Староверы

Утро было тяжёлым. Солнце уже поднялось высоко, заливало комнату золотистым светом, но никто не хотел выходить из-под одеял. В воздухе висела тяжёлая, липкая тревога, которая не отпускала с самого вечера. Антон сидел на кровати, обхватив голову руками. Катя свернулась калачиком рядом, делая вид, что спит, но по её прерывистому дыханию было ясно — не спит. Рома мерил шагами комнату, нервно крутя в руках бабочку. Лезвие то выскальзывало, то щёлкало, возвращаясь обратно — этот звук действовал на нервы, но никто не просил его остановиться.       — Куда она могла пойти? — спросил Рома, останавливаясь и глядя на Антона. — Ночью. Одна. Со скрипкой.       — Не знаю, — глухо ответил Антон. — Я думал, она с нами. Думал, спит.       — Она вышла, когда мы уснули, — подала голос Катя, не открывая глаз. — Я слышала, как дверь скрипнула. Думала, показалось.       — И ничего не сказала? — Рома повысил голос. — Кать, ну ёлки-палки!       — А что я могла сказать? Я вообще не соображала после вчерашнего! — Катя села, глаза её опухли от слёз. — Я думала, она просто вышла воздухом подышать. Она же иногда играет по ночам, когда не спится.       — Играет, — эхом повторил Антон. — Скрипка… Где её скрипка? Они переглянулись. Никто не видел скрипку с вечера. Рома рванул к двери.       — Я пойду искать. Если что-то случилось… Он не договорил. Дверь распахнулась сама, едва не ударив его по лицу. На пороге стояла Полина. Антон замер. Катя вскочила с кровати. Рома выронил бабочку — та с глухим стуком упала на пол. Полина была неузнаваема. На ней был традиционный сарафан — ярко-красный, с богатой вышивкой по подолу и вороту, расшитый золотыми и зелёными нитями. Поверх — белая рубаха с длинными рукавами, собранными у запястий. Волосы, обычно распущенные или собранные в простой пучок, были заплетены в толстую, сложную косу, в которую искусно вплели полевые цветы — ромашки, васильки, какие-то жёлтые, похожие на маленькие солнышки. Она улыбалась. Широко, открыто, как улыбаются люди, которые наконец-то нашли то, что искали всю жизнь.       — Доброе утро, — пропела Полина, и голос её звучал легко и радостно, без тени вчерашней тревоги. За её спиной, слегка запыхавшись, словно они играли в догонялки, вбежала Алиса. Она тоже была в праздничном — белый сарафан, расшитый красным, рыжие волосы распущены и украшены венком из ярких осенних листьев, хотя осенью тут и не пахло. Глаза её горели весельем, щёки раскраснелись.       — Проснулись? — воскликнула Алиса, всплеснув руками. — А мы думали, что вы до ночи спать будете и пропустите всё веселье! Сегодня особенная ночь! Антон смотрел на Полину и не верил своим глазам. Это была его подруга — и не она. Те же черты лица, те же карие глаза, но выражение… Выражение было чужим.       — Что тут происходит? — вырвалось у Кати. Голос её звенел от возмущения и непонимания. Полина, словно не замечая этого тона, подошла к Кате, села рядом на кровать и по-дружески обняла её за плечи. Жест был тёплым, почти сестринским, но Катя вся напряглась под этим прикосновением.       — Сегодня особенная ночь для староверов, — пояснила Полина всё с той же светлой улыбкой. — Можно сказать, праздник. Самый главный в году. Иван Купала.       — Но Иван Купала же был… — начал Антон и запнулся. Он не помнил, когда был Иван Купала. Даты путались в голове.       — У нас свой календарь, — вмешалась Алиса, подходя ближе. — Старообрядческий. Мы его придерживаемся. Сегодня ночь, когда вода и огонь соединяются, когда можно загадывать желания, ворожить, прыгать через костёр… И искать цветок папоротника. Она произнесла это с таким таинственным видом, что Рома невольно хмыкнул.       — Цветок папоротника? Серьёзно? В двадцать первом веке?       — А ты не верь, — легко ответила Алиса. — Просто повеселись. Все будут. Вся деревня. С песнями, плясками, хороводами… И вы должны быть. Она перевела взгляд на Антона. Тот поёжился под этим взглядом — зелёным, горящим, полным предвкушения.       — Обязательно приходите, — добавила она тише, обращаясь уже как будто только к нему. — Я буду ждать. Полина встала, поправила сарафан.       — Я помогу девушкам готовиться, — сказала она. — Вы приходите к закату. Будет весело, обещаю. Она направилась к двери, но на пороге обернулась. Улыбнулась Антону — той улыбкой, которой раньше улыбалась только Алиса.       — Тош, — сказала она. — Ты не представляешь, как я рада, что мы сюда приехали. Это лучшее, что случалось со мной в жизни. И вышла. Алиса задержалась на мгновение, посмотрела на ошарашенную троицу, подмигнула — и исчезла следом. Дверь закрылась. В комнате повисла мёртвая тишина. Рома первым нашёл голос:       — Это… это была Полина? — спросил он, глядя на дверь круглыми глазами.       — Я… я не знаю, — прошептала Катя. — Она разговаривала, двигалась… но это была не она. Антон молчал. В голове билась одна мысль — о книге, которую Полина читала вчера. О ритуалах и обрядах.       — Её обработали, — сказал он наконец. — Как-то обработали. За ночь.       — Но как? — Рома сжал кулаки. — Что они с ней сделали?       — Не знаю. — Антон встал, подошёл к окну. Там, на улице, Полина шла вместе с Алисой к центральной избе. Они о чём-то говорили, смеялись. Полина обнимала Алису за талию, как лучшую подругу. — Но нам нужно это выяснить. И спасти её.       — Спасти? — Катя подошла к нему, встала рядом. — Тош, посмотри на неё. Она счастлива. Она улыбается. Может, ей там правда нравится?       — Катя! — рявкнул Рома. — Ты что несёшь? Это Полина! Которая собак боится до усрачки! А сейчас она идёт рука об руку с той, которая… — он запнулся, подбирая слова, — которая, возможно, и есть главная здесь сука!       — Я просто говорю…       — А ты не говори! — Рома подошёл к ней, навис своей массой. — Ты думай! Если они смогли с Полиной такое сделать, что мешает им и с нами то же самое провернуть? Особенно с твоим ненаглядным? Катя побледнела. Посмотрела на Антона.       — Ром прав, — тихо сказал Антон. — Мы должны держаться вместе. И не подпускать их близко.       — А праздник? — спросила Катя. — Пойдём? Антон задумался. Если они не пойдут — это вызовет подозрения. Если пойдут — придётся быть среди них, играть по их правилам. Но там будет Полина. Может, удастся поговорить с ней, выяснить, что случилось.       — Пойдём, — решил он. — Но будем начеку. Ничего не есть и не пить. Ни с кем не разговаривать поодиночке. Держаться вместе.       — И ножик у меня есть, — добавил Рома, поднимая с пола бабочку. — Если что — порежу. Не посмотрю, что девки. Катя вздохнула.       — Ладно. Но если я почувствую опасность — мы уходим. Сразу. Договорились?       — Договорились. Они смотрели в окно, где Полина и Алиса уже скрылись за углом. Солнце поднималось всё выше, обещая жаркий день и ещё более жаркую ночь. Ночь Ивана Купалы. Ночь, когда всё возможно. Даже самое страшное. К закату деревня преобразилась. Огромный костер, раза в два больше обычного, полыхал в центре поляны, взметая искры к темнеющему небу. Высота его была метров пять, не меньше — пламя ревело, гудело, пожирало сухие брёвна с ненасытной жадностью. Вокруг, словно спутники вокруг планеты, горели маленькие костерки — десятка два, не меньше. Их свет создавал причудливую игру теней, превращая лица людей в маски. Кто-то танцевал под гармонь и бубны. Кто-то прыгал через огонь — ловко, весело, с визгами и смехом. Пары, схватившись за руки, перемахивали через пламя, и в этом было что-то древнее, языческое, первобытное. Все пили — из деревянных кружек, из глиняных кувшинов, из берестяных туесков. Хмельной мёд, травяные настойки, брага — запах стоял на всю округу. Антон, Катя и Рома сидели на лавочке в стороне от всеобщего веселья. Чопорно, напряжённо, как три вороны на заборе. Они не пили, не ели, не танцевали. Только смотрели. Рома нервно крутил бабочку, спрятав её в кармане, но пальцы так и чесались достать. Катя вцепилась в руку Антона так, что, наверное, оставит синяки. Антон смотрел на костёр и думал о Полине. Они видели её среди танцующих. Она была в центре хоровода, кружилась вместе с другими девушками в ярких сарафанах, смеялась, хлопала в ладоши. Волосы её, украшенные цветами, развевались на ветру, и в свете костра она казалась совершенно счастливой. Совершенно чужой.       — Это не она, — прошептал Антон. — Это не наша Полина.       — А кто? — так же тихо спросила Катя.       — Не знаю. Но надо её вытащить.       — Как? — Рома кивнул на толпу. — Тут их человек пятьдесят. Мы в меньшинстве. И оружия у меня только бабочка.       — Значит, будем думать. Думать не пришлось. Потому что внезапно к Ромке подбежали три местные девки. Они вынырнули из темноты как черти — хохочущие, раскрасневшиеся, с горящими глазами. В руках у одной был небольшой берестяной туесок. Не давая Роме опомниться, они набросились на него — смеясь, щекоча, хватая за руки.       — Э! — только и успел крикнуть Рома. Одна из девушек — та, что с туеском — ловко зачерпнула оттуда горсть золотистого порошка и дунула прямо в лицо Ромке. Порошок взметнулся золотистым облачком, сверкнул в свете костра и осел на волосах, на плечах, на одежде. Рома закашлялся, замахал руками, но девушки уже вцепились в него мёртвой хваткой.       — Пошли с нами, красавчик! — засмеялись они. — Потанцуем!       — Отвалите! — рявкнул Рома, но голос его вдруг стал каким-то… неуверенным. Он мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и на секунду замер. Глаза его расширились. Потом сузились. Потом в них зажёгся странный огонёк.       — Рома! — закричал Антон, вскакивая. Но было поздно. Рома уже улыбался. Широко, довольно, как-то по-новому. Он подхватил двух девушек под руки и, не глядя на друзей, уволокся в толпу танцующих.       — Рома!!! — Катя бросилась за ним. Но не успела сделать и трёх шагов. Из темноты, словно по команде, выступили Полина и Вовка. Полина улыбалась — той самой чужой улыбкой. В руках у неё был такой же берестяной туесок.       — Катенька, — пропела она ласково. — Ты чего такая скучная? Праздник же!       — Не подходи! — Катя попятилась. Вовка, не тратя времени на разговоры, шагнул вперёд, схватил Катю за плечи, а Полина ловко дунула ей в лицо золотистой пыльцой. Катя закашлялась, забилась, попыталась вырваться. Но Вовка держал крепко. Секунда — и тело её обмякло. Глаза затуманились. А когда она подняла голову, в них уже горел тот же огонёк, что у Ромы.       — Пойдём, — сказала она другим голосом — мечтательным, пьяным. — Пойдём прыгать через костёр. Вовка и Полина, довольно переглянувшись, потащили её к огню. Антон остался один. Он стоял посреди поляны, и вокруг него кипело веселье — дикое, необузданное, языческое. Люди прыгали через огонь, обнимались, целовались, пили, пели. Кто-то уже валялся в траве, не в силах подняться. Кто-то водил хороводы вокруг большого костра. И все они были чужими. Антон знал, что он не один. Он чувствовал это спиной, затылком, каждым нервом.       — Скучные вы. Голос прозвучал прямо у уха — горячий шёпот, от которого по спине побежали мурашки. Антон вздрогнул, но не обернулся. Руки обвили его шею. Тёплые, мягкие, но цепкие, как лианы. К нему прижались всем телом — он чувствовал жар сквозь одежду, чувствовал биение сердца, чувствовал запах трав и мёда и ещё чего-то, от чего кружилась голова. Алиса. Она прижалась к его спине, обняв за шею, и её дыхание щекотало ухо.       — Нельзя так в наш священный праздник, — прошептала она, и в голосе её звучала укоризна, смешанная с насмешкой. — Сидеть в стороне, как сыч. Не пить, не плясать, не веселиться. Это неуважение к предкам. Она чуть отстранилась, и в следующее мгновение Антон почувствовал, как её зубы сомкнулись на его мочке. Не больно — скорее щекотно, но по телу прошла такая волна, что он резко, судорожно вздохнул.       — Алиса… — выдохнул он, пытаясь высвободиться.       — Тсс, — она прижалась щекой к его щеке. — Не дёргайся. Твои друзья уже веселятся. Посмотри на них. Антон поднял глаза. Рома отплясывал в центре хоровода, кружась с тремя девками сразу. Он смеялся — громко, заливисто, как не смеялся никогда в городе. Катя стояла у костра, держа за руку Вовку, и готовилась прыгать через огонь. Лицо её раскраснелось, глаза горели, она улыбалась.       — Видишь? — прошептала Алиса. — Им хорошо. Они раскрылись. Они наконец-то живут, а не существуют.       — Что ты с ними сделала? — голос Антона дрожал.       — Ничего плохого. Просто помогла забыть о страхах. О комплексах. О том, что их сковывает. — Алиса развернула его к себе. Теперь они стояли лицом к лицу, почти вплотную. Её глаза в свете костра казались не зелёными, а золотыми. — Это пыльца иван-да-марья. Наши предки использовали её, чтобы соединяться с природой. Чтобы чувствовать. По-настоящему чувствовать. Антон смотрел в эти глаза и тонул. Точно так же, как в первый день у костра.       — А ты почему мне не дунула? — спросил он хрипло. Алиса улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него подкашивались колени.       — А ты и так чувствуешь, — сказала она тихо. — Ты чувствуешь больше других. Ты видишь то, чего не видят они. Ты художник. Твоя душа открыта. Она взяла его за руку. Пальцы её переплелись с его пальцами — тёплые, живые, чуть влажные от пота.       — Пойдём со мной, — сказала она. — Не к костру. Подальше. Я покажу тебе то, чего никто не видит.       — А мои друзья? — спросил Антон, но голос его звучал слабо.       — С ними всё будет хорошо. Им хорошо. Посмотри. Он посмотрел. Катя прыгнула через костёр — легко, красиво, и Вовка поймал её в объятия. Она смеялась. Рома кружился в танце, запрокинув голову к звёздам. Им действительно было хорошо.       — А Полина? — спросил Антон. — Что ты с ней сделала? Алиса отвела взгляд. Всего на секунду, но Антон заметил.       — Полина… — начала она. — Полина особенная. Она сама выбрала.       — Выбрала что?       — Остаться. Стать одной из нас.       — Она ненавидит собак. А у вас их полно. Алиса посмотрела на него долгим взглядом.       — Иногда, чтобы перестать бояться, нужно встретиться со своим страхом лицом к лицу. — Она помолчала. — Полина встретилась. У Антона похолодело внутри.       — Что ты с ней сделала?       — Не я. Она сама. — Алиса сжала его руку. — Не думай об этом сейчас. Сейчас праздник. Жизнь. Радость. Пойдём со мной. Она потянула его за собой, и Антон, сам не понимая как, сделал шаг. Потом другой. Потом они уже бежали — прочь от костров, прочь от толпы, туда, где темнел лес, где шумела река, где никого не было, кроме них двоих. Ветер бил в лицо, звёзды кружились над головой, и в груди у Антона что-то рвалось наружу — то ли страх, то ли восторг, то ли предчувствие чего-то неизбежного.       — Алиса! — крикнул он на бегу. — Куда мы? Она обернулась на мгновение, и в свете луны он увидел её лицо — прекрасное, дикое, свободное.       — К цветку папоротника! — крикнула она в ответ. — Хочешь увидеть чудо? И они исчезли в темноте леса, оставив позади костры, песни и друзей, которые уже не были теми, кого они знали.       — А что это значит? Цветок папоротника? — спросил Антон, тяжело дыша после бега. Они остановились на небольшой поляне, глубоко в лесу. Сюда не доходил свет от костров, только луна пробивалась сквозь густые кроны деревьев, рисуя на земле причудливые серебристые узоры. Где-то рядом шумела Катунь — вода перекатывала камни, создавая монотонный, убаюкивающий гул. Алиса отпустила его руку и сделала несколько шагов вперёд, к огромному старому папоротнику, раскинувшему свои вайи под вековой сосной. Она обернулась, и в лунном свете Антон увидел, что глаза её сияют — буквально сияют, как два изумруда, впитавших в себя весь свет ночного светила.       — Цветок папоротника, — начала она тихо, почти шёпотом, но в тишине леса каждый звук разносился отчётливо, — это не просто легенда. Не сказка для туристов. Это древнее знание, которое наши предки передавали из поколения в поколение. Она провела рукой по листьям папоротника, и они чуть дрогнули, будто отвечая на прикосновение.       — Ты знаешь ботанику? Папоротники не цветут. Никогда. У них нет цветов, они размножаются спорами. — Алиса посмотрела на Антона в упор. — Но раз в году, в ночь на Ивана Купалу, если найти правильное место, если быть чистым сердцем и открытым душой, можно увидеть, как папоротник выбрасывает цвет.       — Но это же… — начал Антон.       — Невозможно? — Алиса улыбнулась. — В нашем мире много невозможного. Ты же художник, Антон. Ты должен понимать, что реальность не ограничивается тем, что мы видим глазами. Она подошла ближе, и Антон почувствовал исходящий от неё жар — будто она сама была маленьким костром.       — Цветок папоротника — это ключ, — продолжила она. — Ключ к пониманию мира. Тот, кто найдёт его и сорвёт, обретёт дар видеть суть вещей. Он сможет понимать язык зверей и птиц, видеть прошлое и будущее, находить клады, скрытые в земле. — Она помолчала. — И главное — он сможет увидеть ту, что предназначена ему судьбой.       — Ты веришь в это? — спросил Антон. Голос его звучал хрипло — то ли от бега, то ли от близости Алисы.       — Я знаю это, — ответила она просто. — Я уже видела цветок. Три года назад. В мою первую купальскую ночь здесь. Антон смотрел на неё, не веря.       — И что? Ты обрела дар?       — Я обрела себя, — Алиса отвела взгляд. — До того я была никем. Брошенным ребёнком, злым, обиженным на весь мир. А после той ночи я поняла, кто я есть. И зачем я здесь.       — И зачем? Алиса снова посмотрела на него. В её глазах плескалась такая глубина, что у Антона перехватило дыхание.       — Чтобы встретить тебя, — сказала она шёпотом. Она протянула руку и коснулась его щеки. Ладонь её была горячей, почти обжигающей.       — В ту ночь я увидела тебя, — продолжала она. — Не лицо, не имя — просто силуэт. Светлый, почти прозрачный, с глазами, в которых отражается небо. Я не знала, кто ты, когда ты придёшь, откуда. Но я ждала. Три года я ждала.       — Этого не может быть, — выдохнул Антон.       — Может. Здесь всё может быть. Она придвинулась ещё ближе. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Антон чувствовал её дыхание на своих губах, видел каждую веснушку на её лице, каждый золотистый волосок.       — Поэтому ты… подсыпала мне то… в еду? — спросил он, с трудом ворочая языком. Алиса вздохнула, и в этом вздохе была горечь.       — Глупость, — призналась она. — Я испугалась. Ты приехал, и ты был рядом, но ты был с ней. Я думала, если не сделать хоть что-то, ты уедешь, и я снова останусь одна. Навсегда.       — А Полина? — Антон нашёл в себе силы спросить. — Что с ней?       — С ней всё хорошо, — Алиса убрала руку от его лица. — Лучше, чем когда-либо. Она тоже встретила свой страх. И победила его.       — Как?       — Её покусали собаки в детстве. Ты знаешь. — Алиса помолчала. — Сегодня ночью она провела час в загоне с Каштаном и остальными. Сначала кричала, плакала, просилась наружу. А потом… потом села и заговорила с ними. И они её приняли.       — Она могла умереть!       — Не могла. Вовка был рядом. И я. Мы бы не дали. Антон молчал, переваривая услышанное. В голове не укладывалось — Полина, его тихая, мягкая Полина, ненавидящая собак всем сердцем, добровольно пошла в загон? И вышла оттуда… другой?       — Ты хочешь, чтобы я тоже… изменился? — спросил он. Алиса покачала головой.       — Я хочу, чтобы ты стал тем, кем должен быть. Не для меня. Для себя. — Она взяла его за руку и подвела к папоротнику. — Смотри. Она указала на самое основание куста, туда, где толстые стебли уходили в землю. Антон всмотрелся — и сначала ничего не увидел. Только тени, только игру лунного света. Но потом… Потом он заметил слабое свечение. Едва уловимое, будто светлячок зажёгся глубоко под листьями. Свечение росло, становилось ярче, и вот уже из центра папоротника начал подниматься тонкий стебель, не зелёный, а серебристый, переливающийся всеми цветами радуги.       — Это… — прошептал Антон.       — Тсс, — Алиса прижала палец к его губам. — Смотри. Не говори ничего. Просто смотри. Стебель рос на глазах, и на его вершине формировался бутон — крошечный, светящийся, похожий на маленькую звезду, упавшую с неба. Бутон раскрывался медленно, лепесток за лепестком, и каждый лепесток излучал свет — тёплый, живой, проникающий в самую душу. Антон смотрел заворожённо. В этом цветке было что-то такое, отчего сердце сжималось и расширялось одновременно. Что-то древнее, как мир, и новое, как утро. Цветок распустился полностью. Он парил в воздухе на тонком стебле, сияя ярче луны.       — Сорви его, — прошептала Алиса.       — Я… я не могу. Он же живой.       — Он для тебя. Только ты его видишь. Только ты. Антон протянул руку. Пальцы дрожали. Он коснулся стебля — и почувствовал тепло, пульсацию, будто держал в руке чьё-то сердце. Он сорвал цветок. И мир взорвался светом. Антон и сам не понял, как они вернулись в деревню. Он помнил только свет — тот ослепительный, всепроникающий свет, который хлынул из цветка папоротника и затопил всё вокруг. Помнил, как Алиса сжимала его руку, как её голос шептал что-то на ухо — слова, которых он не понимал, но которые отзывались в каждой клетке тела. Помнил ощущение полёта — или падения? — и потом вдруг тишину. А потом он открыл глаза и увидел деревню. Костер всё ещё горел, но пламя стало ниже, спокойнее. Люди уже не танцевали — они обливались водой из Катуни. Кто-то таскал вёдрами, кто-то нырял прямо в реку и выбегал обратно, хохоча и визжа. Тонкие сарафаны и рубахи намокали, становились прозрачными и прилипали к телам, обрисовывая каждую линию. Женщины с мокрыми волосами, мужчины с блестящей от воды кожей — все они казались Антону существами из другого мира, древнего, языческого, прекрасного. Вода сверкала в свете костра, превращаясь в расплавленное золото. Кто-то пел — ту же песню, что Алиса пела в первый вечер, гортанную, завораживающую. Антон стоял у края поляны и смотрел на это с улыбкой. В груди разливалось странное тепло — будто цветок папоротника, сорванный им, всё ещё цвёл где-то внутри, согревая кровь, проясняя мысли, делая мир ярче и чётче. Он видел каждую травинку, каждую искру, каждую каплю воды на коже людей. Слышал каждую ноту песни, каждое биение сердца. И чувствовал рядом Алису. Она стояла за его спиной, чуть касаясь плечом, и этого было достаточно, чтобы мир обрёл правильные очертания.       — Красиво, — прошептал Антон.       — Это только начало, — ответила Алиса. — Скоро рассвет. Самое время.       — Для чего?       — Для чуда. Антон улыбнулся и перевёл взгляд на толпу, выискивая знакомые лица. Рома нашёлся быстро. Он сидел на лавке в обнимку с двумя девушками, те сажали его на колени и по очереди целовали в щёки, а он только довольно улыбался и что-то рассказывал — судя по жестам, очередную байку про свои боксёрские победы. Девушки слушали, развесив уши, и явно были готовы слушать хоть всю ночь. Антон усмехнулся. Рома в своей стихии. Потом он увидел Полину. Она сидела у самого костра, скрестив ноги, и гладила огромного пса — старого Каштана. Пёс положил голову ей на колени и довольно жмурился, а Полина что-то шептала ему на ухо и улыбалась. Рядом крутились ещё две дворняги, тыкались носами в её руки, и она чесала их за ушами, не выказывая ни малейшего страха. Антон замер. Полина. Собаки. Добровольно.       — Видишь? — тихо спросила Алиса. — Она освободилась. От самого старого, самого глубокого страха. Теперь она сможет жить по-настоящему.       — Как ты это сделала?       — Не я. Она сама. Я только дала ей выбор. Антон смотрел на подругу и чувствовал гордость. И лёгкую грусть — будто старая Полина, та, что боялась собак и пряталась за скрипкой, навсегда осталась в прошлом. А потом его взгляд скользнул дальше. И остановился. Катя. Она стояла у одного из маленьких костров, в стороне от толпы. Волосы её, обычно идеально заплетённые в косу, растрепались, мокрые пряди прилипли к лицу и шее. Лёгкое платье, в котором она пришла на праздник, намокло и облепило фигуру, делая её почти обнажённой. Глаза горели, щёки раскраснелись, на губах застыла улыбка — хищная, пьяная, незнакомая. И рядом с ней стоял Вовка. Они целовались. Антон смотрел и не верил своим глазам. Вовка — черноволосый, щетинистый, в мокрой рубахе, прилипшей к широкой груди — прижимал Катю к себе, и их губы слились в поцелуе, жадном, глубоком, ненасытном. Руки Вовки блуждали по её спине, по талии, зарывались в мокрые волосы. Катя отвечала с той же страстью — вцепившись в его плечи, прижимаясь всем телом, словно пытаясь раствориться в нём. Словно голодные звери. Антон смотрел и не чувствовал ничего. Ни боли. Ни ревности. Ни злости. Только лёгкое удивление — и странное, освобождающее спокойствие.       — Ты не злишься? — спросила Алиса, внимательно наблюдая за его лицом.       — Нет, — честно ответил Антон. — Не злюсь.       — Почему? Он задумался на мгновение, всматриваясь в себя, в свои ощущения. Потом улыбнулся — той улыбкой, какой никогда раньше не улыбался.       — Потому что я никогда не любил её, — сказал он просто. — По-настоящему. Она была… привычкой. Удобством. Способом не быть одному. А когда появилась ты… Он замолчал, подбирая слова.       — Когда появилась я? — эхом отозвалась Алиса. Антон повернулся к ней. В свете костра её рыжие волосы горели огнём, глаза сияли изумрудом, веснушки на носу казались россыпью маленьких солнц.       — Когда появилась ты, я понял, что всё это время только ждал. Ждал, когда жизнь начнётся по-настоящему. — Он взял её за руку. — Спасибо тебе.       — За что?       — За то, что показала мне цветок. Алиса улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли той хищной, опасной игры, что он видел раньше. Только нежность. Только свет.       — Это ты сам нашёл его, — сказала она. — Я только привела тебя. Они стояли на краю поляны, держась за руки, и смотрели на безумный, дикий, прекрасный праздник. Рома целовался с двумя девушками сразу. Полина спала в обнимку с собаками. Катя растворялась в объятиях Вовки, и на её лице не было ни капли сожаления о том, что осталось в прошлом.       — Что теперь будет? — спросил Антон.       — Рассвет, — ответила Алиса. — А потом новый день.       — А мы? Она поднялась на цыпочки и поцеловала его — легко, как касание лепестка.       — А мы будем, — сказала она. — Если ты захочешь. Антон обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с его собственным.       — Хочу, — прошептал он в её рыжие волосы. — Очень хочу. Где-то вдалеке, над горами, начинал разгораться рассвет. Ночь Ивана Купалы заканчивалась. Алиса схватила Антона за руку — резко, нетерпеливо, как ребёнок, который нашёл самое интересное приключение в мире — и потащила его к реке. Ноги путались в мокрой траве, но она не отпускала, тянула за собой, смеясь тем самым смехом — колокольчиком, от которого у Антона внутри всё переворачивалось.       — Куда? — только и успел выдохнуть он.       — К Катуни! — крикнула она через плечо. — Ночь почти кончилась, надо успеть! Они добежали до берега — того самого места, где Антон уже был в первый вечер, где луна рисовала дорожку на воде, а горы отражались в тёмной глади. Здесь было тише, чем у костров, — только шум реки и далёкие отголоски песен. Алиса остановилась у самой кромки воды, повернулась к Антону. Глаза её горели тем же огнём, что и цветок папоротника — диким, древним, манящим.       — Смотри, — сказала она просто. И скинула сарафан. Белая ткань упала к её ногам, и Алиса осталась стоять перед ним обнажённая — вся в серебристом свете луны, в отсветах далёкого костра, в отражении звёзд на воде. Антон замер. Он видел её тело — и не мог отвести взгляд. Оно было совершенным в своей естественности, в своей дикой, неокультуренной красоте. Не гладкое и отфотошопленное, как у моделей в журналах, а живое, настоящее, дышащее. Кожа её была покрыта ровным загаром — золотистым, медовым, без следов купальника. Казалось, она вообще никогда не носила одежды, сливаясь с природой в одно целое. На плечах и ключицах — россыпь веснушек, таких же, как на лице, только бледнее, нежнее. Грудь — небольшая, но упругая, с тёмными сосками, затвердевшими от ночной прохлады. Талия — тонкая, гибкая, переходящая в округлые бёдра, на которых там и сям виднелись мелкие царапины — следы лесных прогулок, работы по хозяйству, жизни без оглядки. Ноги — длинные, стройные, с крепкими икрами и узкими ступнями, привыкшими бегать босиком по траве и камням. Между ног — рыжий треугольник волос, чуть более тёмный, чем на голове, такой же живой и непокорный. И вся она — от макушки до пят — светилась в лунном свете, будто сотканная из самого сияния. Алиса поймала его взгляд и улыбнулась — без тени смущения, без кокетства, просто радуясь тому, что он смотрит.       — Нравится? — спросила она тихо. Антон не мог говорить. Только кивнул. Она рассмеялась — счастливо, звонко — и, развернувшись, побежала к воде. Её тело мелькнуло в лунном свете — идеальный силуэт, достойный кисти великого художника, — и она нырнула. Щучкой. Без брызг, без шума — просто рассекла воду и исчезла в тёмной глубине. Антон стоял на берегу, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Прошло несколько секунд — пять, десять, пятнадцать. Река была спокойна.       — Алиса? — позвал он с тревогой. Тишина.       — Алиса! И вдруг вода взорвалась фонтаном брызг в трёх метрах от берега. Алиса вынырнула, тряхнула головой, и рыжие волосы взметнулись вокруг неё, как огненный ореол. Вода стекала по её лицу, по плечам, по груди, собираясь в капли на сосках и срываясь вниз. Она смеялась — запрокинув голову к звёздам, подставляя лицо лунному свету.       — Давай сюда! — крикнула она, разводя руки в стороны и поднимая тучи брызг. — Вода — огонь! Самое время! Она плыла к нему, не торопясь, сильными, плавными гребками. Каждое движение её тела было исполнено той грации, которая бывает только у существ, выросших на воле, в ладу с природой. Она не стеснялась своей наготы — наоборот, казалось, только сейчас, в воде, под луной, она стала собой настоящей. Подплыв почти к самому берегу, она встала на дно — вода доходила ей до пояса — и протянула руки к Антону.       — Иди ко мне, — сказала она тихо, и в голосе её не было приказа, только просьба, только надежда. — Не бойся. Я поймаю. Антон смотрел на неё — мокрую, сияющую, прекрасную — и чувствовал, как все прежние страхи, сомнения, привязанности тают, как прошлогодний снег. Он расстегнул рубашку. Скинул её на песок. Снял очки, положил сверху — теперь он видел мир немного размытым, но это было даже лучше, потому что Алиса в этом размытом мире казалась ещё более нереальной, ещё более сказочной. Джинсы полетели следом. Босиком, в одних только мокрых от росы трусах, он шагнул в воду. Катунь встретила его ледяным холодом — дыхание перехватило, кожа покрылась мурашками. Но Алиса уже была рядом. Её тёплые руки обхватили его за шею, притянули к себе, и холод отступил, растворился в её тепле.       — Я же говорила — поймаю, — прошептала она. И поцеловала его. Вода вокруг них кипела, искрилась, отражала звёзды. Горы смотрели на них, древние и молчаливые. Река несла свои воды сквозь время, как несла тысячи лет до них и понесёт тысячи лет после. Но сейчас, в это мгновение, существовали только они двое. Антон и Алиса. Городской альбинос и рыжая русалка. Художник и его муза. Она поцеловала его, и время остановилось. Антон чувствовал её губы на своих — солёные от речной воды, тёплые, живые. Руки Алисы скользнули по его плечам, по спине, прижимая ближе, и он отвечал — робко сначала, потом смелее, отдаваясь этому поцелую, как отдаются течению. Вода вокруг них плескалась, играла, обтекала тела, соединяя их в одно целое. Холод Катуни больше не чувствовался — только жар, исходящий от Алисы, только тепло, разливающееся по венам. Она оторвалась от его губ на мгновение, чтобы заглянуть в глаза.       — Ты дрожишь, — сказала она тихо.       — Это не от холода, — выдохнул Антон. Алиса улыбнулась той самой улыбкой — бездонной, понимающей, обещающей. И снова прильнула к нему, но теперь её губы скользнули ниже — по подбородку, по шее, к ключице. Антон запрокинул голову, чувствуя, как по телу разбегаются искры от каждого прикосновения.       — Алиса… — выдохнул он.       — Тсс, — прошептала она, не останавливаясь. — Не говори ничего. Просто чувствуй. Её руки исследовали его тело — бледное, почти прозрачное в лунном свете, с выступающими ключицами, с худыми, но сильными руками художника. Она гладила его грудь, спускалась к животу, обводила пальцами рёбра, и каждое её прикосновение отзывалось дрожью. Антон, осмелев, коснулся её волос — мокрых, тяжёлых, пахнущих рекой и травами. Зарылся в них пальцами, притянул её лицо к себе, чтобы поцеловать снова — глубже, жаднее, теряя голову. Вода плескалась вокруг них, поднимаясь всё выше, обжигая холодом и тут же согревая их жаром. Где-то далеко, на берегу, всё ещё горели костры, доносились обрывки песен, но здесь, в реке, был их собственный мир. Алиса вдруг отстранилась, взяла его за руку и потянула глубже, туда, где вода доходила уже до груди.       — Ты умеешь плавать? — спросила она.       — Не очень, — признался Антон.       — Не бойся. Я рядом. Она отпустила его руку и нырнула, мелькнув под водой бледным, призрачным силуэтом. Антон на мгновение испугался, но тут же почувствовал, как что-то коснулось его ноги — мягкое, тёплое. Алиса вынырнула с другой стороны, смеясь, отфыркиваясь, и вода стекала с её ресниц, с губ, с веснушчатого носа.       — Догоняй! — крикнула она и поплыла прочь, к середине реки, где луна стелила серебряную дорожку. Антон поплыл за ней. Неуклюже, по-собачьи, загребая руками и ногами, но плыл. Алиса то подпускала его ближе, то ускользала, дразня, смеясь, маня за собой. Она была русалкой. Настоящей. Вышедшей из древних легенд, чтобы забрать его с собой в подводное царство. И он был готов идти за ней хоть на дно. Когда он наконец догнал её, они оба тяжело дышали, повиснув в воде, глядя друг на друга. Алиса обвила его ногами, прижимаясь всем телом, и Антон почувствовал, как под водой их тела соединяются в самом прямом смысле.       — Алиса… — прошептал он, задыхаясь уже не от плавания.       — Я знаю, — ответила она. — Я тоже. Она поцеловала его — медленно, глубоко, не оставляя места для сомнений. Вода вокруг них ходила ходуном, вздымалась и опадала в такт их движениям. Луна смотрела с неба, щедрая и равнодушная одновременно. Горы хранили молчание. Они любили друг друга в воде Катуни, под открытым небом, под звёздами, и это было правильно. Это было единственно возможным завершением ночи, когда распускается цветок папоротника. Потом они лежали на берегу, на ещё тёплом песке, глядя, как небо на востоке начинает светлеть. Алиса положила голову ему на грудь, и Антон гладил её мокрые волосы, слушая, как бьются два сердца — его и её — в унисон.       — Ты не пожалеешь? — спросила она тихо.       — О чём?       — Обо всём. О ней. О своей прежней жизни. Антон посмотрел на небо. Звёзды гасли одна за другой, уступая место рассвету.       — Моя прежняя жизнь была сном, — сказал он. — А теперь я проснулся. Алиса приподнялась на локте, заглянула ему в глаза.       — Ты правда так думаешь?       — Правда. Она улыбнулась — не той хищной улыбкой, какой улыбалась раньше, а новой, тихой, почти робкой.       — Я тоже боялась, — призналась она. — Боялась, что ты уйдёшь. Что выберешь её. Что всё это — только игра.       — Это не игра, — Антон притянул её к себе, поцеловал в макушку, пахнущую рекой. — Это самое настоящее, что было в моей жизни. Где-то за лесом прокричал петух. Рассвет набирал силу, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Ночь уходила, унося с собой страхи, сомнения, всё наносное и чужое. Они лежали на берегу двое — обнажённые, счастливые, принадлежащие друг другу и этой земле. Вдали послышались голоса — праздник заканчивался, люди расходились по домам. Антон поднял голову и увидел, как от костров к деревне тянутся сонные фигуры. Среди них он разглядел Рому — тот шёл, пошатываясь, обнявшись с двумя девушками. Катю он не видел — наверное, всё ещё была с Вовкой.       — Нам тоже пора? — спросил он.       — Успеем, — Алиса улыбнулась и поцеловала его в плечо. — Ещё немного. Они лежали молча, слушая, как просыпается мир. Птицы запели в лесу, река шумела тише, словно тоже готовилась ко сну. И в этой тишине было счастье. Настоящее. Простое. Огромное.