Староверы

Стоял жаркий солнечный июньский день. Солнце стояло в зените, и асфальт школьного двора плавился от зноя, источая запах разогретой смолы, смешанный с ароматом скошенной травы с соседнего газона. Стрекотали кузнечики где-то в пыльных кустах сирени, и этот звук сливался с гулом голосов выпускников, заполнивших двор. Антон вышел из школы, глубоко вздохнув всей грудью и расправив руки. Его белая, почти прозрачная кожа сразу же начала покрываться испариной — организм альбиноса плохо переносил палящее солнце. Сквозь светлые, почти белые ресницы он щурился, глядя на ослепительно синее небо, где лениво плыли редкие перистые облака. Вокруг раздавались радостные крики одноклассников, хлопали дверцы родительских машин, где-то плакала девчонка — то ли от счастья, то ли от расставания со школой.       — Свобода! — крикнул он на весь двор, чувствуя, как голос тонет в этом шумном, радостном хаосе. — Одиннадцать лет от звонка до звонка! Рубашка, легкая, льняная, идеально белая, уже прилипла к спине. Он поправил круглые очки в тонкой металлической оправе — линзы затемненные, с легким фиолетовым отливом, спасали его чувствительные глаза от яркого света. Сзади него подошел Ромка и закинул ему руку на плечо, притягивая к себе. От него пахло потом, дешевым табаком и мятной жвачкой, которой он пытался перебить запах перекура. Черные короткие волосы были взлохмачены, на лбу блестели капли пота. Спортивный костюм, видавший виды «Адидас» с тремя полосками, сидел на нем мешковато, из кармана штанов предательски торчала рукоятка ножа-бабочки, которой он нервно постукивал по бедру.       — Ещё какая свобода! — Рома хрипло рассмеялся. — Эта сука математичка хотела меня на ещё один год оставить, но спасибо тебе, дружище, что списать помог! Он с силой хлопнул Антона по груди, отчего очки того чуть не слетели. Катя и Полина вышли за ними следом, хихикая. Катя первой появилась в дверях, и солнечные лучи заиграли в её длинных волосах, заплетенных в толстую тугую косу, перекинутую через плечо. Волосы были настолько светлыми, что казались выгоревшими добела. Легкое ситцевое платье в мелкий цветочек облегало фигуру, на ногах — босоножки на небольшом каблучке, которые звонко цокали по асфальту. За ней, словно тень, выскользнула Полина — черные волосы до плеч, гладкие, как шёлк, обрамляли бледное лицо с огромными карими глазами. На ней был скромный сарафан темно-вишневого цвета, а в руке — тяжелый черный футляр со скрипкой, который она прижимала к себе, как ребенка.       — Вы такая сладкая парочка, — ворковала Полина, смеясь, и в её смехе слышались нотки, похожие на переливы скрипичных струн — высокие, чистые, чуть насмешливые. Глаза Ромы расширились. Он резко отдёрнул руку от плеча Антона, будто обжегшись, и сделал шаг в сторону.       — Э! Мы не педики! По крайней мере, я! — Его голос сорвался на фальцет, кубики на скулах заходили ходуном. Он демонстративно сплюнул на асфальт и полез в карман за сигаретами. Катя грациозно, словно кошка, подошла к Антону и собственническим жестом обняла его за локоть, прижимаясь к нему. От неё пахло сладкими духами, слишком приторными для такой жары. Она стрельнула глазами в сторону Полины, потом перевела холодный, оценивающий взгляд на Рому.       — И Антон тоже. Он-то уж точно не педик, — отчеканила она, и в её голосе послышался металл. — Смотри у меня, поняла? Полина закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. Она привыкла к выходкам подруги. Но что-то в её взгляде, брошенном на Катю, мелькнуло — тень, быстрая, неуловимая, как движение смычка.       — Да шучу я, шучу. Какие вы нежные. Антон поправил круглые очки, которые то и дело сползали с переносицы из-за жары и пота. Солнце неприятно слепило глаза — вечная проблема всех альбиносов. Он щурился, глядя на Рому, который уже достал из кармана спортивных штанов пачку «Винстона» и ловко, одним движением, выбил сигарету.       — Ром, ну ты чего? — мягко упрекнул Антон. В его голосе не было злости, только усталая забота. — Мы только из школы вышли, а ты уже за старое. Лучше пойдём мороженое купим, я угощаю. Он знал, что Рому не переубедить, но привычка пытаться — это тоже часть их дружбы, странной, нелепой, завязанной на совместных контрольных и дворах. Рома ловко щелкнул зажигалкой — дешевой, прозрачной, с голубым огоньком, — прикуривая, и шумно выдохнул дым в сторону. Струя сизого дыма поползла вверх, растворяясь в горячем воздухе.       — Мороженое — это для лохов. А мы теперь взрослые люди. Выпускники, блин! — он театрально поклонился проходящей мимо бабушке в цветастом халате, которая тащила авоську с картошкой. Та поджала сухие губы и ускорила шаг, что-то бормоча себе под нос.       — Кстати, о взрослых, — Катя томно поправила длинную светлую косу, перекинутую через плечо. Жест был отточенным, репетированным перед зеркалом. — Антош, а твои родители сегодня когда уезжают? Она смотрела на него в упор, и в её глазах читался не праздный интерес, а хищный расчёт.       — Вечером. Поезд в девять, — ответил Антон, чувствуя, как внутри разливается приятное волнение. Родители уезжали на всё лето к морю, в какой-то санаторий в Анапе, а он... оставался один. Впервые в жизни. Квартира в полном его распоряжении: огромная, трехкомнатная, с видом на парк, с книгами, с компьютером, с тишиной.       — Значит, тусим у тебя! — Рома хлопнул Антона по спине с такой силой, что тот чуть не потерял равновесие и сделал шаг вперед. Катя едва удержала его за локоть. — Заценим, как живёт будущая звезда коммерческой архитектуры. Пивка возьмём, чипсов, вон у ларька. Отметим окончание этого ада.       — Ну, до звезды мне далеко, — смутился Антон, но на губах его заиграла довольная улыбка. Он действительно мечтал об архитектуре, рисовал эскизы по ночам, когда никто не видел. — Но я надеюсь, что поступлю.       — Поступишь, куда ты денешься, — отмахнулась Катя. Она уже строчила кому-то сообщение в телефоне, не глядя на парня, длинные ногти с ярко-красным маникюром стучали по экрану. — С твоей головой везде поступишь. Главное, чтобы потом деньги были. Много денег. Она подняла взгляд и посмотрела на дом напротив школы — сталинскую высотку с колоннами, где на пятом этаже жил Антон. Взгляд её задержался на широких окнах, на лепнине, и в нём мелькнуло что-то жадное. Полина, шедшая чуть поодаль, вдруг резко остановилась как вкопанная. Её лицо, только что светившееся мягкой улыбкой, исказила гримаса, которую никто из друзей раньше не видел. Черты заострились, ноздри раздулись, а огромные карие глаза превратились в узкие щёлки.       — Полин? Ты чего? — спросил Антон, обернувшись. Она смотрела куда-то в сторону сквера, где под скамейкой, в тени раскидистого клёна, лежала небольшая дворняга. Собака была лохматой, рыже-серой, с умными карими глазами. Она лениво виляла хвостом, сбивая пыль, и наблюдала за прохожими, изредка зевая, высовывая розовый язык. Рука Полины, та самая, что держала футляр со скрипкой, побелела от напряжения — костяшки пальцев выступили белыми бугорками.       — Уберите её, — тихо, но с металлическими нотками в голосе произнесла она. Голос её, обычно мягкий, похожий на виолончель, сейчас звучал как натянутая струна, готовая лопнуть.       — Кого? Собаку, что ли? — удивился Рома, проследив за её взглядом. Он даже перестал дымить, застыв с сигаретой в руке. — Так она ж далеко. Метров двадцать. Не подойдёт даже. Чего ты паришься?       — Я сказала, уберите её, — повторила Полина, и в её голосе послышалась неприкрытая, ледяная ненависть, которая никак не вязалась с её образом мягкой и милой скрипачки. Это был не страх — именно ненависть, чистая, концентрированная, пугающая своей иррациональностью. — Ненавижу. Я их всех ненавижу. Твари. Катя оторвалась от телефона, на мгновение опешив, но тут же вспыхнула привычным раздражением. Брови её сошлись на переносице, алые губы сжались в тонкую линию.       — Полина, прекрати истерить. Она тебе ничего не делает. Видишь, хвостом виляет, радуется жизни. Пойдём уже, жара такая, тащиться через весь город. Я сейчас растаю тут.       — Я не пойду туда, где есть собаки, — отрезала Полина, не двигаясь с места. Казалось, ещё немного, и она разобьёт свой драгоценный футляр о голову мирно спящего пса. Взгляд её был прикован к животному с такой силой, будто она пыталась испепелить его силой мысли. Антон растерянно переводил взгляд с одной девушки на другую. Солнце пекло нещадно, белая кожа на его лице начинала предательски розоветь, на носу выступили веснушки, которые он терпеть не мог. Конфликт на ровном месте был последним, чего он хотел в этот прекрасный день. Он чувствовал себя неуклюжим миротворцем между двумя армиями.       — Ладно, — примирительно поднял он руки, ладони раскрыты, жест успокаивающий. — Пойдём в обход, через набережную. Там даже красивее. Ветерок с реки, запах воды... И мороженое там вкуснее, в киоске у причала.       — Через набережную? — взвилась Катя. Голос её стал пронзительным, как у торговки на рынке. — Это ж лишних двадцать минут топать на каблуках! Из-за какой-то дурацкой собаки, которая даже не подходит? Ты серьёзно, Антон?       — Кать, ну пожалуйста, — Антон посмотрел на неё сквозь круглые стёкла очков своими бледно-голубыми, почти прозрачными глазами. В них было столько мольбы и мягкости, что любой другой на её месте смягчился бы. — Для Полины это важно. Ты же видишь, ей правда плохо. А я тебе потом вон то платье куплю, ну то, синее, которое ты в витрине видела, в «Кашемире». Помнишь, ты ещё говорила, что оно твоей мечты? Катя закатила глаза, закатила так театрально, что, казалось, увидела собственный затылок. Но платье было сильным аргументом. Очень сильным. В «Кашемире» цены были не для простых смертных.       — Ох, ладно, зануда. Пошли уже. — Она демонстративно вздохнула, поправила лямку босоножки. — Но мороженое ты мне должен будешь двойную порцию. Самого дорогого. С фисташками и шоколадной крошкой.       — И мне! — оживился Рома, которому было абсолютно всё равно, куда идти, лишь бы не домой, где ждала вечно недовольная мать и воняло капустным супом. — Мне пломбир в стаканчике, и побольше. Полина, так и не сказав ни слова, развернулась и молча пошла в сторону набережной, старательно обходя сквер с собакой по широкой дуге. Она шла быстро, почти бежала, сжимая футляр так, будто это был щит от невидимого врага. Чёрные волосы развевались на ветру. Антон переглянулся с Ромой, который лишь пожал плечами, затянулся сигаретой и выпустил дым колечком, наблюдая, как оно тает в воздухе. Компания двинулась вдоль школьного забора, увитого диким виноградом, сворачивая к спуску к реке. Жара спадала, от воды тянуло легкой прохладой и запахом тины. Вдали, за деревьями, блестела речная гладь, по которой ходил маленький белый теплоходик. Антон сжимал в кармане брюк ключ от пустой квартиры — металл приятно холодил пальцы — и чувствовал, как где-то глубоко внутри зарождается странное, липкое беспокойство. Будто этот солнечный день был лишь декорацией, яркой и обманчивой, за которой уже собирались тучи, тёмные и тяжёлые. Он оглянулся на сквер. Собака всё так же лежала под скамейкой, положив морду на лапы, и смотрела им вслед. На мгновение Антону показалось, что в её глазах блеснул не собачий, а какой-то другой, понимающий и печальный свет. Он помотал головой, отгоняя наваждение, и ускорил шаг, догоняя друзей. Компания развалилась на бетонных ступенях лестницы, ведущей к реке. Ступени были старыми, в мелких трещинах, кое-где из них пробивалась чахлая травка. Место это на набережной называли «амфитеатром» — бетонный спуск широкими ярусами уходил вниз, к самой воде, и вечерами здесь всегда сидели влюбленные парочки или компании с дешевым пивом. Сейчас, в полуденный зной, тут было пустынно — только их четверо. С реки тянуло приятной прохладой, ветерок шевелил волосы, играл с подолом Катиного платья. Тень от старого тополя, растущего прямо у парапета, накрывала их ступени причудливым кружевным узором, спасая от палящего солнца. Антон с наслаждением откинулся назад, опираясь на локти, и подставил лицо этому живому, влажному ветерку. Белая кожа уже не горела, очки не сползали от пота — благодать. У каждого в руке было по мороженому. Антон лениво облизывал фисташковый рожок, который он все-таки купил Кате, и свой — обычный пломбир в вафельном стаканчике. Катя сидела чуть выше него, по-королевски вытянув ноги, и с наслаждением откусывала маленькие кусочки дорогого мороженого, стараясь не испачкать платье. Рома расположился ступенькой ниже, широко расставив ноги в трениках, и с хрустом откусывал огромные куски эскимо на палочке, даже не жуя, просто глотая. Полина сидела особняком, на самой нижней ступеньке, почти у воды, обхватив колени руками и положив подбородок на руки. Её мороженое — скромный ванильный стаканчик — таяло и капало на бетон, она к нему почти не притрагивалась, задумчиво глядя на воду.       — Ну так… кто куда поступать будет? — спросила Полина, не оборачиваясь. Голос её звучал глухо, эхо отражалось от бетона и улетало к реке.       — Антон понятно — на архитектора, — продолжила она, чуть повернув голову. — Катя на журналиста… Катя, не прерывая процесса поедания мороженого, щелкнула пальцами в сторону Полины — резко, с вызовом, подтверждая её слова без слов. Мол, да, всё верно, так и есть, и не надо тут иронизировать.       — А ты, Ром? Рома сидел, развалившись, и крутил в руках нож-бабочку. Лезвие сверкало на солнце, с тихим металлическим шелестом перетекая из руки в руку. Он выполнял какие-то свои трюки — прокручивал нож между пальцами, заставлял рукоятку танцевать, щелкать, открываться и закрываться с ловкостью, которую можно было назвать почти артистичной. Глаза его были прищурены, он смотрел на нож, а не на друзей.       — Я? — переспросил он, поймав лезвие и замерев на секунду. — Наверное, никуда. Он снова раскрутил нож, сделал сложное движение кистью, отправил бабочку в полет над ладонью и поймал за рукоятку.       — Тренер говорит, что если продолжу заниматься, то через год смогу выступить на России. — Рома произнес это буднично, словно речь шла о походе в магазин. — А там уже Европа и мир… если повезет, конечно. Он усмехнулся, показав желтоватые от табака зубы, и наконец засунул нож в карман треников, достав оттуда же помятую пачку сигарет.       — Бокс, что ли? — уточнил Антон, хотя знал ответ.       — Ага. Первый взрослый уже есть. Если на Россию попаду, может, в училище олимпийского резерва возьмут. Без экзаменов почти. — Рома прикурил, жадно затянулся. — А вы, блин, пять лет будете корки грызть, а я может уже на ринге бабки зарабатывать буду.       — Бабки — это хорошо, — оживилась Катя, отвлекаясь от мороженого. — А много платят? Рома пожал плечами, выпуская дым в сторону реки.       — Ну, если профи, то норм. Квартиру купить можно. Машину.       — Квартиру… — мечтательно протянула Катя и покосилась на Антона. — Вот Антошка через пять лет будет чертежи рисовать в какой-нибудь конторе за двадцать тысяч, а Ромка — чемпион мира.       — Эй! — обиженно воскликнул Антон, но без злости. — Архитекторы тоже неплохо зарабатывают. Если талантливый.       — Талантливый, — фыркнула Катя. — Талантливых много. А пробивных мало. Ты у нас пробивной, да? — Она поддела его локтем в бок. Антон смущенно поправил очки. Он знал, что она права — пробивным он не был совсем. Мягкий, уступчивый, ведомый. Иногда он сам себя за это ненавидел.       — А ты, Полин? — спросил он, чтобы перевести тему. — Ты куда? В музыкальное? Полина вздрогнула, словно выныривая из глубокого омута своих мыслей. Она повернулась к ним, и в карих глазах плескалась такая тоска, что Антону на мгновение стало не по себе.       — В консерваторию, — тихо ответила она. — Если поступлю. Прослушивание в июле.       — Поступишь, — уверенно сказал Антон. — Ты же гениально играешь. Я когда слушаю, у меня мурашки. Полина слабо улыбнулась, но улыбка вышла грустной, неживой.       — Спасибо, Тош.       — О, смотрите! — Рома вдруг ткнул рукой в сторону воды, перебивая момент. По реке, прямо напротив них, плыла здоровенная коряга. Но не просто плыла — она двигалась странно, рывками, то замедляясь, то ускоряясь, словно под водой кто-то толкал её против течения.       — Бревно плывет, подумаешь, — лениво отмахнулась Катя.       — Не, ну ты посмотри, — настаивал Рома, даже привстал. — Оно же против течения прет! Антон прищурился, вглядываясь сквозь очки. Действительно, коряга явно двигалась не по течению, а поперек, наискосок, и скорость у неё была слишком равномерной для простого топляка.       — Может, корягу несло, а там водоворот или течение меняется? — предположил он неуверенно.       — Какой, в жопу, водоворот? Тут тихая вода, — Рома сплюнул в реку. — Гляньте, вон там, под водой, темное пятно. И тут Полина, сидевшая ближе всех к воде, резко вскочила на ноги, опрокинув недоеденное мороженое. Лицо её побелело ещё больше обычного.       — Там что-то есть, — выдохнула она. — Большое. Коряга вдруг резко ушла под воду, булькнув, и на поверхности остались лишь расходящиеся круги. Несколько секунд все молча смотрели на воду, но река снова стала гладкой, как зеркало, отражая синее небо и белые облака.       — Привидится же, — хмыкнул Рома, но голос его прозвучал неуверенно. Он машинально полез в карман, проверяя, на месте ли нож. Антон поежился, хотя ветерок с реки по-прежнему был тёплым. Странное беспокойство, зародившееся ещё у школы, снова кольнуло под ложечкой. Он посмотрел на Полину — та стояла неподвижно, вцепившись в футляр со скрипкой, и смотрела на то место, где только что скрылась коряга. Взгляд её был пустым и каким-то… голодным? Нет, не то слово. Но Антон не мог подобрать другого. Антон задумчиво крутился на компьютерном стуле, скрипящем при каждом движении. Неделя пролетела как один день — вернее, как семь одинаковых дней, наполненных ленивым бездельем, ночными посиделками до утра и запахом пиццы, которая давно стала основным продуктом питания в этой квартире. Квартира Антона действительно превратилась в проходной двор. В прихожей скопилась гора обуви — кроссовки Ромы, босоножки Кати, чьи-то ещё шлепанцы, которые Антон вообще не помнил. На кухне вечно грязная посуда, в зале на журнальном столике — горы чипсовых пачек, пустые бутылки из-под колы, пепельница, которую Рома принципиально не выносил, потому что "я на балконе курю, это Катькины подруги". Катины подруги действительно приходили — шумные, визгливые, с бутылками дешёвого вина и громкими разговорами о парнях. Антон чувствовал себя чужим в собственной квартире, но жаловаться не умел, да и не хотел — Катя была счастлива, Рома был рядом, а это главное. Рома съехал к нему на лето, как и Катя. Рома спал в комнате Антона, на раскладушке, которую притащили с балкона, а Антон с Катей — в родительской спальне, на огромной кровати с резным изголовьем, которую мама Антона так гордилась купить на распродаже в Икее. Катя обожала эту кровать. Катя вообще обожала всё в этой квартире — просторную гостиную с видом на парк, дорогую сантехнику, посудомоечную машину, большой холодильник, который ломился от продуктов, купленных на Антоновы карманные деньги. Катя то понятно — к своему парню съехала, чтобы любить, ценить и баловать, а Рома… его дома не особо жаловали. Рома о своей жизни рассказывал скупо, обрывочно, но за эту неделю Антон сложил картину. Отец у Ромы — бывший зэк, работал на шиномонтаже, вечно пьяный и злой. "Гонит в ПТУ, а после на завод", — как-то обронил Рома, и в голосе его не было обиды, только усталая констатация факта. Матери он не видел лет десять — убежала с любовником в светлое будущее, когда Ромке было семь. С тех пор ни звонка, ни письма. "Сгинула где-то в Краснодаре, говорят", — Рома усмехался, когда рассказывал, но в глазах плескалась такая тоска, что Антону хотелось обнять друга. Но он не умел. Они же пацаны, они не обнимаются. Сейчас Антон сидел за компьютером в отцовском кабинете — маленькой комнатке, заставленной стеллажами с книгами по строительству и архитектуре. Здесь пахло старой бумагой и табаком, отец курил, хоть мать и запрещала, и здесь Антон чувствовал себя в своей тарелке. Монитор светился десятками вкладок — сайты университетов, проходные баллы, списки вступительных испытаний. Он перебирал все возможные вузы для поступления, помечая важное в блокноте, исписанным мелким аккуратным почерком. А Рома лежал на кровати позади него, верх ногами — голова свешивалась с края, ноги закинуты на спинку — и подкидывал мяч, ловил его обратно. Мяч был старый, потрепанный, со следами собачьих зубов, Рома нашёл его во дворе и почему-то притащил с собой. Тук-тук-тук — мерный ритм, отвлекающий, но Антон уже привык.       — Слушай, а может, рвануть куда-нибудь на лето? — резко предложил Рома, поймав мяч и замерев вверх ногами. От такого положения его лицо стало красным, волосы торчали в разные стороны. — Это последнее наше лето перед взрослой жизнью, когда мы ещё все вместе, надо его отметить как следует. Антон повернулся к нему на стуле и задумался. Колесики жалобно скрипнули. Последнее лето — слова эти прозвучали как-то слишком финально, слишком страшно. А ведь правда: осенью разъедутся кто куда — он в Москву или Питер поступать, Рома на сборы, Катя… Катя пока не решила, но явно не собирается сидеть в этом городе.       — А куда? За границу у нас нет денег, — резонно заметил Антон, поправляя очки. Он уже прикидывал бюджет — родители оставили ему на лето тридцать тысяч, но они таяли на глазах, потому что кормить двоих нахлебников оказалось накладно. Рома сел прямо, свесив ноги с кровати. Глаза его горели азартом.       — Ну и тормоз ты, Антоха. — Он хлопнул ладонью по колену. — Поехали на Алтай. Горный, Катунь, активный отдых! У меня дядя там жил, я к нему часто приезжал. Сказочное место.       — Алтай? — переспросил Антон с сомнением. Он знал об Алтае только то, что это где-то далеко, горы и, кажется, шаманы. — Далеко же.       — Не, норм. Поездом за двое суток. Я уже ездил. — Рома вскочил и подошёл к компьютеру, нависнув над Антоном. — Давай глянем, может, есть путевки недорогие. Антон повернулся к компьютеру и открыл браузер, вбил в поиске "Алтай: путевка". Пошли ссылки на турфирмы, санатории, базы отдыха. Цены кусались — от сорока тысяч за неделю. Антон присвистнул.       — Дорого.       — Листай давай, не ной, — Рома ткнул пальцем в экран. Антон пролистал пару страниц, пропуская гламурные отели с бассейнами и СПА, пока не наткнулся на страницу с базой отдыха, оформленную как-то иначе — без глянца, зато с душой. Фотографии грузились медленно, но когда открылись, Антон замер.       — Вот смотри! — крикнул Ромка, указывая на фотки, и даже присвистнул. Место было словно из картинки, из сна, из тех старых фильмов о русской природе, которые показывают по телевизору в воскресное утро. Величественная Катунь, бирюзовая, невероятная, пенилась у подножия скал. Вокруг — горы, поросшие тайгой, сосны уходят в небо, облака цепляются за вершины. Деревянные домики, рубленые, с резными наличниками, стояли прямо на берегу. На одной фотографии был запечатлен закат — солнце золотило воду, горы отбрасывали длинные тени, и казалось, что время здесь остановилось сто лет назад.       — Наша база отдыха представляет собой интерпретацию деревни староверов, — читал Антон вслух, водя пальцем по экрану. — Погрузитесь полностью в нашу культуру и обычаи. Традиционная кухня, игры, развлечения вдали от цивилизации. Отдохните от гаджетов, интернета и отдайтесь природе.       — Отдайтесь природе, — хмыкнул Рома. — Звучит как-то пошло. Но место — огонь! Антон листал дальше. Фотографии сменяли друг друга: деревянная баня у самой воды, огромные валуны на берегу, лодки, привязанные к мосткам, и люди — улыбающиеся, счастливые, в смешных шапках и ватниках, хотя на дворе июнь. На одной фотографии крупным планом был снят хозяин — бородатый мужик в холщовой рубахе, с добрыми, чуть хитроватыми глазами. Подпись гласила: "Дед Назар, хранитель традиций".       — И цены? — спросил Рома, нетерпеливо ёрзая. Антон нашёл раздел "Стоимость" и присвистнул снова.       — Десять тысяч с человека за неделю. Включено проживание, трёхразовое питание, баня и экскурсии.       — Десять тысяч?! — Рома аж подпрыгнул. — Да это халява! Там же кормят, значит, своих денег почти не тратим. Только на сувениры и, может, пивка иногда.       — Пивка, — усмехнулся Антон. — Там, наверное, самогонку гонят.       — Ещё лучше! Антон задумался. Десять тысяч у него есть. Даже останется. Рома, наверное, наскребёт — он на стройке подрабатывал в мае, должны были заплатить. Катя… ну Катя выпросит у матери, та ей ни в чём не отказывает. А Полина?       — Полину надо спросить, — вслух подумал Антон. — Поедет ли.       — А куда она денется? — Рома махнул рукой. — Поедет. Скрипку свою возьмёт, будет нам по вечерам играть, как в "Титанике". Девки любят такую романтику.       — Собаки там есть? — вдруг вспомнил Антон. Рома замер, и оба переглянулись. История с Полиной и той дворнягой не шла из головы. Что-то в ней было не так, что-то неправильное, пугающее. Полина — добрая, мягкая, милая — и вдруг такая лютая ненависть. Антон пытался поговорить с ней об этом пару дней спустя, но Полина лишь отмахнулась: "Не люблю собак, и всё. У каждого есть свои тараканы".       — Не знаю, — честно ответил Рома. — Деревня староверов — там обычно скотина есть. Коровы, козы, лошади. А собаки — ну, наверное, есть. Сторожевые. Без собак в деревне никак.       — Полина не поедет, если там собаки, — вздохнул Антон.       — Блин. — Рома почесал затылок. — Может, уговорим? Скажем, что они там все привязанные, запертые, не подходят. Или что их вообще нет, а когда приедем — поздно будет сдавать назад.       — Обманывать Полину? — Антон снял очки и протёр их краем футболки. — Нехорошо.       — А не обманывать — сидеть всё лето в духоте и жрать пиццу? — резонно возразил Рома. — Ты глянь, какие виды! Ты же художник, ты ж архитектор, ты ж должен природу любить и всё такое. Тебе это для вдохновения надо. Антон снова уставился на экран. Катунь бирюзовая, горы, сосны, закат. Вдохновение — да, это слово работало. Ему вдруг безумно захотелось оказаться там, дышать этим воздухом, рисовать эти пейзажи, чувствовать себя частью чего-то большого и настоящего.       — Ладно, — сдался он. — Давай вечером всем предложим. Соберём совет.       — Совет! — Рома хохотнул. — Партсобрание! Катька согласится, если сказать, что там будут красивые фото для инстаграма. Она только об этом и парится.       — А ты откуда знаешь?       — Я, может, не такой умный, как ты, — Рома подмигнул, — но людей я вижу насквозь. В комнату без стука влетела Катя. Растрёпанная, в одной майке и шортах, с мокрым после душа полотенцем на плече.       — Чем заняты, мальчики? — пропела она, плюхаясь Антону на колени и обвивая его шею руками. — Опять за компом сидишь, Тош? Глаза испортишь.              — Я и так очкарик, — улыбнулся Антон, целуя её в висок. От Кати пахло его шампунем и чем-то сладким.       — Смотрите, что нашли, — Рома ткнул в монитор. Катя уставилась на фотографии. Глаза её расширились, потом сощурились в хитрой оценке.       — Вау. Красиво. Это где?       — Алтай. Хотим все вместе поехать, — сказал Антон. — На неделю. Тут база отдыха, недорого.       — Все вместе? — Катя задумалась. — То есть мы, Рома и Полинка? В одной избе?       — Там домики отдельные, наверное, — предположил Антон. — Надо уточнить. Катя взяла мышку и начала листать фотографии сама. Задержалась на снимке заката, на снимке реки, на снимке бани.       — Фото будут бомбические, — протянула она. — Если погода хорошая.       — То есть ты согласна? — обрадовался Антон.       — Я подумаю, — Катя чмокнула его в щёку и встала. — Но вообще да. Хочется куда-то, где не воняет пиццей и есть природа. А то я уже забыла, как выглядит солнце, кроме как из этого окна. Она вышла, бросив полотенце на спинку стула. Рома и Антон переглянулись.       — Одна согласна, — сказал Рома. — Осталось вторая. Полина и деньги.       — Деньги у всех есть, я думаю, — Антон потёр переносицу. — А Полина… Он не договорил. Полина пришла сама — тихо, незаметно, как она умела. Стояла в дверях комнаты, прижимая к груди футляр со скрипкой, и смотрела на них своими огромными карими глазами.       — Что за секреты? — спросила она тихо. — Слышала, Катя сказала "Алтай". Вы куда-то собираетесь?       — Заходи, — махнул рукой Рома. — Смотри. Полина подошла к компьютеру, встала рядом с Антоном. Он почувствовал запах её духов — что-то лесное, травяное, не похожее на Катину приторную сладость. Она смотрела на фотографии молча, долго, и лицо её было непроницаемо.       — Красиво, — наконец выдохнула она. — Очень красиво. Как в сказке.       — Поехали с нами! — выпалил Антон, не удержавшись. — Все вместе. На неделю. Отдохнём перед взрослой жизнью. Полина перевела взгляд с экрана на Антона, и в глазах её мелькнуло что-то странное — страх? предвкушение? Он не понял.       — Там есть собаки? — спросила она прямо. Рома и Антон снова переглянулись. Рома кашлянул в кулак.       — Ну, это же деревня, — начал он осторожно. — Наверное, есть. Но они там все привязанные, запертые, дикие, наверное, нет. Мы уточним.       — Уточните, — тихо, но твёрдо сказала Полина. — Если есть собаки — я не еду. Я серьёзно.       — Полин, а почему ты так… — начал Антон, но она оборвала его взглядом — холодным, чужим, каким она никогда на него не смотрела.       — Не спрашивай. Просто прими как факт. Она развернулась и вышла так же тихо, как вошла, только скрипнул половик в коридоре.       — Жесть, — выдохнул Рома, когда она ушла. — Что у неё с башкой?       — Не знаю, — честно ответил Антон, глядя на монитор, где всё так же сияла бирюзовая Катунь и манили к себе заснеженные вершины. — Но мне почему-то кажется, что мы всё равно поедем. Все четверо.       — С чего такая уверенность? Антон пожал плечами.       — Чувствую. Судьба, что ли. Рома хмыкнул, достал из кармана бабочку и снова закрутил её между пальцами — щёлк-щёлк-щёлк, ритмично и успокаивающе.       — Судьба, — повторил он. — Ну, посмотрим. Сборы были суетливыми, хаотичными и абсолютно прекрасными. Антон стоял посреди комнаты и пытался уместить в рюкзак гору вещей, которая явно не собиралась туда влезать. Штаны, футболки, блокноты для рисования, карандаши, запасные очки, аптечка, которую мать заставила взять "Антон, в горах всякое бывает!", фотоаппарат, книга, ещё одна книга, потому что вдруг первую прочитает, и обязательно что-то тёплое, потому что в горах холодно даже летом, но мать же сказала, а мать всегда права.       — Ты как хомяк, который готовится к ядерной зиме, — ржал Рома, наблюдая за его мучениями. Сам он собрался за пять минут: кинул в старую спортивную сумку пару треников, три майки, носки, заряженную колонку и блок сигарет. — Легче надо быть, Антоха. В походе главное — сигареты и нож. Остальное найдём.       — Мы не в поход, мы на базу отдыха, — поправил Антон, пытаясь застегнуть молнию, которая отказывалась подчиняться законам физики. — Там будет цивилизация.       — Цивилизация в глухой тайге? — усмехнулась Катя, закидывая в свой огромный чемодан очередное платье. Чемодан был розовый, с блёстками, и весил уже килограммов двадцать. — Я в интернете читала — там интернета нет вообще. Вообще! Как мы жить будем?       — Жили как-то люди без интернета, — философски заметил Антон, наконец справившись с молнией. — Тысячи лет.       — Так то люди, а то я, — Катя драматично закатила глаза. — Ладно, хоть фото будет красивые. Я себе уже купальник новый купила, специально для Алтая. Она покрутилась перед зеркалом, демонстрируя невидимый пока купальник. Полина собиралась молча и сосредоточенно, как всё делала. Её маленький чёрный рюкзак был упакован с хирургической точностью. Скрипка в футляре стояла у двери, готовая к путешествию. Антон заметил, что она избегает смотреть на них, и сердце его кольнуло виной. Бронирование прошло гладко. Антон позвонил по номеру с сайта, говорил с каким-то дедом Назаром, который оказался именно тем бородатым мужиком с фотографии. Голос у деда был густой, с хрипотцой, и говорил он так, словно только что слез с лошади и сейчас рубит дрова.       — Четверо? Добро. Домик отдельный дадим, на берегу. Только предупреждаю — цивилизации нет. Связь только в одном месте, на сопке, если забраться. Интернета — ни-ни. Телевизора тоже. Баня раз в два дня, кормёжка три раза. Рыбалка, лодки, экскурсии в горы. Девкам понравится, — гудел он в трубку. — Деньги по приезду, задаток не беру. Вы только приезжайте.       — А скажите, — Антон замялся, глядя на Полину, которая делала вид, что читает книгу в углу комнаты, — у вас там собаки есть? Дед Назар хмыкнул.       — Собаки? Есть, как не быть. Овчарка у меня, Каштан. Старый уже, добрый. Ещё пара дворняг прибились. А что?       — Да так, — Антон сглотнул. — Просто… одна наша подруга… не очень любит собак.       — Не любит? — дед удивился. — Как можно собак не любить? Они же душа компании. Ну ладно, скажу пацанам, чтоб привязывали подальше, когда вы приедете. Не подойдут, не бойтесь.       — Спасибо, — выдохнул Антон и положил трубку. Врать Полине в лицо оказалось тяжелее, чем по телефону.       — Там есть собаки? — спросила она прямо, когда Антон объявил, что всё забронировано. Антон, Рома и Катя переглянулись. Катя быстро отвела взгляд и уткнулась в телефон, делая вид, что ищет что-то важное. Рома закашлялся.       — Ну… — Антон поправил очки, что всегда его выдавало. — Дед сказал, что есть одна собака, но она старая, добрая и вообще её привяжут, она близко не подойдёт. И вообще она живёт отдельно, в будке, и мы её даже не увидим, наверное. Полина смотрела на него долгим, немигающим взглядом. Антону показалось, что она видит его насквозь, видит ложь, видит все его потные ладони и дрожащий голос.       — Точно не увидим? — переспросила она тихо.       — Точно-точно, — встрял Рома, хлопнув себя по колену. — Я деда знаю, он мужик нормальный, раз сказал — сделает. Не парься, Полинка. Всё будет чики-пуки. Полина ещё секунду смотрела на них, потом кивнула и снова уткнулась в книгу. Антон выдохнул. Но осадок остался. Билеты купили на скорый поезд, фирменный, с кондиционером. Рома хмыкнул: "Первый раз в жизни на нормальном поезде поеду, а не на плацкарте с алкашами". Катя выбрала нижние полки для себя и Антона — "Я наверху боюсь, упаду ночью". Полина и Рома согласились на верхние. Полине было всё равно, а Роме — тем более. Поезд тронулся в семь утра. Город медленно поплыл за окном, сменяясь сначала промышленными окраинами, потом полями, потом лесами. Катя сразу улеглась на полку и уткнулась в телефон, пока ещё ловила сеть. Полина достала книгу — какой-то старый роман на немецком, который Антон не мог прочитать даже по диагонали. Рома открыл привезённое пиво и включил колонку на полную мощность, за что получил от проходящей проводницы нагоняй.       — Молодой человек, в купе тишина!       — А мы тихо, — осклабился Рома, но музыку убавил. Антон сидел у окна и смотрел, как мелькают берёзы, деревни, полустанки. Мысли его были где-то далеко — он представлял горы, реку, себя с блокнотом на берегу. И ещё думал о Полине. О том, что они ей соврали. О том, что будет, когда она увидит собак. И о том, почему она их так ненавидит. Это не давало покоя, свербело где-то внутри. День прошёл в ленивой полудрёме. Ели купленную в дорогу еду — бутерброды с колбасой, курицу гриль, помидоры. Рома несколько раз ходил в тамбур курить, возвращался пропахший табаком и ветром. Катя сто раз пересматривала фотки в инстаграме, вздыхала и строила планы, где будет сниматься на Алтае. Полина читала и молчала, лишь иногда поднимая глаза на проносящийся за окном пейзаж. Ночь прошла спокойно. Антон проснулся от того, что Катя во сне прижалась к нему и что-то бормотала про платье. За окном было темно, где-то далеко мигали огоньки станций. С верхней полки доносился богатырский храп Ромы — удивительно, как такой звук вообще мог издавать человек. Полина не спала. Антон заметил её силуэт — она сидела, свесив ноги, и смотрела в окно.       — Не спится? — шёпотом спросил он. Полина вздрогнула, обернулась. В темноте блеснули глаза.       — Не знаю. Не могу. Волнуюсь, наверное.       — Из-за поездки?       — Из-за всего, — она помолчала. — Тош, ты веришь в то, что у каждого места есть душа? Вопрос был неожиданным.       — Ну… наверное. Архитекторы верят, что у зданий есть душа. У городов. У природы, наверное, тоже.       — Я верю, — тихо сказала Полина. — И мне иногда кажется, что души бывают злые. Что есть места, куда лучше не соваться.       — Ты про Алтай?       — Я про всё. Она замолчала и снова уставилась в окно. Антон хотел спросить ещё, но Катя во сне перевернулась и что-то недовольно пробормотала, и момент был потерян. Утро встретило их солнцем и бесконечными полями. Где-то за горизонтом уже угадывались горы — сначала лёгкой дымкой, потом более отчётливыми силуэтами. Антон достал блокнот и начал набрасывать пейзаж, пока Катя красилась перед маленьким зеркальцем, Рома доедал вчерашнюю курицу, а Полина снова читала. Всё было хорошо. До последней остановки. Она называлась какой-то маленькой станцией, где поезд стоял пятнадцать минут. Рома, как всегда, выскочил в тамбур курить. Катя увязалась за ним — "хочу воздухом подышать, а то в купе душно". Полина осталась с Антоном, уткнувшись в книгу. Антон рисовал. За окном суетились пассажиры, кто-то продавал пирожки с лотка, бегали дети, лаяла собака, Полина вздрогнула, но не подняла головы. Минут через пять Антон услышал шум. Сначала просто голоса, потом крик, потом звук удара и звон разбитого стекла.       — Что там? — подняла голову Полина. Антон выглянул в окно. Сердце его ушло в пятки. На перроне, прямо у их вагона, Рома стоял над лежащим мужиком. Мужик был здоровый, лысый, в майке-алкоголичке, и он не двигался. Рома отряхивал руки и что-то говорил окружающим, которые начали собираться в круг. Катя стояла рядом, бледная как мел.       — Блять! — Антон вскочил, едва не уронив блокнот. — Блять! Блять! Блять! Он вылетел из купе, пронёсся по коридору, выскочил в тамбур и спрыгнул на перрон.       — Рома! Ебаный рот! — заорал он, подбегая. — Ну зачем?! Ну попало немного пепла тебе на кроссовок и что?! Рома стоял, спокойно докуривая сигарету, которая даже не упала у него во время драки. Он выглядел абсолютно невозмутимо, только костяшки пальцев были сбиты в кровь. Мужик на асфальте слабо постанывал, пытался приподняться, но падал обратно.       — Он первый начал, — лениво ответил Рома, стряхивая пепел. — Сказал, что я черт, что таких как я в его время расстреливали, и толкнул меня. Ну я и ответил.       — Ответил! — Антон схватился за голову. — Сейчас поезд тронется, а у нас тут труп!       — Какой труп? — Рома наконец докурил, затянувшись так, что сигарета сгорела за секунду, и выбросил фильтр. — Живой он. Вон, шевелится. Нокаут, не больше.       — Рома! — взвизгнула Катя. — Что нам делать? Сейчас проводница вызовет полицию!       — Спокойно, — Рома оглянулся по сторонам. Народ глазел, но никто не вмешивался — видимо, мужик был местный алкаш, и его тут не особо любили. Проводницы видно не было, она болтала с другими проводницами в начале состава. — Ладно, не ной. Хватай его за ноги.       — Что? — Антон вытаращил глаза.       — Я сказал, хватай за ноги. В туалет его затолкаем и закроем. Нам осталось ехать два часа. Думаю, не очухается к этому времени.       — Ты с ума сошёл!       — У тебя есть план лучше? Антон не успел ответить, потому что Рома уже подхватил мужика под мышки и потащил к вагону. Антон, матерясь сквозь зубы, схватил его за ноги. Мужик был тяжёлый, воняло от него перегаром и потом. Катя побежала открывать дверь тамбура. Они затащили тело в вагон, протащили по коридору мимо изумлённой проводницы, которая как раз возвращалась. Рома на ходу бросил ей: "Другу плохо, в туалет ведём, простите", — и она не успела ничего сказать, потому что они уже впихнули мужика в туалет, захлопнули дверь и Рома ловко повернул табличку с "Занято" на "Сломано".       — Готово, — выдохнул он, утирая пот. Антон прислонился к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В глазах темнело. Он ненавидел такие моменты. Он ненавидел, когда его заставляли делать то, что он не хотел, но он никогда не умел отказывать Ромке. Никогда. В купе их встретила Полина. Она сидела всё там же, с книгой, но глаза её были широко раскрыты.       — Что случилось? — спросила она тихо. — Я видела в окно... вы что-то сделали?       — Всё норм, — отмахнулся Рома, падая на свою полку. — Местный козёл приставал, получил по лицу. В туалете остывает. Полина посмотрела на Антона. Антон не выдержал её взгляда и опустил глаза. Остаток пути прошёл в гробовой тишине. Катя забилась в угол и молчала, грызя ногти. Рома уснул, как ни в чём не бывало. Полина читала, но Антон видел, что она не переворачивает страницы. Сам он сидел у окна и смотрел, как горы становятся всё ближе, всё выше, всё величественнее. И не мог избавиться от мысли, что они уже всё испортили. Ещё не доехав до места. Когда поезд прибыл на конечную станцию, они вышли быстро, стараясь не смотреть на вагон. Проводница махнула им рукой на прощание — она так и не узнала, что в туалете двое суток просидит мужик, пока его не найдут. Алтай встретил их свежим горным воздухом — таким чистым, что кружилась голова. Воздух пах хвоей, рекой и свободой. Вокзал был маленький, деревянный, с резными наличниками. Вокруг — горы. Настоящие горы, с заснеженными вершинами, хотя внизу цвела зелень.       — Охренеть, — выдохнул Рома, оглядываясь. — Я и забыл, как тут красиво.       — Фото будут бомбические, — машинально сказала Катя, доставая телефон, но сеть уже не ловила. Полина молчала, прижимая к себе скрипку, и смотрела на горы. Антон перехватил её взгляд — в нём было что-то странное. Восхищение? Страх? Предвкушение? Он не мог понять.       — Нам ещё ехать, — напомнил он, доставая бумажку с адресом и контактами. — Дед Назар сказал, что за нами пришлют машину до какого-то посёлка, а там лошади.       — Лошади? — оживилась Катя. — Я на лошадях никогда не каталась. Это опасно?       — Опасно, если свалишься, — хмыкнул Рома. — Но не ссы, я помогу. Действительно, через полчаса к вокзалу подкатил старенький УАЗик, прозванный в народе "буханкой". За рулём сидел парень лет двадцати, в кепке и с сигаретой в зубах.       — Вы к Назару? — крикнул он, заглушая мотор. — Садитесь, три часа трястись будем.       — Три часа? — ужаснулась Катя.       — Ага. Дорога там та ещё, но вы держитесь. Они загрузились в машину. Катя втиснулась между Антоном и стенкой, Полина села у окна, Рома спереди, рядом с водителем. "Буханка" завелась с рычанием и покатила по грунтовке, увозя их от цивилизации всё дальше и дальше. Дорога была адской. Катю подташнивало, она ругалась и требовала остановиться. Рома и водитель курили в форточку и обсуждали, где лучше ловить хариуса. Антон смотрел в окно на мелькающие леса, реки и скалы и чувствовал, как отпускает то напряжение, что копилось в поезде. А Полина... Полина молчала и смотрела вперёд, на убегающую ленту дороги, и никто не видел, что пальцы её, сжимающие футляр со скрипкой, побелели до синевы. Через три часа тряски они добрались до посёлка — несколько деревянных домов, магазин с вывеской "Продукты" и река, широкая и быстрая. Там их уже ждали лошади — три с двумя сёдлами и одна вьючная.       — Дальше верхом, — объявил водитель, выгружая их рюкзаки. — Километров пятнадцать вдоль реки. Лошади умные, не потеряетесь.       — Я не умею! — пискнула Катя.       — Научишься, — ухмыльнулся Рома, ловко запрыгивая на лошадь. Оказалось, он умел. Антон помог Кате забраться в седло, сам сел на другую лошадь. Полина ловко взобралась на третью, пристроив футляр за спиной.       — Ты умеешь? — удивился Антон.       — В детстве в деревню ездила, — коротко ответила она. И они поехали. Вдоль реки, по узкой тропе, в окружении вековых сосен. Ветер трепал волосы, солнце пробивалось сквозь кроны, где-то вдали кричали птицы. И было в этом что-то первобытное, настоящее, от чего у Антона перехватывало дыхание. Он оглянулся на своих друзей: Рома, гордый и довольный, восседал на лошади как заправский ковбой; Катя, вцепившаяся в гриву с ужасом в глазах; Полина, прямая и спокойная, как статуя. И вдруг подумал: а знают ли они, куда на самом деле едут? Знают ли, что ждёт их там, в этой глуши, куда ведёт их узкая тропа? Но спрашивать было некогда. Лошади шли ходко, и база отдыха — интерпретация деревни староверов — ждала их впереди.