатке, в его собственной крови — и сжал её. — Когда я снова увижу, — сказал он тихо, — первое, на что я посмотрю — твоё лицо. Хочу знать, сколько ещё морщин прибавилось за эти тридцать лет. — Зачем тебе это? Ты видел моё лицо тысячи раз. — Чтобы помнить. Что ты стареешь. А я — нет. И однажды ты умрёшь, а я останусь. И тогда мне придётся искать нового Доктора. — Он улыбался, говоря это, и его пальцы всё ещё сжимали мою руку. — Если, конечно, ты не придумаешь, как обмануть смерть для себя. — Не надейся, что я оставлю тебя кому-то другому. — Я высвободил руку и начал снимать перчатки. — Я найду способ пережить тебя. — Посмотрим. Это будет интересный эксперимент. Через месяц, когда повязки сняли и он впервые посмотрел на меня обновлёнными, идеально видящими и сияющими глазами, он долго молчал. Рассматривал моё лицо так, словно видел его впервые. Потом протянул руку и коснулся моей скулы — кончиками пальцев, легко, почти невесомо. — У тебя лёгкие морщины. В уголках глаз. Раньше их не было. — Я взрослею, Панталоне. Это нормально. — Знаю. — Его пальцы скользнули ниже, по линии челюсти, по шее, остановились на сонной артерии, ощущая пульс. — Я их запомню. Каждую. Чтобы когда ты наконец создашь эликсир для себя, я мог напомнить тебе, с чего ты начинал. Я не ответил. Но в тот вечер, когда он снова пришёл в мой кабинет — без стука, без предупреждения, как делал уже тридцать лет, — я не оттолкнул его. Его пальцы, больше не слишком чувствительные, но всё ещё прохладные, скользили по моему лицу, изучая лёгкие морщины, которые он видел теперь с кристальной чёткостью. Его губы касались моих — всё с тем же привкусом табака, который стал неотъемлемой частью его существа. Медицинская карта. 72 года. Этап II завершён. Полное прекращение старения мозга достигнуто. Оценочный биологический возраст организма — 45 лет. Когнитивные способности стабильно превышают исходные показатели в 2,3 раза. Регенеративные функции стабилизированы. Прогноз: неограниченная продолжительность жизни при условии регулярной поддерживающей терапии и приёма эликсиров. Пациент полностью зависим от лечащего врача. Я смотрел на графики его мозговой активности и чувствовал то, что, вероятно, чувствует архитектор, глядя на завершённое здание, — или скульптор, глядя на готовую статую. Пятьдесят два года работы. Бессчётные правки формулы, десятки тупиков, сотни бессонных ночей. И вот — результат. Его мозг больше не умрёт. Никогда. Я создал бессмертного. Не бога, не царя, не пророка — банкира, курильщика, человека с ледяным взглядом и ещё более ледяной душой. Он вошёл в кабинет без стука — эта привычка укоренилась так глубоко, что я уже не помнил, когда он в последний раз стучал, — и взял распечатку томограммы, которую я ему протянул. Пробежал глазами по цифрам, поднял бровь. Он к тому времени уже носил имя Панталоне и владел состоянием, которое сделало бы честь любому аристократическому дому Тейвата, но в моём кабинете он всё ещё оставался Феофаном — субъектом IX, строкой в отчёте, объектом наблюдения. И одновременно — кем-то, кто давно перерос этот статус. — Я бессмертен? — Он отложил распечатку и посмотрел на меня поверх очков, которые носил теперь исключительно для эстетики, потому что зрение после операции было идеальным. — Твой мозг — да. Тело всё ещё потребует поддерживающей терапии. Эликсиры. Регулярные осмотры. Корректировка формулы каждые несколько лет. — Я отобрал у него распечатку и разложил новые графики. — Если ты прекратишь принимать мои препараты, регенерация даст сбой в течение года. Если пропустишь осмотр, я не смогу вовремя скорректировать формулу, и начнутся необратимые изменения. — Ты привязан ко мне. — Он улыбнулся — холодно, расчётливо, как банкир, заключивший самую выгодную сделку в своей карьере. — Потому что без моего финансирования твои исследования встанут. Ты думаешь, Пьеро даёт тебе достаточно? Твои амбиции требуют больше. Гораздо больше. Новые лаборатории, новое оборудование, новые подопытные — всё это стоит денег. И только я могу обеспечить тебе по-настоящему неограниченный бюджет. Мы оба это знаем. Я откинулся в кресле и посмотрел на него. За полвека он превратился из наглого мальчишки с разорванной грудной клеткой в расчётливого хищника, который держал в кулаке экономику целых регионов. Он уже не просто выживал — он плёл сети, скупал активы, подчинял себе банки и торговые дома, разорял конкурентов, создавал монополии. И делал это на моих глазах, не скрывая, почти демонстративно, словно говорил: смотри, Доктор, во что я превратил подаренную тобой жизнь. Смотри и знай — ты создал это. Ты в ответе за это. И теперь ты не можешь отступить, потому что это дело всей твоей жизни. — Не обольщайся. — Я утупился в фиолетовые глаза перед собой, закрытые очками. — Если ты перестанешь приносить пользу, если твоя империя рухнет или если твой организм перестанет реагировать на эликсир — я найду способ тебя заменить. — Не найдёшь. — Он наклонился, и его голос упал до шёпота, интимного и угрожающего одновременно. — Потому что никто другой не позволит тебе резать себя много лет подряд. Никто другой не будет лежать на твоём столе и улыбаться, пока ты вырезаешь ему органы. Никто другой не поймёт, что такое — быть твоим главным проектом. Никто, кроме меня. Его губы скользнули по моей шее — легко, почти невесомо, но я знал этот жест. За пятьдесят два года я выучил его так же хорошо, как он выучил меня. Я повернулся в кресле, перехватил его запястье и притянул к себе. Он не сопротивлялся. Он никогда не сопротивлялся — только смотрел на меня своими тёмными, голодными глазами, в которых не было ни капли любви, но было что-то гораздо более прочное. Что-то, чему я до сих пор не мог подобрать названия. — Ты невыносим, — сказал я. — Я знаю. Поэтому ты до сих пор со мной. Я не ответил. Вместо этого я притянул его ближе и поцеловал — жёстко, требовательно, как делал это сотни раз за последние десятилетия. Он отвечал так же жёстко, запуская пальцы в мои волосы, прижимаясь всем телом, и от него пахло табаком, деньгами и вечностью — той самой вечностью, которую я ему подарил и которую он теперь возвращал мне в виде финансирования. Позже, когда он лежал на моём столе — теперь уже не как пациент, а как любовник, — он закурил свою трубку и выпустил кольцо дыма в потолок. — Знаешь, что самое забавное? — сказал он, глядя в потолок. — Мы с тобой — самые опасные люди в Тейвате. Каждый по отдельности. А вместе мы — катастрофа. Мы могли бы уничтожить всё, что существует. Всех, кто стоит у нас на пути. — Могли бы, — согласился я, натягивая халат. — Но зачем? Разрушение ради разрушения — это неэффективно. Гораздо интереснее строить. — И какая у нас цель? — У тебя — прибыль и власть. У меня — знание и прогресс. Вместе мы получаем и то, и другое. — Я сел за стол и открыл его медицинскую карту, чтобы сделать очередную запись. — Лучшее вложение в моей жизни. Он рассмеялся — низко, хрипло, с каким-то странным удовлетворением. — Ты говоришь о нас как о бизнес-проекте. — А разве это не так? Он затянулся ещё раз, помолчал, а потом ответил — тихо, почти задумчиво: — Нет. Уже давно нет. Но я не жду, что ты это признаешь. Ты слишком гордый. Или слишком испуганный - я пока не решил. Я ничего не ответил. Но когда он ушёл, я ещё долго сидел над его картой, перечитывая старые записи. Двадцатилетний мальчишка с остановившимся сердцем. Тридцатилетний мужчина с гиперчувствительными нервами. Пятидесятишестилетний пациент, доверивший мне свои глаза. Семидесятидвухлетний бессмертный, который посмотрел на меня и сказал: «Теперь ты от меня не отделаешься». И он был прав. Медицинская карта. 175 лет. Операция по пересадке лёгких. Причина: терминальная стадия хронической обструктивной болезни лёгких, вызванная приблизительно 150-летним непрерывным курением. Родная лёгочная ткань полностью утратила функциональность, поражена смолами и некротическими изменениями. Донорский материал: культивированная лёгочная ткань, выращенная из клеток лечащего врача. Операция длилась 11 часов. Исход успешный. Я держал его лёгкие в руках. Чёрные. Сморщенные. Пропитанные полуторавековыми смолами и дымом — тем самым дымом, который он выпускал в моём кабинете десятилетие за десятилетием, который въелся в переплёты моих книг и в ткань моих штор. Они были отвратительны и прекрасны — как свидетельство того, что даже саморазрушение можно растянуть на столетия, если рядом есть я. Я срезал их, одно за другим, и отправил в контейнер для биологических отходов, а на их место вшил новые — выращенные из моих собственных клеток, напитанные моими формулами, буквально дышащие мной. Когда он очнулся после операции, первое, что он сделал — попросил трубку. Я стоял рядом, следя за показателями его давления и сатурации. — Нет. — Зандик. Я курил сто пятьдесят лет. Ты не можешь просто взять и запретить мне. Это часть моего образа. Часть меня. — Там теперь мои лёгкие, Панталоне. — Я наклонился ближе, чтобы он видел моё лицо даже сквозь остатки анестезии. — Я буквально дышу за тебя. Каждая клетка этой ткани — моя. Я взял их у своих же сегментов, так что прояви каплю уважения к своему врачу и не трави мои лёгкие своим проклятым дымом. Он моргнул. Посмотрел на меня — мутным, ещё не сфокусированным взглядом. Потом медленно, очень медленно улыбнулся и приложил руку к груди, туда, где под свежими швами расправлялась новая ткань. — Значит, ты теперь всегда со мной. Как романтично. Ты даже после смерти не оставишь меня в покое. — Не обольщайся. Это просто эффективное использование ресурсов. Твоя иммунная система принимает мои ткани лучше, чем любой другой донорский материал. Это элементарная наука. — Конечно. — Он закрыл глаза, всё ещё улыбаясь. — Наука. Как скажешь. Я записал в карту: «Операция прошла успешно. Пациент стабилен. Рекомендовано: воздержаться от курения в течение восстановительного периода». Последнюю фразу я подчеркнул дважды, хотя оба знали, что он её проигнорирует. Через неделю он снова курил в моём кабинете, и дым выходил из лёгких, которые когда-то были моими. Я не злился, а лишь наблюдал и записывал результаты. В конце концов, это был наш формат отношений: он разрушает, я чиню. Он платит, я продолжаю исследования. Медицинская карта. 220 лет. Химический ожог 40% кожных покровов вследствие покушения с применением концентрированной серной кислоты. Инцидент произошёл на светском приёме в особняке купеческой гильдии Ли Юэ, где пациент присутствовал в качестве почётного гостя и основного кредитора гильдии. Нападавший — Илья Вяземский, последний оставшийся в живых представитель обанкротившегося и разорённого дома Вяземских, — проник на мероприятие под видом обслуживающего персонала. Вяземский подошёл к пациенту во время фуршета, произнёс короткую обличительную речь о разорении его семьи и выплеснул содержимое графина в лицо пациенту. Графин, предположительно содержавший серную кислоту, был заранее приготовлен нападавшим. Охрана обезвредила Вяземского на месте (впоследствии скончался от полученных травм, тело утилизировано). Проведена полная трансплантация культивированной кожи. Пациент отказался от общего наркоза, мотивируя это желанием наблюдать за ходом операции. Операция длилась 14 часов. Донорский материал: кожа, выращенная в лаборатории лечащего врача из собственных клеточных культур пациента. Я помню этот вечер. Вернее, помню то, что мне рассказали, потому что самого меня на том приёме не было — я работал в лаборатории над очередной итерацией эликсира, которая должна была снизить нагрузку на его печень. Панталоне отправился в Ли Юэ один, в своём репертуаре: лучший костюм, идеальная улыбка, та самая трубка, которая уже полтора столетия служила его визитной карточкой на деловых встречах. Купеческая гильдия устраивала приём в честь подписания кредитного договора — Панталоне выдал им сумму, которая позволяла монополизировать торговлю шёлком на всём континенте, и, разумеется, условия были грабительскими. Он умел делать так, чтобы должники благодарили его за собственную кабалу. Дом Вяземских он разорил лет за десять до этого. Старая купеческая семья из Снежной, заносчивые, амбициозные, слишком уверенные в своей неуязвимости. Они попытались играть против Панталоне на рынке зерна — демпинговали, перекупали поставщиков, распускали слухи о его банкротстве. Глупцы. Он не стал отвечать сразу. Он ждал три года, методично скупая их векселя через подставных лиц, а потом обрушил всё одномоментно. Банки отказали в кредитах. Партнёры разорвали контракты. Имущество ушло с молотка за бесценок. Глава дома Вяземских повесился в собственном кабинете. Его вдова сошла с ума и умерла в лечебнице. Двое сыновей пытались восстановить дело, но Панталоне следил за ними и давил всякий раз, когда они поднимали голову. Один спился и замёрз насмерть на улицах столицы. Второй исчез, и Панталоне решил, что дело закрыто. Он ошибся. Илья Вяземский, младший из сыновей, не исчез. Он устроился работать слугой в особняк купеческой гильдии Ли Юэ, ждал полгода и наконец дождался. Когда Панталоне стоял у фуршетного стола, беседуя с главой гильдии о процентных ставках, к нему подошёл официант с графином. Никто не обратил внимания — слуги на таких приёмах невидимы. А потом графин полетел в лицо. Панталоне рассказывал мне это сам, лёжа на операционном столе, пока я срезал омертвевшую кожу с его скул. Голос у него был ровный, почти скучающий, несмотря на то, что он чувствовал каждое прикосновение скальпеля — он снова отказался от общего наркоза. Ему нравилось смотреть, как я работаю. Ему нравилось быть в сознании, пока мои руки делали то, что не могли сделать ничьи другие. — Он ждал десять лет, Зандик. Десять лет работал слугой, мыл полы, подавал вино, стирал скатерти — лишь бы добраться до меня. Это почти вызывает уважение. Я не думал, что у Вяземских осталось столько упорства. Я недооценил их. — Он выплеснул тебе серную кислоту в лицо. — Я наложил очередной шов, идеально ровный, ювелирный. — Это не уважение. Это банальная месть. Примитивная, животная реакция на потерю статуса. — Месть — это искусство, Доктор. — Он поморщился, когда я задел особенно чувствительный участок на скуле. — Илья владел им в совершенстве, пусть и был дилетантом в бизнесе. Он не убил меня — он хотел меня изуродовать. Хотел, чтобы я жил и помнил о нём каждый раз, когда смотрел в зеркало. Чтобы имя Вяземских было выжжено на моём лице в прямом смысле слова. Это поэтично. Глупо, конечно — он не учёл, что у меня есть ты, — но поэтично. — Поэзия закончилась, когда охрана проломила ему череп. — Я потянулся за следующим скальпелем, более тонким, для деликатных участков вокруг глаз. — Ты знал, что кислота была серной? Концентрированной. Он, видимо, украл её из лаборатории гильдии — у них там было производство красителей. Ирония в том, что кредит, который ты им выдал, пошёл в том числе на закупку этой кислоты. — Знал. — Панталоне чуть повернул голову, следя за моими движениями единственным уцелевшим глазом. — Я видел графин в его руке за секунду до броска. Я мог бы уклониться. Но тогда он промахнулся бы, охрана схватила бы его, и он умер бы в тюрьме, так и не получив своего момента. А так он умер счастливым. Он думал, что уничтожил меня. Последнее, что он видел перед тем, как охрана забила его до смерти — моё лицо, превращающееся в месиво. Он улыбался, когда его били. — Но ты здесь, а он мёртв. — Я отложил скальпель и потянулся за первым лоскутом выращенной кожи. — И через четырнадцать часов у тебя будет новое лицо. Лучше прежнего. Ты ведь об этом позаботился заранее — я видел контейнеры с культивированной кожей в твоём личном хранилище. Ты заказал их за полгода до покушения. — Ты знал, что я во что-нибудь вляпаюсь, — сказал он, внимательно следя за тем, как я накладываю новую ткань на его обезображенную скулу. — Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо. Ты знал, что рано или поздно кто-то из моих врагов доберётся до меня. — Ты предсказуем в своём стремлении наживать врагов. — Я разгладил край трансплантата кончиками пальцев, проверяя натяжение. — За двести двадцать лет ты нажил столько недругов, что покушения стали вопросом времени. — Или ты просто хотел, чтобы у меня была идеальная кожа. — Он усмехнулся одними губами, стараясь не двигать лицом. — Ты эстет, Зандик. Терпеть не можешь уродства. Тебя корёжит от вида моих шрамов, даже когда ты сам их оставляешь. Ты перфекционист. Ты не можешь позволить, чтобы твой главный проект выглядел как жертва пожара. — Меня корёжит от вида плохо сделанной работы. — Я продолжал накладывать трансплантаты, участок за участком, восстанавливая линию его скул, подбородка, лба. — А Вяземский? — спросил он, когда я перешёл к особенно пострадавшей стороне лица. — Что ты чувствуешь к нему? Я на секунду остановился. Вопрос был неожиданным — Панталоне редко спрашивал о моих чувствах, потому что знал: у меня их нет. Или почти нет. Но этот случай был особенным, и он хотел знать. — Я чувствую благодарность, — сказал я наконец, возвращаясь к работе. — Он дал мне повод провести одну из лучших операций в моей практике. И он дал тебе повод убедиться, что ты неуязвим, пока я рядом. Это полезно для нашего партнёрства. Ты стал осторожнее вкладывать деньги в мои исследования после этого случая? — Я увеличил твой бюджет вдвое. — Он прикрыл уцелевший глаз, пока я работал над веком. — Ты получил новое крыло лаборатории, новое оборудование и доступ к закрытым архивам Академии, которые мы не могли выкупить раньше. — Вот именно. Вяземский оказался полезнее, чем думал. Его месть обернулась инвестицией в науку. Его семья разорена, он сам мёртв, а мы получили дополнительное финансирование и доказательство моей компетентности. Если бы он знал, он бы, наверное, не стал этого делать. Панталоне рассмеялся — тихо, осторожно, чтобы не повредить свежие швы. Я продолжал работать, накладывая трансплантат за трансплантатом, возвращая его лицу форму, выражение, жизнь. Четырнадцать часов подряд. Когда всё закончилось, я подал ему зеркало. Он долго смотрел на своё отражение — на новую, фарфорово-гладкую, светящуюся здоровьем кожу. Провёл по ней кончиками пальцев, проверил, как двигаются мышцы, как ложится свет на скулы. От старого лица остались только глаза — те самые, которые он заставил меня оперировать почти два столетия назад. Всё остальное было новым. Всё остальное было моей работой. От Вяземского не осталось ни следа. — Ты сделал меня красивым, — сказал он наконец, откладывая зеркало. — Я сделал тебя функциональным. Красота — побочный эффект качественной работы. — Лжец. — Он посмотрел на меня в упор, и в его обновлённых глазах читалось что-то, что я не мог расшифровать до конца даже после двух столетий наблюдений. — Ты хотел, чтобы я был красивым. Этого достаточно, чтобы любой богатый ублюдок в Тейвате выложил целое состояние за мои услуги. — В точку. — Я стянул перчатки и бросил их в утилизатор. — Ты — самая дорогая вещь, которой я обладаю. И я охраняю свои инвестиции. Ничего личного. — Как романтично. — Он снова взял зеркало, разглядывая линию скулы, которую я восстановил с особой тщательностью. — Знаешь, что самое забавное? Илья Вяземский умер, думая, что уничтожил меня. А на самом деле он сделал меня ещё красивее. Его месть стала моим обновлением. И он никогда об этом не узнает. Это ли не идеальное поражение? Это ли не худшее, что может случиться с врагом — понять, что его величайший удар пошёл тебе только на пользу? — Ты мыслишь как я. — Я сел за стол и открыл его медицинскую карту, чтобы сделать запись. — Мне это нравится. — Я знаю. Поэтому мы до сих пор вместе. Я записал в карту: «Операция прошла успешно. Пациент стабилен. Психическое состояние: удовлетворён исходом инцидента. Рекомендовано: усилить охрану на публичных мероприятиях». И подчеркнул последнюю фразу дважды, хотя оба знали, что он проигнорирует эту рекомендацию так же, как игнорировал все остальные. Панталоне никогда не усиливал охрану. Медицинская карта. 312 лет. Бытовая травма. Пациент споткнулся о порог лабораторного крыла. Закрытый перелом носовой перегородки без смещения. Вправлен на месте под местной анестезией. Пациент выражал недовольство качеством напольного покрытия. Рекомендация: заменить ковровое покрытие в лабораторном крыле. Примечание: рекомендация отклонена лечащим врачом по причине нецелесообразности расходов на устранение последствий неуклюжести пациента. Я буду перечитывать эту запись в особо тяжёлые дни. Он споткнулся. Мой великий Панталоне, Девятый Предвестник, финансовый властелин Тейвата, человек, переживший серную кислоту Вяземского, пули наёмников, отравления конкурентов и три столетия моих экспериментов, — споткнулся о порог собственного кабинета. А потом я засмеялся. Я не смеялся так давно — искренне, до слёз, до спазма в диафрагме. Стоял над ним, сжимая в руке пробирку с дорогостоящим реактивом (который, к счастью, не разбил), и хохотал. Он поднял на меня взгляд исподлобья, прижимая ладонь к расквашенному носу. Кровь текла между пальцев, капала на дорогой костюм — тот самый, в котором он утром вёл переговоры с делегацией из Инадзумы. Тот самый, который он заказал у лучшего портного Ли Юэ и который стоил как месячный бюджет небольшой лаборатории. — Зандик. — Его голос был глухим из-за сломанного носа, но интонация — ледяной, как скальпель. — Если ты сейчас же мне не поможешь, я аннулирую финансирование твоей лаборатории. Клянусь всеми контрактами Ли Юэ. — Ты... ты... — Я не мог дышать от смеха. — Ты споткнулся о порог. О порог собственного кабинета, в котором ты работаешь уже триста лет! Ты знаешь этот порог лучше, чем собственное лицо! — Вправляй нос. Быстро. И прекрати ржать, это унизительно. Я вправил. Он шипел и ругался сквозь зубы на чистр русском — языке, который я слышал от него только в моменты крайней боли или крайней ярости. Я слушал эту ругань с огромным удовольствием — она была куда выразительнее, чем его обычная холодная вежливость. Когда я закончил, он сидел на моём столе, запрокинув голову, с тампонами в ноздрях, и выглядел при этом как оскорблённое божество, которому смертные посмели поставить подножку. Кровь на костюме уже засохла, и я знал, что он выбросит его, не моргнув глазом — он никогда не носил испорченную одежду. — Ты запишешь это в досье? — Обязательно. Иначе этот случай пропадёт для истории. — Зандик! — С пометкой. И добавлю, что рекомендация заменить ковровое покрытие отклонена в целях экономии средств. Пусть будущие поколения исследователей знают, что величайший финансист Тейвата был сражён порогом. Он стукнул меня по плечу — не сильно, но достаточно, чтобы я перехватил его запястье. Мы замерли в полужесте: он на столе, я между его колен, его рука в моей хватке, тампоны в носу придают сцене сюрреалистичности. Его лицо было так близко, что я мог рассмотреть каждую пору на коже, которую сам же и вырастил больше ста лет назад после случая с Вяземским. Ни шрама, ни следа от кислоты — только идеальная, фарфоровая поверхность, которую теперь портила свежая царапина на переносице. — Ты невыносим, — выдохнул он. — Я знаю. Поэтому ты до сих пор здесь. Ты не доверяешь никому, кроме меня. Даже когда я смеюсь над твоим переломанным носом. — Я не доверяю даже тебе. — Он высвободил руку и потянулся за трубкой, но вспомнил, что с тампонами в носу курить не получится, и отложил её с явным раздражением. — Но ты — единственный, кто предсказуем в своём желании сохранить мне жизнь. Ты не ударишь в спину, потому что это разрушит твои инвестиции. Ты — самая безопасная угроза из всех, что меня окружают. — Взаимно. — Я отошёл к столу, чтобы сделать запись в карте. — Ты — единственный, кто не пытается меня убить, потому что это убьёт и тебя. Наше партнерство держится на взаимном шантаже и взаимной выгоде, и это лучшая основа для долгосрочных отношений, которую я знаю. Он промолчал. Но когда через десять минут я поднял глаза от записей, он всё ещё сидел на моём столе, держал в руках трубку (которую так и не зажёг) и смотрел на меня с тем странным выражением, которое я не мог до конца расшифровать даже после трёх столетий наблюдений. Возможно, это была благодарность — он никогда не произносил этого слова вслух, но иногда оно мелькало в его взгляде, прежде чем он снова надевал маску ледяного банкира. Возможно — оценка рисков: он постоянно просчитывал вероятность моего предательства, хотя оба знали, что она равна нулю. Возможно — просто усталость. У бессмертных она особенная, медленная, как движение ледника, но такая же неумолимая. Триста лет — это долго. Даже для нас. — Что? — спросил я, не поднимая головы от карты. — Ничего. — Он всё-таки зажёг трубку, вытащив тампоны и бросив их в урну. — Просто подумал, что ты единственный человек, который видел меня с разбитым носом, с расплавленным лицом, с отказавшей печенью и с остановившимся сердцем. Ты видел меня в худшие моменты моей жизни. И ты всё ещё здесь. Это о чём-то говорит. — Это говорит о том, что ты — выгодная инвестиция, — ответил я, дописывая предложение. — И что у меня нет причин отказываться от прибыльного проекта. — Конечно. — Он выпустил кольцо дыма. — Как скажешь. Медицинская карта. 359 лет. Острое отравление неизвестным ядом. Токсическое поражение печени. Проведена трансплантация. Донорский материал: регенерированная печёночная ткань, выращенная из клеток лечащего врача. Операция длилась 9 часов. Пациент выжил. Источник отравления установлен и устранён — им оказался доверенный секретарь пациента, подкупленный группой конкурентов из Фонтейна. Секретарь добавлял яд в чай пациента на протяжении трёх недель, микроскопическими дозами. Яд накопительного действия, почти не оставляющий следов. Лечащий врач лично руководил допросом секретаря. Допрос завершён. Секретарь утилизирован. Конкуренты из Фонтейна объявлены банкротами и более не представляют угрозы. Примечание: лечащий врач рекомендует пациенту тщательнее проверять персонал. Пациент рекомендацию проигнорировал. Снова он. Снова на грани. И снова я возвращаю его обратно в мир живых. Это стало нашим ритуалом — он балансирует на краю, я вытаскиваю. Он благодарит меня увеличением бюджета, я делаю вид, что это просто рутинная работа. Но на этот раз всё было хуже, чем обычно. Яд оказался сложным, многослойным, почти изящным — я оценил работу отравителя, прежде чем лично разговорить секретаря, а затем найти заказчиков в Фонтейне. Панталоне не знает подробностей того допроса. Ему не нужно знать, сколько именно времени я потратил, чтобы вытащить из секретаря все имена, и насколько методично я потом разрушал бизнес тех, кто посмел отравить мой образец. Он думает, что его служба безопасности сработала быстро и эффективно. Пусть думает. Мне не нужна его благодарность — мне нужно, чтобы он продолжал функционировать и продолжал платить. Печень пришлось менять полностью. К этому моменту он уже процентов на пятнадцать состоит из моих тканей. Лёгкие — мои. Кожа на лице — выращена мной. Печень — моя. Глаза — моя работа, мои трансплантаты. Нос — вправлен мной после того дурацкого падения. Я смотрю на него, спящего после операции, и думаю о том, что где-то в мире есть люди, которые считают наши отношения странными. Они не понимают главного: мы не люди. Мы — система. Замкнутая, самоподдерживающаяся, идеально сбалансированная система из двух элементов. Он даёт мне ресурсы и своё тело для экспериментов. Я даю ему вечность и своё тело для запчастей. Мы обмениваемся плотью и золотом, кровью и акциями, органами и активами. Когда он очнулся после операции, я сидел рядом и корректировал дозировку эликсира в соответствии с новыми показателями его организма. Печень влияла на метаболизм, и формулу нужно было подстраивать. Он открыл глаза и посмотрел на меня мутным, ещё не сфокусированным взглядом. Губы шевельнулись, и я скорее прочитал по ним, чем услышал: — Печень? — Моя. Точнее, сегмента. Яд разрушил твою полностью, даже регенерация не справлялась. Пришлось заменить. — Как романтично. — Он закрыл глаза, но уголки губ дрогнули в слабой улыбке. — Теперь я на пятнадцать процентов ты. Ещё немного, и я смогу официально называться твоей интеллектуальной собственностью. — Ты уже являешься моей интеллектуальной собственностью. Триста пятьдесят девять лет как. С того дня, как я запустил твоё сердце руками. Он тихо рассмеялся и закашлялся — организм ещё отходил от наркоза. Я поправил капельницу, проверил показатели на мониторе. Всё было в норме. Всё было идеально, как всегда, когда я работал с ним. — Знаешь, — сказал он, не открывая глаз, — иногда я думаю: что, если бы ты тогда не запустил моё сердце? Что, если бы я умер вместе с остальными четырьмя? — Я бы нашёл другого. — Я говорил ровно, без эмоций, но он слышал то, что скрывалось за словами. Он всегда слышал. — Но он был бы хуже. Менее живучий. — Ты делаешь мне комплименты. Это что-то новое в твоём репертуаре. — Это объективная оценка. Не путай с комплиментами. — Конечно. — Он наконец открыл глаза и посмотрел на меня — уже более осмысленным взглядом. — Секретарь? — Мёртв. Заказчики — банкроты. Яд был интересный, я сохранил образцы для исследований. В целом, ситуация разрешилась с пользой для науки. — Ты невыносим. — Он снова закрыл глаза. — Но я рад, что ты здесь. Я ничего не ответил. Но когда он снова уснул, я ещё час сидел рядом и смотрел на мониторы. Не потому, что в этом была медицинская необходимость. Просто... потому что. Я не стал записывать это в карту. Медицинская карта. 400 лет. Совместное ведение досье прекращено. Причина: изменение формата отношений между врачом и пациентом. Клиническая картина стабильна. Прогноз: неограниченная продолжительность жизни при условии сохранения текущего протокола терапии и финансовых договорённостей. Примечание: пациент более не является исключительно объектом наблюдения. Пациент является равноправным партнёром по проекту «Эликсир». Рекомендации: продолжать взаимовыгодное сотрудничество. Сегодня мы официально закрыли совместное ведение карты. Четыреста лет — достаточный срок для любых клинических наблюдений, даже для меня. Я сидел за столом и дописывал последнюю запись, когда он вошёл — без стука, разумеется, — и сел в кресло напротив. Курил свою трубку и молча смотрел, как моя ручка скользит по бумаге. Запах табака смешивался с запахом реактивов, как всегда, и этот запах был запахом дома — насколько слово «дом» вообще применимо к лаборатории безумного учёного. — Ты серьёзно? — спросил он наконец, когда я дописал последнюю строчку. — Четыреста лет вёл это досье, а теперь просто ставишь точку? — Не точку. Запятую. — Я закрыл папку и убрал её в сейф, где уже хранились десятки таких же папок с историями других подопытных. Но эта папка была толще всех остальных вместе взятых. — Ты больше не «субъект IX». Ты — Панталоне. Ты перерос статус подопытного, теперь можешь считаться партнёром. — Партнёр, — повторил он, растягивая слово, словно пробовал его на вкус. — Надо же. Ты наконец-то это признал. Четыреста лет мне понадобилось, чтобы из подопытного кролика дорасти до партнёра. Это рекорд? Я смог разглядеть русскую тоску в его фиолетовых глазах только тогда. В конце медицинской карты каллиграфическим, аккуратным почерком было выведено: Из Сумеру вернулся только я. Я кое как, под прикрытием, вернулся в Снежную, (где меня уже признали без вести пропавшим) и забрал из его лаборатории то, что осталось. Мне потребовалось три месяца и невероятное количество взяток, угроз и откровенного шантажа, чтобы получить доступ к архиву лаборатории. Лаборанты не хотели отдавать. Кричали что-то о «неприкосновенности исследований» и о том, что Зандик не оставил распоряжений. Пришлось совсем непрофессионально пригрозить им расправой. Они заткнулись. Стол был завален бумагами, словно он вышел на минуту и вот-вот вернётся, чтобы продолжить работу. Но я помнил его глаза в свете огненного Ирминсуля и наш короткий разговор. Я открыл папку со своей медицинской картой, перечитал ее от корки до корки и так же тяжело захлопнул. Ты говорил, что я — твоя самая дорогая инвестиция. Ты говорил, что не бросаешь начатое. Ты обещал, что найдёшь способ пережить меня. Ты ошибся, мой Доктор. Ты ошибся впервые за четыреста лет. Эликсиры закончатся уже через несколько месяцев. Я тоже умру.

Ф.С. Вексель

Панталоне