Староверы

Антон проснулся под деревом, не помня ничего, что произошло после купания в Катуни. Голова гудела так, словно кто-то пытался просверлить череп изнутри тупым сверлом. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали гири. Он с трудом разлепил глаза — мир поплыл, закачался, распался на цветные пятна. Солнце пробивалось сквозь крону, но свет этот казался не живым, а каким-то больным, желтушным. Сил почти не было. Он попытался приподняться на локтях — тело не слушалось. Пальцы впились в землю, влажную и холодную. Под ногтями набилась грязь. И ещё что-то. Липкое. А во рту вкус собачьего говна. Антона вырвало. Он лежал на боку, сотрясаясь в спазмах, и его рвало желчью — потому что в желудке не было ничего, кроме горечи и этого тошнотворного, приторно-сладковатого привкуса. Рвало до тех пор, пока не пошли пустые, сухие позывы. Он вытер рот тыльной стороной ладони и с ужасом увидел, что на руке — засохшая бурая корка. Кровь? Грязь? Он не понял. Шатаясь, словно пьяный матрос после шторма, он поднялся на ноги. Дерево, под которым он лежал, было старым, раскидистым, с корнями, уходящими глубоко в землю. Антон не узнавал это место. Лес вокруг казался чужим — слишком тихим, слишком плотным, слишком… наблюдающим. Он пошёл. Куда — не знал. Ноги сами несли его, подсказывали путь, который сознание отказывалось вспоминать. Каждый шаг давался с трудом, словно он нёс на себе невидимую тяжесть. Одежда была мокрой, липла к телу. Не от воды — от пота. Или от чего-то ещё. Деревня встретила его тишиной. Слишком тихой. Ни собачьего лая, ни людских голосов, ни стука топора, ни петушиного крика. Даже ветер, казалось, боялся дышать. Стоял лёгкий туман — не тот утренний, прозрачный, что тает с первыми лучами, а какой-то серый, липкий, стелющийся по земле, как дым от сырых дров. Он окутывал избы, поднимался от травы, затягивал овраги, и в этом тумане деревня казалась не живой, а нарисованной. Декорацией. Приманкой. Костру давно прогорели. От огромного ночного костра осталась только груда пепла, ещё дымящаяся в центре поляны. Маленькие костерки превратились в чёрные пятна на земле. В воздухе пахло гарью, сыростью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, как запах гниющего мяса. Антон шёл по пустой улице, и шаги его гулко отдавались в тишине. Ни души. Ни одной. Двери домов были распахнуты — чёрные провалы, в которые не хотелось заглядывать. На столе в общей избе, мимо которой он прошёл, стояла нетронутая еда. Пироги, каша, мёд в сотах. На еде сидели мухи. Много мух. У колодца стояла бочка, полная воды. Вода была мутной, с ряской и чем-то плавающим на поверхности, но жажда была сильнее отвращения. Антон не раздумывая опустил голову в бочку, погрузился с макушкой, открыл рот и пил — жадно, хрипло, захлёбываясь. Вода была тёплой, с привкусом железа и болота. Но она утолила жжение в горле. Он вынырнул, отфыркиваясь. Вода стекала по лицу, по волосам, за шиворот. Он провёл ладонью по лицу, стирая капли, и снова огляделся. Никого.       — Эй! — крикнул он в тишину. Голос прозвучал глухо, будто туман съедал звуки, не давая им разлететься. — Есть кто? Ничего. Только где-то далеко, очень далеко, каркнул ворон — раз, второй, третий. И замолк. Антон пошёл дальше, заглядывая в дома, в сараи, в загоны. Везде было пусто. Везде вещи лежали на своих местах — будто люди просто исчезли. Испарились. Растворились в этом липком тумане. Как вдруг он услышал стон. Жалобный, протяжный, похожий на скулёж раненого зверя. Звук доносился из-за угла ближайшего дома — того самого, где они жили с Катей и Ромой. Антон побежал. Вернее, попытался бежать — ноги не слушались, он спотыкался, падал на колени, поднимался и снова шёл. За углом, на траве, в одних лишь трусах и носках, валялся Рома. Он лежал на спине, раскинув руки, как распятый. Глаза его были закрыты, лицо бледное, губы потрескались. Грудь едва заметно вздымалась — жив. Ноги и руки были исцарапаны, на коленях запёкшаяся кровь. Носки, грязные, порванные, почти превратились в тряпки.       — Рома? — Антон опустился на колени рядом с другом, схватил его за плечи, потряс. — Рома, твою мать! Очнись! Рома застонал громче, сморщился, будто от боли, и медленно открыл глаза. Мутные, ничего не видящие, с красными прожилками.       — Ан…тоха? — прохрипел он. Голос его был чужим — сиплым, надорванным. — Ты живой?       — А ты как думаешь? — Антон помог ему сесть. Рома закашлялся, сплюнул на траву что-то тёмное. — Что случилось? Что ты помнишь?       — Ни хрена, — честно ответил Рома, растирая лицо дрожащими руками. — Последнее, что помню — костёр, эти девки, порошок… А потом — провал. И вот. — Он обвёл себя рукой. — Очнулся тут. Голова раскалывается, во рту будто кошки нагадили. И тело… тело не моё.       — Ты можешь встать?       — Сейчас… попробую. Рома опёрся на Антона, и они вдвоём поднялись. Рома покачнулся, удержался, схватившись за стену дома. Глубоко вздохнул, выдохнул.       — А ты чего такой? — спросил он, оглядывая Антона. — Весь в грязи, в крови… Вон на шее у тебя… Он замолчал. Глаза его расширились.       — Что? — не понял Антон.       — Шея. — Рома шагнул к нему, повернул за плечи, заглядывая сбоку. — У тебя на шее… это что за херня? Антон машинально поднёс руку к шее. Пальцы нащупали что-то неровное, шершавое. Он нажал — кольнуло болью. Корка. Ссадина? Нет, не ссадина. Что-то другое. Словно по коже провели ножом.       — Где зеркало? — спросил он хрипло.       — Какое зеркало? В дом зайди, там над умывальником висело. Антон шагнул в дом. Внутри было темно и сыро, пахло затхлостью. Он нашёл умывальник, над ним — маленькое мутное зеркало в деревянной рамке. Поднёс его к глазам. На его шее, чуть ниже левого уха, было клеймо. Грубо вырезанное ножом. Кровь уже высохла, запеклась чёрно-бурой коркой, но рисунок был виден чётко. Что-то вроде знака — круги, перекрестья, волнистые линии, сплетённые в замысловатый узор. Антон не понимал, что это, но от этого символа веяло чем-то древним, чужим, неправильным.       — Что это, Ром? — спросил он, поворачиваясь к другу. Рома стоял в дверях, бледный как полотно, и смотрел на клеймо широко раскрытыми глазами.       — Не знаю, — сказал он тихо. — Никогда такого не видел. Какие-то старые письмена… старославянские, наверное. Или ещё древнее. — Он почесал затылок, морщась от боли. — Но я одно знаю — это не к добру. Татуировки у нас нет, наколок нет. Это… это вырезали ножом. Пока ты без сознания был. Или… — он запнулся, — или когда ты под действием этого их зелья был. Антон смотрел на своё отражение. Бледное лицо, синяки под глазами, растрёпанные белые волосы, грязь на скулах. И на шее — этот чужой, пугающий знак, который он не мог прочитать, но который, казалось, пульсировал в такт сердцу.       — Алиса, — выдохнул он. — Это Алиса.       — Ты уверен?       — Кто ещё? — Антон повернулся к нему. — Она… она говорила, что я должен остаться. Что я особенный. Что она ждала меня три года.       — Да ты сам-то в это веришь? — Рома скрестил руки на груди. — Ну, девка красивая, да. Загадочная. Но чтобы ждать три года парня, которого не знает? Это же бред, Антоха. Это всё — часть её игры.       — Какой игры?       — А хрен её знает, какой. Но я тебе так скажу: когда они мне этот порошок в лицо дунули, я на несколько часов выпал из реальности. А когда очнулся — вот в таком виде. — Он кивнул на свои трусы и носки. — Ни хрена не помню. И чувствую себя так, будто меня трактором переехали. А у тебя на шее этот знак. И ты говоришь, что она беременна? С одной ночи? Ты сам-то в это веришь? Антон молчал. В голове билась одна мысль, тяжёлая, как камень.       — Не верю, — сказал он наконец. — Теперь — не верю.       — То-то. — Рома подошёл к двери, выглянул наружу. — Пусто. Все исчезли. Куда они делись?       — Может, они никогда и не были настоящими, — тихо сказал Антон. — Может, всё это — иллюзия. Ритуал. Обман.              — Да ну, бред. Дед Назар — настоящий, я его руку жал. Вовка — настоящий, я ему в челюсть дал. Полина — настоящая, её покусали собаки. — Рома замолчал. — Или нет? Они переглянулись.       — Где Полина? — спросил Антон. — Где Катя?       — Не знаю. Я их не видел с той ночи.       — Надо найти.       Они вышли из дома. Туман стал гуще — теперь он доходил до пояса, скрывая тропинки, сливаясь с землёй. Деревня утопала в этой белой киселе, и ориентироваться становилось всё труднее.       — Полина! — крикнул Антон. — Катя! Эй! Тишина. Только ворон каркнул где-то в лесу — насмешливо, зло. Они обошли всю деревню. Каждый дом, каждый сарай, каждый загон. Никого. Кроме них двоих. В загоне для собак было пусто. Плетень сломан, земля истоптана. На кольях, к которым обычно привязывали Каштана, висели обрывки верёвок — перегрызенных, судя по всему.       — Собаки сбежали, — констатировал Рома. — Или их кто-то выпустил.       — Или они ушли вместе со всеми, — добавил Антон. Они остановились у центральной избы — той, где обычно сидел дед Назар. Дверь была распахнута. Внутри — пусто. На столе — книга. Та самая, что Алиса дала Полине. Антон подошёл, открыл её. Страницы были исписаны от руки — старинными буквами, вязью, которую он не мог разобрать. Но рисунки… рисунки он понимал. Женщина, разрезающая мужчине шею. Кровь, льющаяся в чашу. Символы, похожие на тот, что вырезан у него. И внизу — подпись, которую он прочитал без перевода, потому что она была на русском, но каким-то древним, архаичным языком: «Жертва связана. Дух призван. Плоть отмечена. Ночь зачатия — ночь призыва. Рождённый в эту ночь станет мостом между мирами».       — Рома, — позвал Антон, не отрывая взгляда от страницы. — Ты должен это увидеть. Рома подошёл, заглянул через плечо. Прочитал. Побледнел ещё сильнее.       — Жертва, — сказал он глухо. — Они принесли тебя в жертву. Не в буквальном смысле… но отмеченного. Как животное.       — А ребёнок… — Антон не договорил.       — Ребёнок — это не ребёнок, — закончил за него Рома. — Это что-то другое. Что-то, что они хотят вызвать. Использовать тебя как инкубатора. И её — как… как… Он не смог подобрать слова. Антон закрыл книгу. Положил на место.       — Нам нужно уходить, — сказал Рома твёрдо. — Сейчас. Пока они не вернулись.       — А Полина? А Катя? Антон посмотрел в окно. Туман клубился, затягивал деревню, делал её похожей на сон — кошмарный, липкий, из которого невозможно проснуться. — Если они ещё живы — они сами решат. А если… — он замолчал, — если их нет… мы ничего не сможем сделать. Они вышли на улицу, нашли лошадей — те стояли в загоне, взмыленные, испуганные. Сёдла лежали рядом, брошенные.       — Седлай, — скомандовал Рома. — Я — вторую. Антон резко остановился. Встал, как вкопанный. Ноги вросли в землю, будто корни проросли сквозь подошвы стоптанных кроссовок. Брови нахмурились, сдвинулись к переносице, глаза прищурились. Он смотрел на Рому. На своего друга детства. На человека, которому доверял больше, чем себе. И вдруг понял — что-то не так.       — Я тебе не говорил про ночь с Алисой, — сказал Антон медленно. Голос его звучал ровно, но внутри всё сжалось в холодный, тугой комок. — И про беременность. — Он сделал шаг назад. — Откуда ты знаешь? Рома сидел на лошади. Свесил ногу, замер. В тумане, в этом сером, липком мареве, его лицо казалось чужим. Не Роминым. Те же черты — широкие скулы, тяжёлая челюсть, короткие чёрные волосы. Но взгляд… Взгляд был другой. Слишком спокойный. Слишком внимательный. Слишком… чужой.       — Тох, — сказал Рома, и голос его тоже был чужим — на одну ноту ниже, на полтона тембре. — Не тупи. Времени нет. Антон сделал ещё шаг назад. Трава под ногами хрустела, но это был не травы хруст — что-то другое. Словно под землёй кто-то ворочался, реагируя на каждое его движение.       — Рома бы никогда не бросил близких, — произнёс Антон, и в голосе его зазвенела сталь, которой он сам в себе не знал. — Никогда. Он бы не сказал «Полина и Катя сами решат». Он бы пошёл искать. До последнего. До конца. Рома медленно слез с лошади. Движения его были плавными — слишком плавными для тяжеловесного боксёра с вечно сбитыми костяшками. Он ступал бесшумно, хотя должен был хрустеть сухой травой и ветками. Но тишина поглощала всё. Антон отступал. Пятясь, чувствуя спиной холод тумана, который сгущался за ним непроницаемой стеной.       — Тоха, сейчас не время, — Рома шёл на него, и с каждым его шагом воздух становился тяжелее. — Мы в опасности. Нужно срочно уезжать. Полина и Катя? — Он развёл руками, и жест этот был слишком широким, слишком театральным. — Да оглянись вокруг, тут никого! Их явно нету. Я просто мыслю рационально.       — Рационально, — повторил Антон, и слово это обожгло губы. — С каких пор ты мыслишь рационально, Рома? Он продолжал отступать. Пять шагов. Десять. Туман за спиной стал плотным, как стена. Антон чувствовал его кожей — холодный, влажный, живой. В этом тумане было что-то движение. Какое-то шевеление. Будто кто-то стоял прямо за его спиной, дыша затылку в унисон с его собственным дыханием.       — Рома, — сказал Антон, и голос его сорвался на шёпот. — Кто ты? «Рома» остановился. Улыбнулся. Улыбка была Роминой — той самой, кривоватой, с лёгким оскалом. Но что-то в ней было неправильно. Слишком много зубов. Слишком белых. Слишком острых. Антон сделал последний шаг назад. И упёрся во что-то. Высокое. Крупное. Твёрдое, как камень, но тёплое, как живое тело. Он не успел обернуться. Не успел вдохнуть. Рука — огромная, грубая, с пальцами, похожими на корни древнего дерева — легла ему на затылок. Пальцы были ледяными. Или горячими? Антон не понял. Он потерял чувство температуры, потерял чувство времени, потерял чувство себя. Удар. Не больно. Сначала — только глухой, далёкий звук, будто кто-то стукнул молотком по сырому дереву. Потом — тишина. Потом — мир накренился, развалился на куски, как мозаика, которую кто-то небрежно стряхнул со стола. Антон падал. Падал долго, бесконечно долго, в этот липкий, серый туман, который не был туманом — он был ртом. Пастью. Глоткой, которая засасывала его всё глубже, в темноту, в сырость, в запах разложения и чего-то древнего, спящего веками. Краем угасающего сознания он видел «Рому». Тот стоял над ним, и лицо его… лицо его текло. Как свеча. Как воск. Черты расплывались, менялись, превращались в нечто другое — гладкое, безликое, с двумя щелями вместо глаз.       — Спи, — сказало существо голосом, в котором ничего не осталось от Ромы. — Спи. Ты ещё понадобишься. И Антон провалился. В темноту. В ничто. В начало.

***

Он очнулся на жёсткой деревянной лавке, покрытой домотканой дерюгой. В комнате было темно. Не той городской полутьмой, к которой привык глаз, а настоящей, плотной, средневековой чернотой, в которой даже очертания предметов угадывались с трудом. Пахло деревом, сушёными травами, старой золой и ещё чем-то кислым — квашеной капустой, наверное, или мочёными яблоками. Антон сел. Голова не болела — это было странно. После всего, что случилось, она должна была раскалываться. Но нет. Тишина. Ясность. И какое-то неприятное, липкое чувство, будто он спал очень долго. Годами. Он огляделся. Ни розеток. Ни проводов. Ни лампочек под потолком. В углу — иконы в тяжёлых серебряных окладах, перед ними теплится лампадка, масляная, с настоящим фитилём. На столе — глиняная миска и деревянная ложка. На окнах — ставни, задвинутые изнутри. Не было даже зеркала — только тёмная вода в медном рукомойнике, висящем у двери. Антон опешил. Он поднялся, нашарил ногами пол — доски были старыми, скрипучими, с выпадающими сучками. На него была надета холщовая рубаха, грубая, колючая, и такие же порты. Ни кроссовок, ни джинсов, ни любимой толстовки.       — Это сон, — прошептал он. — Очередной сон. Он толкнул дверь и вышел на улицу. И замер. Деревня была настоящей. Не той бутафорской интерпретацией для туристов, где девушки в сарафанах играют роль, а мужики в лаптях позируют для фото. Настоящей. Живой. Грязной. Пахнущей навозом, потом, свежескошенной травой и дымом из труб, из которых валил серый, тяжёлый дым. Дома были рублеными, но старыми, почерневшими от времени. Крыши — соломенные, кое-где прохудившиеся. По улице, хлюпая по грязи, бежали босые девчонки в длинных домотканых рубахах. Бабы в платках тащили вёдра на коромыслах. Мужики в лаптях и портах пилили дрова, чинили плетни, возили на телегах сено. И никто не смотрел на Антона. Никто. Он прошёл мимо старухи, которая вела за верёвку корову, — та прошла сквозь него? Нет. Просто не заметила. Её взгляд скользнул по нему, как по пустому месту. Мимо пробежал мальчишка с удочками — чуть не врезался, но на последней секунде обогнул, будто Антона там и не было.       — Вы меня видите? — крикнул Антон. — Эй! Никакой реакции. Люди шли своей дорогой, занимались своими делами, и никто — никто! — не обращал на него внимания. Он был призраком. Или сном. Или тем, что хуже и того, и другого. Антон пошёл дальше, всматриваясь в лица, в дома, в эту чужую, давно умершую жизнь. Сердце его колотилось где-то в горле, но паники не было. Только холодное, отстранённое любопытство — будто он смотрел кино. Чёрно-белое, немое, очень старое. На поле, у самой околицы, он увидел его. Мужика. Молодого, крепкого, с закатанными рукавами грубой рубахи. Тот вздымал секиру над плахой — рубил дрова, размашисто, со знанием дела. Каждое движение было точным, экономным, без лишних усилий. Антон подошёл ближе. И остановился. Мужик был высоким, худощавым, с широкими плечами и светлыми, почти белыми волосами, выбивающимися из-под картуза. Когда он поворачивался, солнце падало на его лицо — бледное, с тонкими чертами, с аккуратным носом и чуть выступающими скулами. На переносице — маленькая родинка, точно такая же, как у Антона. На мужике не было очков, но близорукость угадывалась в том, как он щурился, глядя вдаль.       — Прадед, — выдохнул Антон. Голос его прозвучал глухо, потерялся в ветре. Он знал этого человека по фотографиям. По рассказам деда. Сергей. Сергей Антонович — в честь него самого назвали. Белый, как луна. Светлый, как луч. Говорили, что он был не от мира сего — тихий, задумчивый, любивший звёзды больше, чем людей. И сейчас он стоял в трёх шагах от Антона, живой, настоящий, пахнущий потом и деревом, и Антон мог разглядеть каждую его чёрточку. Каждую морщинку вокруг глаз. Каждый волосок на руках. В этот момент на Сергея сзади налетела рыжая девушка. Она выскочила из-за стога сена, как бес — босиком, в мокром от росы подоле длинного сарафана, с распущенными огненными волосами, в которые были вплетены васильки. Она с разбегу прыгнула на Сергея, сбила его с ног, и они оба рухнули в скошенную траву. Сергей охнул, выронил секиру, но не рассердился. Даже не попытался сбросить её с себя. Только засмеялся — тихо, хрипловато, будто не привык смеяться вообще. Девушка оседлала его талию, прижала его руки к земле — крепко, по-хозяйски. Лицо её раскраснелось от бега, глаза горели озорным, диким огнём.       — Не гоже даме в стихах отказывать, Сережа! — требовала она, нависая над прадедом. — Где мои стихи под лунным небом? Ты обещал. Два месяца, Сережа. Два!       — Мальвина, — простонал Сергей, пытаясь высвободить руки, но она держала крепко. — Пусти. Люди же увидят.       — А пусть видят! — Мальвина тряхнула волосами, и те рассыпались по плечам огненным плащом. — Не стыдно мне. Не грех. А тебе, что ли, стыдно меня? Она наклонилась и поцеловала его — дерзко, открыто, на глазах у всего поля. Сергей сначала замер, а потом обнял её, притянул к себе, забыв про стыд, про людей, про всё на свете. Антон смотрел и не мог отвести взгляд.       — Мальвина, — прошептал он, пробуя имя на вкус. — Не Алиса. Но как же похожа. Он всматривался в её лицо. Те же линии. Те же изгибы. Та же кровь. Он вдруг понял это с холодной, пугающей ясностью — родство, которое чувствуешь кожей, даже когда смотришь сквозь сто лет. Она была родней Алисе. Сестрой? Двоюродной? Он не знал. Но что-то подсказывало — очень близкой. Антон перевёл взгляд на прадеда. Сергей смотрел на Мальвину так, как Антон никогда не смотрел ни на одну женщину. С такой нежностью, с такой глубиной, будто видел в ней весь мир. И женщина отвечала тем же — её зелёные глаза сияли, веснушки светились, улыбка не сходила с лица.       — Что же ты наделала, Мальвина, — прошептал Антон. — И что же наделает та, что пройдёт по твоим следам? Но Мальвина не слышала. Никто не слышал. Антон весь день следил за своим прадедом и Мальвиной. ничего странного. Деревенская любовь. бегали по полю, яблоки ели. Просто счастливая жизнь. но тогда, что случилось. так посмотреть, Мальвина должна быть его прабабушкой, но его прабабушка совсем другая женщина. Лена, русая и более крупная. Когда солнце начало садиться Мальвина схватил Серегу под руку и потащила его к дальнему домику, на окраине деревни. Он был скрыт небольшим леском. Антон последовал за ними и замер на пороге. Тёплый свет камина облизывал бревенчатые стены, танцевал на пучках сушёных трав, подвешенных к потолку, играл в гранях глиняных плошек и деревянных ложек. В доме пахло древесиной, мятой, чабрецом — и чем-то ещё. Чем-то едким, металлическим, что щипало ноздри и вызывало дрожь где-то глубоко внутри. Кровь? Или что-то похуже? Сергей сидел за столом, широкий, крепкий, но какой-то уязвимый в этой каминной полутьме. На коленях у него устроилась Мальвина, обвив его шею руками, прижавшись всем телом. Она была прекрасна — рыжие волосы отливали медью в отсветах огня, веснушки казались золотыми, губы приоткрыты в лёгкой, загадочной улыбке. Рядом, чуть поодаль, сидела ещё одна девушка. Похожая на Мальвину, но не такая яркая. Меньше ростом, волосы темнее — не огненные, а каштановые, с рыжим отливом. Черты мягче, взгляд робче. Она смотрела на сестру и Сергея с какой-то странной смесью восхищения и тревоги. Карина. Сестра.       — Сестрица, ну ты скоро там? — нетерпеливо спросила Мальвина, не оборачиваясь. В голосе её звенело нетерпение, как у ребёнка, который ждёт подарок.       — Не торопи, — тихо ответила Карина и поставила на стол деревянную кружку. Антон перевёл взгляд и почувствовал, как горло сдавило ледяной рукой. Молоко. Чуть розоватое. Тот же оттенок, что был тогда у Алисы. Тот самый. Рядом с кружкой — кусок пирога. Сочный, рассыпчатый, с ягодной начинкой. И из него, из самой середины, торчал рыжий волос. Короткий, жёсткий, изогнутый. Невооружённым глазом было видно. Антон видел его так же чётко, как сто лет спустя — тот волос в своей тарелке. Те же. Точно те же.       — Что ты удумала? — с улыбкой спросил Сергей. Он, кажется, ничего не замечал. В его голосе было только любопытство, лёгкая тревога, но не подозрение. — Ты же знаешь, что люди и так шепчутся о вас. Не стоит… Мальвина приставила палец к его губам. Нежно. Почти ласково. Но в этом жесте было что-то властное, что-то от хозяйки, которая не терпит возражений.       — Но ты же не боишься, — сказала она тихо. Зелёные глаза смотрели в упор, и в них не было сомнений. — Ведь так? Доверяешь мне. Я желаю для нас только добра. Сергей молчал секунду, другую. Потом кивнул. Осторожно, но уверенно.       — Верю, — сказал он. — Тебе верю. Антон стоял в дверях и не мог пошевелиться. Он смотрел, как Карина подвигает к Сергею кружку и пирог. Как Мальвина берёт ложку, зачерпывает ею молоко, подносит к губам прадеда.       — Пей, — шепчет она. — Это от всех бед. От всех болезней. Чтобы мы всегда были вместе. Сергей пьёт. Не колеблясь. Глоток за глотком. Розоватое молоко исчезает с ложки. Потом он ест пирог — откусывает, жуёт, не замечая жёсткого волоска на языке. Или замечая, но не придавая значения. Антон хочет крикнуть. Хочет броситься вперёд, выбить кружку, разбить тарелку. Схватить прадеда за плечи и трясти, пока тот не очнётся от этого морока. Но он призрак. Его рука проходит сквозь. Его голос никто не слышит.       — Мальвина, — только и может выдохнуть он. — Зачем? Она не отвечает. Она улыбается, глядя, как Сергей доедает пирог. В её улыбке — счастье. Не злое, не хищное. Настоящее. Она любит его. Антон видит это так же ясно, как свет камина. Она правда хочет, чтобы они были вместе. Всегда. Но цена… Антон знает эту цену. Потому что уже заплатил её сам. Не зная. Не понимая. Сто лет спустя.       — Карина, — зовёт Мальвина. — Неси второй. Сестра вздрагивает, но подчиняется. Приносит ещё одну кружку — для себя. И садится напротив, глядя в стену.       — Теперь мы связаны, — говорит Мальвина, глядя на Сергея. — Ты, я и моя кровь. Навек. Сергей обнимает её крепче. Не понимает. Думает — о любви. Антон понимает. Он смотрит на этот тёплый, домашний вечер, на камин, на сестёр, на прадеда — и видит начало проклятия. Не ритуал с пентаграммами, не кровавое жертвоприношение. Просто ужин. Просто молоко и пирог. Просто любовь, которая решила обмануть смерть. В доме тепло. Камина трещит. Где-то за окном уже совсем темно. Сергей целует Мальвину в макушку, Карина улыбается, и никто из них не видит стоящего в дверях призрака из будущего. Никто не знает, что розоватое молоко свяжет их сильнее любых клятв. И что расплачиваться за этот уютный вечер будут через сто лет. Не они. Антон.       — Зачем ты это делаешь? — шепчет он Мальвине. — Ты ведь не злая. Я вижу. Ты просто любишь. Мир взорвался кружением. Земля ушла из-под ног, каминный свет размазался в рыжие и золотые полосы, травяной запах смешался с чем-то холодным и сырым. Антон зажмурился, чувствуя, как его выворачивает наизнанку — не больно, а тошнотно, будто время само выплёвывало его из себя, как непереваренную кость. Он открыл глаза. Деревня. Другая. Та же, но не та. Серое небо низко нависало над крышами, туман стелился по земле липкими клочьями. В воздухе пахло дымом и чем-то ещё — страхом, наверное. У животных есть чутьё на страх. У людей, кажется, тоже. Антон чувствовал его кожей. На полях снопы стояли плотнее, чем в прошлый раз. Урожай собирали — значит, прошла неделя. Или две. Он не умел читать время по камням и снопам, но что-то подсказывало — немного. Совсем немного времени прошло с того вечера у камина. Антон огляделся. И увидел Сергея. Прадед шёл по улице своей обычной, неторопливой походкой. Руки в карманах, голова чуть наклонена, на губах — улыбка до ушей. Счастливый. Как ребёнок, который нашёл клад. Как человек, который любит и любим. Он ничего не замечал. Антон хотел окликнуть его, предупредить — и не успел. Из-за угла дома, из тени, вынырнули двое. Антон даже не понял, откуда они взялись — будто земля их родила. Один — плечистый, рыжий, с топором за поясом. Второй — ниже, но шире, с кулаками, как две кувалды. Они схватили Сергея под руки — резко, без криков, без объяснений. Просто сомкнули хватку и потащили к его же дому. Сергей дёрнулся. Раз. Второй. Хотел что-то крикнуть, но кто-то — Антон не разглядел — зажал ему рот ладонью, и крик захлебнулся, превратился в мычание. Антон побежал. В дом влетел следом, сквозь дверь — потому что открывать её было некогда, да и не мог он, призрак, с ней совладать. Перешагнул через порог и замер. Картина была хуже, чем он представлял. Сергей лежал на полу, на боку, поджав колени к животу. Лицо его было бледным, из разбитой губы текла кровь, смешиваясь со слюной. Кто-то уже успел ему врезать — один раз, два, может, три. Левый глаз начинал заплывать, на скуле расцветал синяк, багровый и злой. Вокруг стояли пятеро. Крепкие, коренастые, с мозолистыми руками и тяжёлыми взглядами. Они не спешили. У них было время. И власть. Самый крупный шагнул вперёд. Бородатый, с лысеющей макушкой, в грубой холщовой рубахе, перетянутой сыромятным ремнём. Глаза — маленькие, глубоко посаженные, как у кабана в чаще. Он присел на корточки напротив Сергея, оказавшись с ним на одном уровне.       — Ты вроде умный парень, Серега, — сказал мужик. Голос его был грубый, низкий, но спокойный. Спокойствие это было страшнее крика. — Работящий. Но слепой, как крот. Водишься с ведьмами. Сергей открыл рот, чтобы возразить. Не успел. Ладонь мужика — тяжёлая, широкая, с корявыми пальцами — обожгла его щёку. Удар был не сильным, но унизительным. Как пса по морде.       — Не перебивай, — ровно сказал бородатый. — Из-за них скотина гибнет. Чудища из леса приходят по наши души. Мои дети на улицу бояться выйти, зная, что эти там ходят. Он выпрямился, оглядел остальных. Те молчали. Кивали. Антон видел их лица — страх, злоба, уверенность в своей правоте. И ни одного сомнения.       — Ты сейчас идешь к ним, — продолжил бородатый, снова наклоняясь к Сергею. — И приглашаешь на поляну за лесом. Скажешь, хочешь обручиться по их обычаям. Они поверят. Дуры бабы — они всегда верят.       — Не пойду, — прохрипел Сергей, сплёвывая кровь. — Не поведу. Убейте — не поведу. Бородатый усмехнулся. Оглянулся на своих.       — Слышите? Герой нашёлся. — Он снова посмотрел на Сергея, и в глазах его зажглось что-то холодное, жестокое. — А мы и не сомневались, что ты так скажешь. Потому и план такой. Он вытащил из-за пояса нож — не кухонный, не охотничий. Длинный, с вытертой до блеска рукоятью. Антон знал такие ножи — ими режут кабанов.       — Не глупи, Серега, — сказал мужик, поигрывая лезвием. — Не то вместе с ними закопаем. Или хуже — на костёр пойдёшь. А мы твоего отца в солдаты отправим, мать по миру пустим. Хочешь? Сергей молчал. Грудная клетка его ходила ходуном. Антон видел, как прадед сжимает и разжимает кулаки — хочет встать, броситься, но понимает: бесполезно. Пятеро против одного.       — Что нужно сделать? — спросил Сергей глухо. Бородатый улыбнулся. Вложил нож обратно за пояс.       — Молодец. Умный парень — живой парень. — Он выпрямился. — Завтра, на закате, приведёшь их на поляну. Скажешь, что к вечеру будет обряд, что никого чужого быть не должно. Мы придём. И больше вы не увидитесь. Ни ты — их, ни они — никого. Он махнул рукой. Двое мужиков подхватили Сергея под мышки, поставили на ноги. Тот покачнулся, удержался, глядя в пол. Глаза его были пустыми.       — И вот ещё что, — добавил бородатый уже от двери. — Если предупредишь — сожжём всю вашу улицу. Бабок твоих, тёток, братьев малых. Всё. Они вышли. Один за другим. Тяжёлые, молчаливые, уверенные в своей правоте. Последний — бородатый — задержался на пороге, обернулся.       — Смотри, Серега. Не подведи. Дверь закрылась. Сергей остался стоять посреди комнаты. Один. С разбитой губой, с синяком на скуле, с кровью, капающей на грубую ткань рубахи. Антон стоял рядом — призрак, свидетель, никто.       — Прости меня, прадед, — прошептал Антон. — Я ничего не могу. Я только смотреть. Сергей, конечно, не слышал. Он медленно опустился на лавку, уронил голову в ладони. Плечи его затряслись — беззвучно, страшно. Плакал мужик, который не плакал с детства. Антон сел рядом. Положил руку ему на плечо — сквозь, как всегда. Не чувствуя, но желая. Мир снова закружился. Антон зажмурился — в который раз? — и почувствовал, как время срывает его с места, как ветер уносит куда-то, сквозь дни и ночи, сквозь слёзы и кровь. Когда он открыл глаза, серый туман рассеялся, и он стоял перед знакомой дверью. Дом Мальвины. Тот самый, где пахло травами и чем-то едким. Тот самый, где при свете камина пили розовое молоко и ели пирог с рыжим волосом. Теперь окна были тёмными. Луна едва освещала крыльцо, и где-то в лесу ухала сова, считая минуты до рассвета. Антон обернулся. Сергей стоял в трёх шагах от двери. В той же рубахе, в тех же портах, но будто постаревший на десять лет. Лицо его было серым в лунном свете — не от рождения, а от того, что творилось внутри. Буря. Настоящая. Страх — глубокий, животный, скручивающий кишки. Скорбь — такая, что он уже оплакивал то, что ещё не случилось. Раскаяние — он уже ненавидел себя за то, что собирался сделать. Злость — на них, на себя, на мир, который устроен так, что любовь убивают. И беспомощность — самая страшная, самая грызущая. Рука Сергея дёрнулась к двери. Замерла на полпути. Отдёрнулась к боку, будто хотела спрятаться. Снова к двери. Снова обратно. Антон смотрел и чувствовал, как сердце — его собственное, не призрачное — разрывается на части. Он хотел закричать: «Уходи! Не стучи! Спасай её! Бегите вместе!». Но знал — не уйдёт. Не послушает. Потому что сзади, в темноте, за углами домов, в тени деревьев, ждали они. Те, кто сказал: «Приведёшь — останешься жив. Нет — сожжём всех». Сергей постучал. Тихо. Три удара костяшками по дереву. Антону показалось, что эти удары отдались в самой его душе. Дверь распахнулась почти мгновенно. Мальвина стояла на пороге — босая, в длинной ночной рубахе, рыжие волосы распущены и падают на плечи огненным водопадом. Сонная, тёплая, живая. Она увидела Сергея, и лицо её озарилось такой радостью, что Антону стало больно смотреть. Она шагнула вперёд и крепко обняла его за шею. Прижалась всем телом, как в тот вечер у камина. Доверчиво. Любяще. Сергей не ответил. Руки его повисли вдоль тела, как плети. Он стоял, принимая её объятия, но не смея обнять в ответ. Глаза его смотрели куда-то поверх её головы — в темноту, где ждали они. Или в небо, где не было Бога. Антон видел: он не достоин её. Так он сам себе сказал. Он предаст её через несколько минут. Или через час. Или когда рассветёт. Но он уже предал её в ту секунду, когда постучал в эту дверь с чужим приказом в голове.       — Серый! — Мальвина чуть отстранилась, всё ещё держа его за плечи. Зелёные глаза сияли. Она не замечала его состояния — или не хотела замечать. — Ты чего так поздно? Она слегка склонила голову набок, и Антон узнал этот жест. Алиса тоже так делала. То же движение — чуть вправо, волосы падают на плечо, взгляд становится вопросительным и тёплым. Генетика. Проклятие. Любовь.       — Мальва… — голос Сергея сел, сорвался. Он кашлянул, прочищая горло. — Мальва, я… Не договорил. Она взяла его лицо в ладони, провела большими пальцами по щекам, по скулам. Потом нахмурилась — заметила синяк. Тот самый, от мужицкой ладони. Ссадину на губе.       — Кто? — спросила она тихо, и в голосе её зазвенел металл. — Кто тебя, Серый?       — Никто, — выдохнул он. — Упал. Споткнулся.       — Врёшь, — сказала она просто. — Ты всегда врёшь, когда боишься. Она ждала. Он молчал. Антон стоял в двух шагах, призрак, свидетель, и хотел закрыть лицо руками, но заставил себя смотреть. Он должен был это видеть. Должен был помнить. Потому что через сто лет Алиса скажет ему: «Я ждала». И только сейчас, глядя на прадеда, который не мог обнять ту, кого любил, потому что собирался её предать, Антон начинал понимать — что значит это ожидание. И чего оно стоило.       — Мальва, — Сергей наконец поднял руки, коснулся её плеч. Отстранил — не сильно, но настойчиво. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Завтра. На закате.       — Что? — она не понимала, но в глазах уже начинал разгораться страх. Тот самый, звериный, который чувствуют женщины, когда знают — беда идёт.       — Приходи на поляну. За лесом. Та, что у старой ветлы. — Он говорил быстро, глотая слова, будто боялся, что не успеет. — Приходи с сестрой. Я… я хочу обручиться с тобой по вашим обычаям. Мальвина замерла. Антон видел, как её лицо меняется — от непонимания к радости, от радости к подозрению, от подозрения к чему-то такому, что он не смог прочитать. Слишком быстро. Слишком страшно.       — По нашим обычаям? — переспросила она медленно. — Ты, который смеялся над ними? Ты, который говорил, что это всё «бабкины сказки»?       — Я передумал, — выдохнул Сергей. — Я… я хочу быть с тобой. По-настоящему. Навсегда. Мальвина смотрела на него долго. Очень долго. Луна замерла в небе, сова замолкла, даже ветер перестал дуть.       — Хорошо, — сказала она наконец. — Приду. Она улыбнулась — той улыбкой, которой улыбаются, когда верят. Когда хотят верить. Когда любовь сильнее чутья. Сергей кивнул. Развернулся. И ушёл в темноту, не попрощавшись, не оглянувшись. Мир пошатнулся. Словно ставя точку в этом акте. Одно короткое, резкое движение — будто кто-то невидимый ударил по земле кулаком. И Антон оказался на поляне. Поляна за лесом, у старой ветлы. Та самая, куда Сергей обещал прийти. Где должна была свершиться любовь. Где свершилась смерть. Солнце садилось. Небо на западе горело багровым — не закат, а пожар. Или предзнаменование. В воздухе пахло разнотравьем, мёдом и чем-то тревожным, невысказанным. Мальвина стояла в центре поляны. Антон никогда не видел её такой красивой. На ней был длинный сарафан — белый, расшитый красными и золотыми нитями по подолу и вороту. Волосы, распущенные в ночь их любви, сейчас были заплетены в сложную, замысловатую косу, в которую вплели полевые цветы — васильки, ромашки, колокольчики. На шее — простое деревянное ожерелье с резным солярным знаком. В руках — деревянная маска лисы. Языческая. Древняя. Такие надевали на священные обряды. Она была счастлива. Антон видел это по её глазам — они светились, как два зелёных огня. По её улыбке — той самой, которой улыбаются, когда верят. Когда хотят верить. Когда любовь сильнее чутья. По тому, как она то и дело поправляла волосы, одёргивала сарафан, касалась пальцами щёк, проверяя, всё ли на месте.       — Карина, — позвала она. — Коса? Не растрепалась?       — Всё хорошо, сестра, — отвечала Карина, стоявшая чуть поодаль. Она тоже была нарядной — в тёмно-зелёном сарафане, с распущенными каштановыми волосами, с книгой в руках. Книга была старая, в кожаном переплёте, с медными застёжками. Та самая, что через сто лет даст Алиса Полине. В которой будут описаны ритуалы, привороты и проклятия. Но сейчас Карина держала её как Библию — бережно, почтительно. Иногда заглядывала, сверяясь с какими-то пометками, и кивала сама себе.       — А цветы? — Мальвина коснулась венка на голове. — Не завяли?       — Свежие, сестра. Я утром собирала.       — А платье? Не порвалось? Я когда через плетень лезла вчера…       — Мальва! — Карина улыбнулась, пытаясь успокоить старшую. — Всё хорошо. Всё так, как ты хотела. Он придёт. И вы будете вместе. Мальвина выдохнула, прижала маску к груди. Закрыла глаза на секунду.       — Верю, — прошептала она. — Должна верить. Антон смотрел на неё и знал — он придёт. Но не один. И не для того, зачем она ждала.       — Мальвина, — прошептал он. — Беги. Прямо сейчас. Пока не поздно. Она не слышала. Из леса выбежали мужики. Антон увидел их первым — факелы, мелькающие между стволами, размахивающие тени. Крики — сначала неразборчивые, потом всё чётче, всё злее. Потом он различил слова.       — Бей ведьм!       — Вон они, у ветлы!       — Не уйдут, сучьи дочери! Их было много. Десять? Пятнадцать? Антон сбился со счёта. Лица — озлобленные, перекошенные страхом и ненавистью. В руках — топоры, вилы, косы. То, что нашлось в сараях. То, чем убивают не людей — скотину. Но сегодня — скотина были они. Мальвина открыла глаза. Увидела. Поняла. В её взгляде мелькнуло что-то страшное — не только ужас, но и боль предательства. Острая, как нож. Она знала, кто привёл их. Знала, чьими глазами они нашли эту поляну.       — Серёжа… — выдохнула она одними губами. И это имя было хуже любого проклятия.       — Бежим! — закричала Карина, хватая сестру за руку. Они рванули с места. Антон побежал за ними — призрак, который не чувствовал земли под ногами, но задыхался от ужаса так же, как они. Он видел, как Мальвина влетает в чащу, не разбирая дороги, как ветки хлещут её по лицу, рвут тонкую ткань сарафана. Как Карина спотыкается, падает на колени, и Мальвина подхватывает её, тащит за собой, не давая сбавлять темп.       — Беги, сестра! — кричит Мальвина. — Не останавливайся! Где-то сзади — треск сучьев, топот десятка ног, рёв голосов. Собаки? Нет. Они сами были собаками. Вскоре лес расступился — и перед ними встала скала. Ущелье. Небольшое, глубокое, с отвесными стенами. Вход — узкий, как горлышко кувшина. А внутри — тупик. Ни выхода, ни лазейки. Только камень, мох и тишина, которая сейчас казалась могильной.       — Сюда! — крикнула Мальвина, заталкивая сестру вперёд. Они забежали в ущелье. Карина прижалась к скале, сжимая книгу, как щит. Мальвина обернулась — крики приближались. Факелы освещали вход, бросая длинные, чудовищные тени.       — Залезай, — скомандовала Мальвина. Голос её был спокойным — слишком спокойным для человека, который знает, что умрёт.       — Что? — Карина не поняла.       — Залезай, я сказала! — Мальвина подставила руки, сплела пальцы в замок. — Наверх. Быстро. Карина смотрела на неё расширенными глазами.       — А ты?       — Я догоню. Беги и не оглядывайся! Она помогла сестре забраться на выступ — подсадила, подтолкнула, вцепилась в подол, когда та чуть не сорвалась. Карина карабкалась, цепляясь за камни, за корни, за каждую неровность. Книга мешала, но она не выпустила её из рук.       — Я догоню, — повторила Мальвина, когда Карина скрылась в темноте наверху. — Беги! Она осталась одна. Антон стоял рядом, глядя, как она поправляет волосы, одёргивает разорванный сарафан, вытирает лицо от грязи и слёз. Смотрел, как она расправляет плечи, поднимает подбородок — как королева, которая идёт на плаху.       — Зачем ты остаёшься? — прошептал он. — Ты могла успеть. Могла… Но он знал зачем. Чтобы сестра успела дальше. Чтобы не догнали. Чтобы хоть кто-то выжил. Мальвина шагнула к выходу из ущелья. И замерла. На входе стояли они. Мужики с факелами. Самый крупный — тот, бородатый, что командовал в доме Сергея, — вышел вперёд. В руках у него были вилы. Он улыбался.       — Здравствуй, Мальвина, — сказал он. — А где твоя сестра? Мальвина молчала. Глаза её расширились от ужаса — животного, первобытного, того, что выключает разум и оставляет только желание бежать, спрятаться, исчезнуть. Но бежать было некуда. Выход — один. И он был закрыт.       — Не знаешь? — мужик шагнул вперёд. — Ну, мы поищем. Он размахнулся — не целясь, не спеша, будто бил мешок с зерном. Вилы вошли в плечо. Антон услышал хруст — ломающейся кости, рвущейся плоти. Крик — Мальвина закричала, но не так, как кричат от боли. Так кричат, когда понимают — это конец. Зубья прошли насквозь, вышли с другой стороны, и тёмная, почти чёрная кровь хлынула по белоснежному сарафану. Она упала на колени. Но не умерла. Смерть была милосердной — она не торопилась.       — Ещё одну бей! — заорал кто-то из толпы. Секира. Антон узнал её — та самая, которой Сергей рубил дрова. Кто-то из мужиков держал её в руках — чужой, незнакомый, с перекошенным от злобы лицом. Он ударил. Не целясь. Вслепую. Просто хотел причинить боль. Секира врезалась в ногу — в бедро, рассекая мышцы, дробя кость, перерезая жилы. Мальвина упала на бок, свернулась, пытаясь закрыться руками, головой, всем, чем можно. Но удары сыпались снова и снова. По ногам. По рукам. По спине.       — Ведьма! — кричали они. — Проклятая!       — Сдохни!       — Серафиму залечила, гадина!       — Детей наших пугала! Мальвина не кричала больше. Она только стонала — тихо, почти беззвучно. Кровь заливала землю, смешивалась с травой, с цветами, выпавшими из её косы. Антон стоял над ней и смотрел. Не мог отвести взгляд. Не мог закрыть глаза. Он видел, как её рыжие волосы, которые ещё недавно утром гладил Сергей, намокают и темнеют от крови. Как зелёные глаза, полные любви ещё час назад, стекленеют и гаснут. Когда всё закончилось, когда мужики, уставшие и опустошённые своей же жестокостью, побрели прочь, разбрелись по лесу, как псы, учуявшие добычу и потерявшие её, — Антон остался. Один. С ней. Луна вышла из-за туч. Свет её был белым, мёртвым, как память. Он упал на поляну, на вытоптанную траву, на лужи крови, которые уже начинали темнеть и сворачиваться, на тело Мальвины. Тело. Антон ненавидел это слово. Она не была телом. Она была Мальвиной. Рыжей ведьмой с поляны. Ту, которая смеялась, запрокинув голову. Ту, которая требовала стихи под лунным небом. Ту, которая верила. Глупо, безоглядно, до конца. Антон подошёл ближе. Ноги его — призрачные, не существующие — не оставляли следов на кровавой земле. Но он чувствовал, как она липнет к подошвам. Как смешивается с грязью. Как впитывается в вечность. Он смотрел. И не мог отвести взгляд. Не мог закрыть глаза. Они не просто убили её. Они изуродовали. Лицо… Антон содрогнулся. Лицо, которое ещё этим утром сияло любовью, было изрезано. Глубокие, небрежные порезы пересекали щёки, лоб, подбородок. Они не целились — просто водили ножом, как по дереву. Оставляли метки. Клеймили. На шее зияла рана — широкая, страшная, с рваными краями. Оттуда всё ещё хлестала кровь, но слабее, тише, будто даже она уставала умирать. Антон видел, как пузыри набухают на порезе, лопаются, оставляя кровавые пятна на порванном вороте белого сарафана. Одна рука — левая, кажется — держалась лишь на сухожильях. Пальцы ещё подрагивали, хватали воздух, и в этом рефлекторном движении было что-то жуткое, нечеловеческое. Вторая рука — та, что недавно обнимала Сергея, — была сломана в локте и вывернута назад, под неестественным углом. Всё тело было покрыто глубокими порезами. Кто-то старался. Кто-то хотел, чтобы она не просто умерла, а исчезла. Распалась на куски. Антон стоял над ней, и в груди его росла такая пустота, что, казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. Он не плакал. Призраки не плачут. Но если бы мог — разрыдался бы в голос, как ребёнок, впервые увидевший смерть.        — Мальвина, — прошептал он. — Прости меня. За всех нас. За то, что пришёл. За то, что не успел. За то, что стою здесь, а ты… Он не договорил. Сзади хрустнула ветка. Антон обернулся. Из-за деревьев выбежал Сергей. Антон узнал его по светлой рубахе, по широким плечам, по той странной, прихрамывающей походке, с которой он ходил после того, как мужики избили его. В руках у прадеда был факел — огонь метался, бросал тени на его лицо, и в этом диком, пляшущем свете он был похож на призрака. На того, кто уже умер, но ещё не знает об этом.       — Мальва! — закричал Сергей, падая на колени в грязь. Он не заметил лужу крови. Не заметил, как его порты намокают, становятся тёмными, липкими. Он видел только её. Только лицо — изрезанное, бледное, чужое. Только руки, размётанные в стороны. Только сарафан, который сегодня утром был белым, а теперь стал багровым. Он упал перед ней. Обхватил её лицо ладонями — осторожно, бережно, будто она была из стекла. Из того самого, которое бьётся, но нельзя не трогать.       — Мальва… Мальвенька… — шептал он, и голос его ломался, как сухая ветка под ногами. — Не надо. Не уходи. Прости меня. Прости, дурака. Прости, подлеца. Я… я не хотел. Я не знал, что они… я думал, только попугать… Мальва… Он целовал её лоб. Щёки. Разбитые губы. Пил её кровь, свою вину, её боль. Антон стоял в двух шагах и смотрел. Он не мог приблизиться. Не имел права. Это было их мгновение — последнее. Сергей издал крик. Душераздирающий, нечеловеческий, такой, от которого, говорят, волки в лесу замолкают, а птицы падают с веток замертво. Он кричал не от боли — от невозможности. От того, что время не повернуть вспять. Что любовь не воскресить. Что он — убийца. Не руками, но сердцем. Он молил о прощении. Каялся. Звал её.       — Мальва! Вернись! Слышишь? Я стихи напишу. Сто стихов. Тысячу. Каждый вечер буду читать. При луне. Как ты хотела. Только вернись! Пожалуйста! Бога ради! Дьявола ради! Кого хочешь — попрошу! Вернись! Мальвина не отвечала. Её грудь не вздымалась. Глаза были полуприкрыты, и в них уже не было жизни — только мутная, стеклянная пустота. Только отражение луны. Антон стоял, сжимая кулаки, и ждал. Знал — это ещё не конец. И когда мольбы Сергея стихли, когда он уронил голову на её грудь и затих, обессиленный, — Мальвина открыла рот.       — Местью… — прошептала она. Слово вышло булькающим, мокрым. Из раны на шее вырвался пузырь воздуха, лопнул, оставив кровавый след на щеке.       — Местью жить мне… после смерти… Антон затаил дыхание.       — Полюбила я… лжеца… — Голос её слабел, угасал, как факел в руках Сергея. — И однажды… я отомщу. Не тебе… а крови твоей… через сто лет… я приду за ней… Как ты пришёл за мной… с факелом в руках… Сергей поднял голову. Лицо его было мокрым от слёз, от крови, от всего, что намешалось в эту страшную ночь.       — Мальва… — прошептал он. Она посмотрела на него — тем глазом, что ещё мог видеть. Только одним. Второй был залит кровью. — А ты… живи… — сказала она. — И помни… я любила… а ты… Она не договорила. Тело её обмякло. Руки, которые только что дёргались, хватая воздух, упали на землю и замерли. Грудь опала в последнем, тихом выдохе. И тишина стала полной.