Староверы

Когда лошади спустились с очередной сопки, деревня открылась перед ними как на ладони. Это было именно то место, что они видели на фотографиях, но в реальности оно оказалось в сто раз прекраснее. Десяток деревянных домов — рубленых, ладных, с резными наличниками и высокими крыльцами — раскинулись на берегу Катуни. Река здесь делала плавный изгиб, и вода переливалась всеми оттенками бирюзы — от нежно-голубого у берега до густо-зелёного на глубине. Рядом с каждым домом — баньки, маленькие, чёрные от времени, с трубками, из которых лениво курился дымок. Сараи, загоны для скота, стога сена. Горы поднимались стеной за деревней, покрытые тайгой, и где-то высоко, почти у облаков, белели снежные шапки. Зелёная трава была такой яркой и сочной, что казалось, её покрасили. Воздух дрожал от зноя, пахло разнотравьем, рекой и деревом. Где-то мычала корова, кукарекал петух, стрекотали кузнечики. Сказка. Настоящая русская сказка. А люди… Антон замер в седле, разглядывая открывшуюся картину. По деревне ходили люди, но выглядели они так, словно сошли со страниц исторического романа. Никаких футболок, джинсов или кроссовок. Только длинные холщовые рубахи у мужчин, подпоясанные верёвками, и сарафаны у женщин — яркие, с вышивкой, до самой земли. Бабка в платке несла вёдра с водой на коромысле. Мужик с бородой чинил плетень. Девки в венках из ромашек сидели на лавочке и что-то напевали.       — Ни фига себе, — выдохнул Рома. — Они тут реально так живут? Не в цирк же приехали.       — Интерпретация деревни староверов, — напомнил Антон, но голос его дрогнул. Он и сам не ожидал, что всё будет настолько… аутентично.       — А где розетки? — жалобно спросила Катя. — Где вайфай? Где душ? Но никто ей не ответил. И тут одна из фигур отделилась от общей картины и устремилась к ним. Девушка. Она бежала по тропинке от крайнего дома, размахивая руками, и кричала что-то звонкое, радостное.       — Э-ге-гей! — прокричала она на всю округу. Голос её разнёсся эхом от гор и вернулся обратно. — Идите все сюда! К нам гости! Антон смотрел на неё, и время будто замедлилось. Рыжеволосая красавица. Волосы её — густые, огненные, с медным отливом — были растрёпаны и слегка взъерошены, словно она только что вылезла из стога сена или купалась в реке и не стала сушиться. Они развевались на бегу, и солнечные лучи зажигали в них сотни искр. Одета она была в белый сарафан — простой, без вышивки, но от этого ещё более красивый. Сарафан был длинный, до земли, но когда она бежала, видно было, что под ним она босиком — стройные загорелые ноги мелькали в траве. Она была высокая — даже на расстоянии было заметно. Тонкая, гибкая, как тростинка. Лицо её, когда она приблизилась, оказалось усыпано веснушками — крупными, золотистыми, они лежали на щеках и на носу густо, как у деревенских девчонок, которые всё лето проводят на солнце. Глаза — зелёные, яркие, с хитринкой, смотрели прямо и открыто. И во всей её фигуре, в стремительном беге, в развевающихся волосах, в этом крике «э-ге-гей» чувствовалось что-то дикое, свободное, неукротимое. За ней бежали ещё трое, но Антон их почти не заметил. Только краем глаза: высокий, черноволосый и щетинистый парень, чем-то похожий на разбойника, миниатюрная девушка с каштановыми волосами, в зелёном сарафане, которая едва поспевала за рыжей, и упитанный мужчина с каштановой бородой, в холщовой рубахе, который бежал, запыхавшись, и смешно переваливался с боку на бок. Рыжая подбежала к ним первая. Остановилась, запыхавшись, упёрлась руками в колени, перевела дух, а потом выпрямилась и озарила их такой улыбкой, что у Антона перехватило дыхание.       — Наконец-то вы приехали! — выпалила она, сияя. — Мы заждались вас! Дед Назар уже три раза на сопку лазил, смотрел, не едете ли. А я говорила: сегодня приедут, сегодня! У меня чуйка! Голос у неё был звонкий, чуть хрипловатый, с какими-то певучими интонациями — так говорят люди, которые привыкли много петь или много смеяться. Она оглядела их всех по очереди: Рому с его набыченным видом и синяком на костяшках, Катю, бледную после дороги, с идеально накрашенными губами, которые тут, среди леса и гор, смотрелись дико, Полину, с её чёрными волосами и скрипкой за спиной, молчаливую и настороженную. И наконец её взгляд остановился на Антоне. Секунду они смотрели друг на друга. Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок или жар? Он не понял. Зелёные глаза с веснушчатых век смотрели на него с каким-то странным выражением — будто она узнала его, будто ждала именно его, будто знала что-то, чего не знал он сам.       — Ах! — вдруг воскликнула она, хлопнув себя по лбу. — Мы совсем забыли хлеб с солью! Вова! Беги быстрей! Она обернулась к черноволосому парню, который как раз подбежал и теперь стоял, тяжело дыша, с видом человека, которого вечно гоняют за всякой ерундой.       — Чего? — не понял Вова.       — Хлеб-соль, говорю, тащи! По традиции надо гостей встречать! — Она топнула босой ногой. — Бегом! Вова фыркнул, точь-в-точь как лошадь и развернувшись, побежал обратно к деревне, только пятки засверкали. Точнее, пятки у него были обуты в лапти, но сверкали они знатно. Рыжая снова повернулась к ним и развела руками.       — Вы уж простите его, увальня. Мы тут не каждый день гостей принимаем, всё из головы вылетает. Я Алиса, можно просто Алиска. Дед Назар мне приходится дедом, я тут за хозяйство отвечаю, за гостей, за настроение, за всё вообще. Она говорила быстро и звонко, и от этого её говор казался ещё более необычным — смесь деревенской простоты и какой-то природной грации. Тем временем подоспели остальные. Миниатюрная девушка с каштановыми волосами оказалась ещё меньше, чем казалась издалека — ростом, наверное, чуть выше полутора метров, с кукольным личиком и огромными серыми глазами. Она робко улыбнулась и спряталась за спину Алисы.       — А это Дуняша, — представила её Алиса, — моя подруга. Скромная, но работящая. Лучше неё никто пироги не печёт. Дуняша покраснела до корней волос и совсем спряталась. Упитанный мужчина с каштановой бородой наконец отдышался и степенно поклонился.       — Кузьма, — представился он басом. — Плотник, печник, лодочник. Если чего сломается — чинить, если построить — ко мне. А это кто у нас? Он оглядел компанию, задержав взгляд на Роме.       — Гости, Кузьма, гости, — засмеялась Алиса. — Из самого города, смотри какие нарядные. А ты, — она вдруг обратилась прямо к Антону, — слезай с лошади-то. Затекло небось всё. Вон, вон, давай руку. Она протянула ему ладонь — узкую, загорелую, в царапинах и мозолях, но удивительно изящную. Антон замялся, чувствуя, как Катя сверлит его взглядом со своей лошади.       — Я сам, — пробормотал он и неловко сполз с седла, едва не запутавшись в стременах. Ноги действительно затекли, и он чуть не упал, но удержался, схватившись за гриву. Алиса рассмеялась — звонко, заливисто, как ребёнок.       — Неловкий какой! Ничего, у нас тут все сначала неловкие, а потом ничего, привыкают. Айда за мной, покажу ваши хоромы. Тут вернулся Вова. Он нёс на расшитом полотенце каравай хлеба и маленькую солонку. Лицо у него было красное от бега и, кажется, от обиды.       — На, — буркнул он, суя полотенце Алисе. — Довольна?       — Ой, Вовка, ты золото, — Алиса чмокнула его в щёку, отчего парень залился краской и стал похож на перезрелый помидор. — Ну, гости дорогие, по обычаю предков наших, отведайте хлеба-соли на пороге, чтобы в доме вашем были мир да лад. О на протянула полотенце сначала Кате. Катя поморщилась — хлеб был простой, ржаной, пахнущий деревенской печью, а не супермаркетом, и она явно не понимала, что делать. Но Рома сзади ткнул её в спину, и она отломила крошечный кусочек, макнула в соль и быстро положила в рот, словно это было лекарство.       — Благослови, Господи, — машинально сказала Алиса и перешла к Роме. Рома отломил половину каравая, макнул щедро в соль, сжевал и довольно кивнул.       — Норм хлеб. Свежий.       — Сама пекла, — довольно улыбнулась Алиса. Полина взяла кусочек совсем маленький, почти незаметно, и долго держала во рту, словно пробуя на вкус не просто хлеб, а что-то большее. Глаза её потемнели. И наконец Алиса подошла к Антону. Она смотрела на него снизу вверх и веснушки на её носу смешно морщились. Антон протянул руку, взял хлеб. Их пальцы случайно соприкоснулись. У неё пальцы были тёплые и шершавые, у него — холодные и гладкие.       — Добро пожаловать, — тихо сказала Алиса, и в её голосе исчезла вся прежняя звонкость. Он стал глубоким, серьёзным, почти взрослым. — Давно вас ждали. Антон отломил хлеб, обмакнул в соль, положил в рот. Хлеб был тёплый, чуть кисловатый, с привкусом тмина, и на языке он таял, оставляя послевкусие свободы.       — Спасибо, — сказал он. И тут Катя, которая всё это время молча наблюдала за сценой, вдруг соскользнула с лошади и подошла к Антону, вцепившись в его руку собственническим жестом.       — Милый, у меня всё затекло, — капризно протянула она. — Где наш дом? Я хочу умыться и переодеться. И вообще, здесь, кажется, комары. Алиса перевела взгляд с Антона на Катю, и в зелёных глазах мелькнуло что-то быстрое — понимание? Ирония? Но она тут же снова заулыбалась.       — Пойдёмте, пойдёмте. Домик ваш — вон тот, с краю, у самой воды. Самый лучший. Там три комнаты: большая для родителей, две маленькие. Мы подумали, вы как-нибудь разместитесь. А банька рядом — видите, чёрная такая? Завтра суббота, будем топить, так что готовьте веники. Она повела их по тропинке, и компания двинулась за ней. Антон шёл, чувствуя под ногами мягкую траву, и старался не смотреть на Алису. Но его взгляд то и дело возвращался к огненной копне волос, к белому сарафану, к босым пяткам, мелькающим в зелени. Она была полной противоположностью Кати. Катя — городская, холёная, с идеальной косой и вечным недовольством. Алиса — дикая, свободная, веснушчатая, пахнущая травой и рекой. Катя цеплялась за руку и требовала внимания. Алиса светилась изнутри и не просила ничего. Катя! Антон резко опомнился и отвернулся. Что за мысли? Он с Катей, у них всё серьёзно, они вместе уже год. А эта девушка — просто местная аниматорша, часть этого аттракциона «деревня староверов». Нечего на неё заглядываться. Он сжал руку Кати крепче и зашагал быстрее, стараясь думать о горах, о реке, о рисунках, которые сделает за эту неделю. О чём угодно, только не о зелёных глазах и огненных волосах. Но где-то глубоко внутри уже зародилось чувство, от которого не избавиться. Чувство, что эта встреча — не случайность. Что Алиса ждала их. И что эта неделя изменит всё.       — А где душ? — Голос Кати прозвучал так, будто ей сообщили, что завтра конец света. — Розетки? Или хотя бы… туалет? Она застыла на пороге дома, обводя взглядом внутреннее убранство. Дом внутри оказался именно таким, каким и должен был быть — рубленые стены, пахнущие смолой и деревом, широкие половицы, домотканые дорожки на полу, большая русская печь в углу, деревянный стол с лавками, иконы в красном углу. В комнатах — добротные кровати с перинами и горой подушек, покрытые лоскутными одеялами. Чисто, свежо, пахнет травами. Но ни намёка на цивилизацию. Алиса заливисто рассмеялась. Смех у неё был как колокольчик — звонкий, чистый, заполняющий всё пространство вокруг.       — Ох, ну туалет на улице, — ответила она, отсмеявшись и вытирая выступившие от смеха слёзы. — Либо в кусты, либо в яму. Мы тут по-простому живём. Наш душ — это банька, Катунь, ну и иногда мы нагреваем воду на солнце в тазах и вечером моемся. Розеток почти нету. Они все в доме деда Назара. Он скоро придёт, поприветствует вас, а там уж вы у него попроситесь — зарядить телефоны или ещё что. Катя побледнела. Потом покраснела. Потом открыла рот, чтобы выдать, судя по выражению лица, что-то очень громкое и очень нецензурное, но Рома вовремя подошёл сзади и положил ей руку на плечо.       — Спокойно, Кать. Мы ж в экспедиции, типа. Приключение. На неделю можно и без вайфая.       — Без вай-фая можно, — процедила Катя сквозь зубы. — Без туалета — нет!       — Ну есть туалет, — пожала плечами Алиса. — Я ж сказала: яма. Чисто, опилками посыпано, не бойтесь. А хотите — в кусты. Вон их сколько вокруг. Она махнула рукой в сторону окна, за которым действительно стеной стоял лес. Катя издала звук, похожий на предсмертный хрип, и рухнула на лавку, демонстративно отвернувшись ко всем спиной. Антон хотел подойти к ней, утешить, но взгляд его снова — совершенно невольно — скользнул по Алисе. Алиса стояла в дверях, опершись плечом о косяк. Солнце из окна падало на её рыжие волосы, и они горели, как живой огонь. Белый сарафан чуть сбился на одно плечо, открывая загорелую кожу с россыпью веснушек. Она смотрела прямо на него. Нет, не так. Она смотрела на него. В упор. Не отрываясь. И в этом взгляде не было ничего от той игривой деревенской девчонки, какой она казалась минуту назад. Взгляд был глубоким, изучающим, будто она видела не просто парня в очках, а что-то другое — скрытое, важное. Взгляд скользнул по его лицу, задержался на глазах, на белых волосах, на бледной коже. На губах Алисы мелькнула едва заметная улыбка — не насмешливая, а какая-то… знающая. Антон почувствовал, как краснеет. Он никогда не краснел — альбиносы вообще плохо краснеют, кожа у них слишком светлая, чтоб это было заметно. Но сейчас он чувствовал жар, разливающийся по щекам. Он отвернулся первым, сделал вид, что рассматривает иконы в углу. Но краем глаза видел, что Алиса всё ещё смотрит.       — Ладно, — вдруг сказала она, отлепляясь от косяка. — Вы располагайтесь, вещи разбирайте. Дед Назар скоро придёт, он вам всё расскажет — про распорядок, про кормёжку, про экскурсии. А я пойду, у меня там пироги в печи. Она развернулась и вышла, но в дверях обернулась. Всего на секунду. И снова поймала взгляд Антона.       — Кстати, — бросила она уже из сеней. — Вода в Катуни холодная, но привыкнуть можно. Я каждое утро купаюсь. Если кто хочет составить компанию — милости просим. И скрылась. В доме повисла тишина. Слышно было только, как за окном стрекочут кузнечики да где-то далеко мычит корова.       — Ну и дела, — протянул Рома, первым нарушив молчание. — Девка огонь. Прям настоящая русалка.       — Русалка? — фыркнула Катя, оживая. — Обычная деревенщина босиком. Наверное, коров доит и спит на сене.       — Кать, — мягко сказал Антон, подходя к ней. — Ну не будь ты так строга. Мы же сами выбрали это место. Помнишь? Интерпретация деревни староверов, отдых от цивилизации. Вот он, отдых.       — Я думала, это будет стилизация, а не реальная жопа мира! — Катя вскочила и заметалась по комнате. — Где зеркало? Тут даже зеркала нет! Как я краситься буду?       — А зачем тебе краситься? — искренне удивился Рома. — Тут звери одни. Катя запустила в него подушкой. Рома ловко уклонился, подушка попала в Полину, которая всё это время молча стояла у окна, прижимая к себе скрипку. Полина даже не вздрогнула. Она смотрела куда-то вдаль, туда, где за деревьями угадывалась река.       — Тут хорошо, — тихо сказала она. — Спокойно. Чисто.       — Чего? — Катя уставилась на неё как на сумасшедшую. — Ты серьёзно?       — Да. — Полина обернулась. — Воздух другой. И… тишина. Я никогда не слышала такой тишины. Она положила футляр на лавку, открыла его и осторожно достала скрипку. Провела смычком по струнам — раз, другой. Звук поплыл под потолком, чистый и печальный.       — Ой, только не начинай, — закатила глаза Катя. — Мы сюда отдыхать приехали, а не концерты слушать. Но Полина уже не слушала её. Она приложила скрипку к плечу и заиграла что-то тихое, тягучее, похожее на народную песню. Мелодия вплеталась в стрекот кузнечиков, в шум реки, в далёкое мычание коровы, и странным образом всё это сливалось в единую симфонию. Антон закрыл глаза. В голове проносились образы: горы, река, рыжие волосы на солнце, зелёные глаза, смотрящие на него в упор. И мелодия Полины — как раз под стать этому всему. Дверь скрипнула. Антон открыл глаза. На пороге стоял дед Назар. Он был точно таким, как на фотографии — бородатый, кряжистый, в холщовой рубахе и портах, с хитрыми, умными глазами. В руках он держал большую миску, от которой шёл пар и умопомрачительно пахло пирогами.       — Ну здравствуйте, гости дорогие, — прогудел он басом, перекрывая звуки скрипки. — С приездом! Полина остановилась, опуская смычок.       — Играй, играй, девонька, — кивнул ей дед. — Хорошо играешь. Душу трогает. А вы, — он обвёл взглядом остальных, — за стол садитесь. Пироги горячие, с рыбой, с капустой, с ягодами. Алиска напекла, старалась. Ешьте пока тёплые. Он поставил миску на стол и сел на лавку, кряхтя.       — Ну, рассказывайте, кто такие, откуда, зачем к нам в такую глушь занесло? Рома тут же оживился и начал рассказывать про выпускной, про последнее лето, про желание приключений. Катя сидела с каменным лицом и даже не смотрела на пироги. Антон слушал вполуха — краем уха, краем сознания. Его мысли всё время возвращались к Алисе. К её взгляду. К тому, как она смотрела на него.       — …а это Антон, — ткнул его в бок Рома. — Антоха, очнись. Дед спрашивает, чем занимаешься.       — А? — Антон вздрогнул. — Я? Архитектор. Ну, будущий. Рисую.       — Художник, значит, — дед Назар посмотрел на него внимательно, прищурившись. — Альбинос, стало быть. Редкие вы люди. На Алтае таких не встречал почти.       — Да, — коротко ответил Антон, чувствуя себя неуютно под этим взглядом.       — Ничего, — дед усмехнулся в бороду. — Тут все редкие. Алиска вон — рыжая, а у нас в роду рыжих отродясь не было. Пришлая она, из города, как и вы. Третий пятый живёт, а своя стала.       — Из города? — удивился Антон.       — Ага. — Дед взял пирог, откусил, зажмурился от удовольствия. — Из самого Новосиба. Приехала на экскурсию, да и осталась. Говорит, душа здесь, понимаешь. А мы и рады — помощница. Душа у неё и правда добрая. И работящая. За окном вдруг раздался визг. Пронзительный, женский. Все вздрогнули.       — Чего это? — Рома вскочил, хватаясь за карман, где лежала бабочка.       — Да не бойтесь, — отмахнулся дед. — Это Алиска с Каштаном играет. Он у нас старый пёс, любит её пугать. Подкрадётся и гавкнет. А она визжит, а потом смеётся. Полина, сидевшая до этого неподвижно, резко побелела.       — Собака? — переспросила она тихо. Антон похолодел. Он совсем забыл. В суматохе, в этой встрече, в этих взглядах — он забыл предупредить Полину. Не сказал про собак.       — Да, Каштан, — кивнул дед, не замечая перемены в лице девушки. — Ещё пара дворняг есть. Но они смирные, не тронут. Вы не бойтесь, они на цепи, когда гости.       — Собаки, — повторила Полина. Голос её стал металлическим. — Вы сказали, их не будет. Она повернулась и посмотрела на Антона. Этот взгляд был страшнее, чем всё, что он видел в жизни. В нём не было злости. В нём было что-то хуже — разочарование. И боль. Глубокая, старая боль.       — Полин, — начал Антон, вставая. — Мы хотели тебе сказать, но…       — Не надо, — оборвала она. — Всё ясно. Она взяла скрипку, аккуратно уложила в футляр и, не глядя больше ни на кого, вышла из дома. Дверь за ней закрылась тихо, но этот звук показался Антону громче грома.       — Чего это она? — удивился дед. — Собак, что ли, боится?       — Не любит, — мрачно ответил Рома. — Очень не любит. Мы думали, вы их попрячете.       — Так я и сказал пацанам, чтоб привязывали, — нахмурился дед. — Они на цепи. Не подойдут. Чего бояться-то?       — Не знаем, — честно сказал Антон. — Она не рассказывает. Он хотел броситься за Полиной, но не знал, что сказать. Она права — они обманули. И никакие оправдания это не исправят. За окном снова раздался визг, а следом — звонкий смех Алиски. И лай собаки — радостный, заливистый. Антон посмотрел в окно. Алиска бегала по поляне с большой лохматой собакой, пытаясь отнять у неё палку. Сарафан её развевался, рыжие волосы летели по ветру, и она смеялась так заразительно, что даже Катя на секунду отвлеклась от своего гнева. Алиска поймала палку, подбросила вверх, и пёс прыгнул за ней, смешно переворачиваясь в воздухе. И вдруг, как будто почувствовав взгляд, Алиса обернулась к дому и посмотрела прямо на окно, у которого стоял Антон. Она улыбнулась. Помахала рукой. И снова убежала с собакой. Антон смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и страшное одновременно. Что-то, чему не место в его жизни. Что-то, что могло всё разрушить. Когда стемнело, жители деревни собрали огромный костер. Антон таких костров никогда не видел. Высота метров четыре, не меньше — огромный шалаш из сухих брёвен, поставленных пирамидой. Когда его подожгли, пламя взметнулось вверх с таким гулом, что, казалось, сами горы отозвались эхом. Искры летели в чёрное небо, усеянное звёздами — здесь, вдали от городов, звёзд было непривычно много, они висели низко и казались почти рукой подать. Вокруг костра расставили длинные столы и лавки. Столы ломились от еды — такого изобилия Антон тоже не ожидал. Горячие пироги с разной начинкой, варёная картошка, посыпанная укропом, соленья в деревянных плошках, копчёная рыба, огромные куски мяса, запечённого на углях, мочёные яблоки, ягоды в туесках, мёд в сотах, парное молоко в глиняных крынках. Пахло всё это так, что у нормального человека слюни текли бы ручьём. Рома именно таким нормальным человеком и оказался. Он уплетал всё подряд с таким аппетитом, что местные бабы, проходя мимо, только ахали и подкладывали ему ещё.       — Ром, ты лопнешь, — без особой надежды предупредил Антон.       — Не лопну, — с набитым ртом ответил Рома. — Я спортсмен, мне калории нужны. Тем более, после такого дня… Он многозначительно посмотрел на Антона — оба вспомнили утреннюю историю с мужиком в туалете. Антон поёжился и решил пока об этом не думать. Катя сидела с видом оскорблённой королевы. Она ковыряла пирог вилкой с таким отвращением, будто это было не свежеиспечённое чудо, а отходы жизнедеятельности. Есть она отказывалась демонстративно, хотя Антон видел, как у неё самой текут слюнки. Гордость была сильнее голода.       — Это всё не гигиенично, — заявила она, когда местная девушка Дуняша предложила ей молока. — Из одной посуды? Ну уж нет. Дуняша обиженно поджала губы и отошла. Полина сидела тихо, почти неподвижно. Она взяла немного каши, маленький кусочек пирога и пила чай с мёдом — маленькими глотками, будто это было лекарство. Антон смотрел на неё и чувствовал, как вина разъедает его изнутри.       — Прости меня, Полин, — начал он тихо, чтобы никто вокруг не слышал. — Я… я очень хотел провести последнее лето вместе. По-другому никак. Я даже не знаю, как оправдаться. Он говорил и чувствовал, как слова выходят какими-то жалкими. Правда была в том, что он просто побоялся её расстроить, побоялся, что она откажется ехать, побоялся потерять это приключение. И выбрал обман. Полина молчала долго. Так долго, что Антон уже решил — всё, конец, дружбе конец. Она встанет и уйдёт, и правильно сделает. Но она не ушла. Она мелко глотнула чая с мёдом, поставила кружку на стол и повернулась к Антону. В свете костра её лицо казалось загадочным — тени прыгали, и невозможно было понять, что у неё в глазах.       — Хорошо, — сказала она просто. Антон замер.       — Что?       — Я говорю: хорошо. Простила.       — Но как? — он не верил своим ушам. — Я же тебя обманул. Мы все тебя обманули. Полина вздохнула, поправила чёрную прядь, упавшую на лицо.       — Просто… я… мне очень неприятны собаки. — Она поморщилась, будто от боли. — Но они ведь везде? От них не убежишь. Потерплю. Мы же друзья. Она помолчала, а потом вдруг ткнула его пальцем в бок — не больно, но ощутимо.       — Но с тебя виниловая пластинка.       — Что? — Антон даже рассмеялся от неожиданности.       — Пластинка, говорю. Виниловая. Я знаю, у твоего отца коллекция. Я хочу какую-нибудь классику. Чайковского, например. Или Вивальди. Ты выберешь. Антон смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Она простила. Она просто взяла и простила, потому что они друзья. Потому что для неё это важнее, чем её страх, её боль, её ненависть к собакам.       — Договорились, — улыбнулся он. — Две пластинки. Три. Любые.       — Одна, — строго сказала Полина. — Не наглей. Они рассмеялись. И в этом смехе было что-то освобождающее — будто тяжёлый камень с души свалился. Катя покосилась на них с подозрением, но ничего не сказала — она была слишком занята тем, что делала вид, будто её тошнит от деревенской еды. Костер разгорался всё ярче. Люди вокруг пели — сначала тихо, потом громче. Кто-то достал гармонь, и полилась мелодия — раздольная, русская, с переливами. Антон даже не знал такой, но ноги сами начали отбивать такт. И тут к костру вышла Алиса. Она была в том же белом сарафане, но волосы распустила — огненная грива падала на плечи, до пояса, и в свете костра казалась настоящим пламенем. Босая, она подошла к самому огню, встала так близко, что, казалось, сейчас загорится, и начала хлопать в такт музыке. Хлоп-хлоп. Хлоп-хлоп-хлоп. Ритм был простой, но завораживающий. К ней подключились другие — сначала дети, потом взрослые. Хлопки слились в единый пульс, от которого, казалось, сама земля вибрировала. Алиса хлопала и смотрела прямо на Антона. Она не отводила взгляда. Зелёные глаза горели ярче костра, в них плясали отблески пламени, и в этом взгляде было что-то древнее, зовущее. Антон замер, не в силах пошевелиться. И она запела. Голос у неё оказался неожиданно сильным — не тоненький девичий, а глубокий, грудной, с хрипотцой. Она пела без слов — просто тянула звук, то поднимая его высоко, то опуская до шёпота. Это было похоже на заклинание, на древний ритуал, на зов предков. Алиса побежала вокруг костра. Она хватала всех за руки, утягивая с собой, и люди вставали, бросали еду, присоединялись к ней. Хоровод рос, закручивался вокруг огня, как живая спираль. Мелькали сарафаны, рубахи, лица — весёлые, раскрасневшиеся, счастливые.       — Пошли! — крикнул Рома, вскакивая и хватая за руку какую-то местную девушку, которая покраснела до корней волос.       — Я не умею, — пискнула Катя, но Рома уже дёрнул и её, заставляя встать. Антон тоже поднялся, сам не заметив как. Ноги сами понесли его к хороводу. Кто-то схватил его за руку — он обернулся и увидел улыбающуюся Дуняшу, которая тут же смутилась и отвела глаза. Хоровод кружился всё быстрее. Огонь ревел, искры улетали в небо, звёзды кружились вместе с людьми. Антон чувствовал, как земля уходит из-под ног, как время исчезает, как он растворяется в этом древнем танце. И вдруг он увидел их. Катя и Алиса оказались рядом в хороводе. Рука об руку, они бежали по кругу, но Катя не смотрела на огонь, не пела, не смеялась. Она смотрела на Алису. И взгляд её был острым, как нож. Антон увидел, как Катя склонилась к самому уху рыжей девушки. Губы её зашевелились — слов, конечно, не было слышно из-за музыки и гула костра. Но Антон прочёл их по губам.       — Я всё вижу. Как ты смотришь на него. Даже не мечтай. Такой деревенщине, как ты, он никогда не достанется. Алиса даже не перестала петь. Она только скосила глаза на Катю — мельком, будто на назойливую муху. Но в этом взгляде мелькнуло что-то такое, от чего у Антона мороз пошёл по коже. Вызов. И злорадство. Чистое, не прикрытое ничем злорадство. Алиса вдруг отпустила руки соседей, вынырнула из хоровода и подбежала к Антону. Схватила его за руку — горячей, сильной ладонью — и потащила за собой.       — Пошли! — крикнула она прямо в ухо, перекрывая музыку. — Со мной! И они побежали. Вдвоём, прочь от костра, прочь от хоровода, прочь от всех. Ноги несли их по траве, мимо домов, к реке. Антон не понимал, зачем бежит, но остановиться не мог — её рука держала крепко, и в этом было что-то первобытное, непреодолимое. Они добежали до самого берега. Катунь шумела, перекатывая камни, вода искрилась в лунном свете. Алиса остановилась, тяжело дыша, и обернулась к нему. Грудь её вздымалась под сарафаном, волосы растрепались окончательно, в глазах горели бесенята.       —Нравится? — спросила она, кивая на реку.       — Что? — не понял Антон.       — Всё. Костер. Песни. Наша деревня. Нравится?       — Да, — выдохнул он честно. — Очень. Алиса улыбнулась — широко, открыто, по-детски.       — А я смотрю на тебя и думаю: не зря ты приехал. Не зря.       — Почему? — голос Антона дрогнул. Она не ответила. Просто смотрела на него в упор, и в этом взгляде было всё — и тайна, и обещание, и опасность. А где-то там, у костра, Катя стояла, вцепившись в чью-то руку, и смотрела им вслед. Лицо её в свете огня казалось перекошенным от злости.       — Сука, — прошептала она одними губами. — Деревенская сука. И пошла искать Рому. Потому что одной оставаться в этом проклятом месте было страшно.       — Мне надо вернуться, — тихо сказал Антон, глядя в сторону костра, где в свете пламени маячила фигура Кати. — Там моя девушка. Слова вырвались сами, будто защитная реакция организма. Он сказал это и сразу почувствовал себя предателем — хотя кого он предавал? Катю? Или ту странную, дикую магию, которая возникла между ним и Алисой на берегу? Алиса не изменилась в лице. Она всё так же стояла босиком на холодных камнях, лунный свет серебрил её рыжие волосы, превращая их в расплавленное золото. Только в глазах мелькнуло что-то быстрое — понимание? Разочарование? Или насмешка?       — Знаю, — просто сказала она. — Я видела.       — Что видела?       — Как вы держались за руки. Как она на тебя смотрит. Как ты на неё… не смотришь. Антон хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Часть правды. Он не смотрел на Катю так, как смотрел на Алису всего несколько минут назад. Не смотрел уже давно.       — Это сложно, — наконец выдавил он.       — Жизнь вообще сложная штука, — философски заметила Алиса и вдруг улыбнулась — легко, без обид. — Иди. Не дело это — девушку одну бросать, когда вокруг столько соблазнов. Она подмигнула — озорно, дерзко, и в этом подмигивании не было ни капли флирта, одна только дружеская насмешка.       — А ты? — спросил Антон, чувствуя, что уходить не хочется.       — А я ещё постою. Послушаю реку. Она у меня мысли приводит в порядок. — Алиса повернулась к Катуни спиной и легонько подтолкнула Антона в грудь. — Иди давай. А то простудишься тут с непривычки. Антон пошёл обратно. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто налились свинцом. Он обернулся на полпути: Алиса стояла всё там же, на берегу, белое пятно сарафана на фоне чёрной воды, и смотрела на звёзды. Или на него? В темноте было не разобрать. К костру он вернулся, когда хоровод уже распался. Люди расселись за столами, кто-то продолжал негромко петь под гармонь, кто-то просто разговаривал, смеялся. Дед Назар разливал по кружкам какой-то травяной взвар, от которого пахло мятой и ещё чем-то пряным. Катя сидела на лавке одна. Рядом с ней крутился какой-то местный парень — кажется, тот самый Вова, черноволосый и щетинистый, — пытался с ней заговорить, но Катя даже не смотрела в его сторону. Она сверлила взглядом темноту, туда, где скрылись Антон с Алисой.       — Кать, — позвал Антон, подходя. Она повернулась резко, будто только и ждала этого момента.       — Явился, — процедила она сквозь зубы. Голос её был тихим, но в этом шепоте чувствовалась такая ярость, что Антон невольно отступил на шаг. — Долго вы там любезничали?       — Мы просто разговаривали, — Антон сел рядом, попытался взять её за руку. Катя отдёрнула ладонь, будто обожглась.       — Просто разговаривали? — хмыкнула она. — А она на тебя смотрела так, будто съесть хочет. И ты на неё так же смотрел. Я всё видела, Антон. Я не дура.       — Кать, правда, ничего не было. Она просто показывала мне реку.       — Ах, реку! — Катя всплеснула руками, привлекая внимание сидящих рядом. — Конечно, реку! А то я не знаю, как показывают реку деревенские шлюхи.       — Катя! — Антон повысил голос, чего с ним почти никогда не случалось. — Прекрати.       — Что прекрати? Правду говорить? — Катя вскочила, глаза её сверкали в свете костра. — Ты мой парень! Мы вместе год! А она появилась на пять минут и уже уводит тебя в темноту! И ты идёшь! Как пёс на поводке!       — Я не…       — Молчи! — перебила Катя. — Знаешь что? Делай что хочешь. Мне всё равно. Она развернулась и быстро пошла прочь от костра, к их домику. Антон смотрел ей вслед и чувствовал себя последним идиотом. Вокруг люди оборачивались, кто-то шептался, кто-то отводил глаза. Рома, который всё это время сидел за столом и дожёвывал очередной пирог, подошёл к Антону и хлопнул его по плечу.       — Тяжелый случай, — констатировал он философски. — Бабы — они такие. Чуть что не так, сразу скандал.       — Я ничего не делал, — глухо сказал Антон.       — А это и не важно, — Рома ухмыльнулся. — Для баб важно не то, что ты делаешь, а что они думают, что ты делаешь. А думают они всегда хуже, чем есть на самом деле. Так что готовься, завтра будет весело.       — Спасибо, утешил.       — Обращайся. — Рома снова хлопнул его по плечу и вернулся к пирогам.       Полина, сидевшая всё это время в тени, молча встала и подошла к Антону.       — Пойдём, — тихо сказала она. — Провожу тебя до дома. А то заблудишься в темноте.       — Я не…       — Пойдём, — повторила она, и в голосе её было что-то, чему невозможно было перечить. Они пошли по тропинке вдоль реки. В темноте светились окна домиков, пахло дымом и травами. Где-то залаяла собака — Полина вздрогнула, но промолчала.       — Ты её любишь? — вдруг спросила она. Антон споткнулся о корень.       — Кого?       — Катю. Любишь? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Антон молчал долго. Так долго, что Полина уже не ждала ответа.       — Не знаю, — наконец сказал он. — Раньше думал, что да. А теперь… теперь не знаю.       — А её? — Полина кивнула куда-то назад, где осталась Алиса на берегу.       — Я её вообще не знаю.       — Это не ответ.       — Другого нет. Полина вздохнула. Они дошли до домика, остановились у крыльца. Внутри горел свет — Катя явно не спала, ходила по комнате, тени метались за занавесками.       — Тош, — Полина положила руку ему на плечо. — Будь осторожен. Здесь странное место. Я чувствую.       — Что ты чувствуешь?       — Не знаю. Что-то… древнее. И опасное. И эта девушка… Алиса. Она не простая.       — Ты про то, что она из города?       — Нет. — Полина покачала головой. — Я про другое. Она смотрит так, будто знает то, чего не знаем мы. Будто ждала нас. Будто ждала тебя. Мурашки побежали по спине Антона.       — Ты преувеличиваешь.       — Может быть. — Полина убрала руку. — Но ты будь осторожен. И с Катей помирись. Не надо ссор в первую же ночь. Она развернулась и ушла в темноту, к домику, где они разместились с Ромой. Антон смотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на окна, за которыми металась тень Кати. Потом обернулся туда, где в темноте шумела Катунь. Три огня. Три пути. И только одна неделя, чтобы выбрать. Он толкнул дверь и вошёл в дом. Катя сидела на кровати с лицом озлобленной змеи, в логово которой забрёл наивный заяц. Телефон в её руках светился тусклым экраном — здесь даже зарядка была на вес золота, и Катя экономила драгоценные проценты, но делала вид, что поглощена чем-то важным в сети, которой не было. Антон медленно подошёл к ней и сел на край кровати. Перина мягко прогнулась под ним, пахло сушёными травами и деревом. Он долго молчал, подбирая слова, чувствуя, как Катя прожигает его взглядом.       — Кать… я… Прости, — выдавил он наконец. Голос звучал глухо, виновато. — Мне стоило вырваться и не бежать с ней. И вообще эта Алиса какая-то странная. Он говорил то, что Катя хотела услышать. Каждое слово было правильным, выверенным, нужным. Он знал её — она ждала именно этого. Признания её правоты, её исключительности, её власти над ним.       — Не красивая, — добавил он для верности. — Ты у меня самая лучшая. Антон осторожно лёг, опустив голову ей на живот. Тёплая ткань платья, мягкое тело под ней — привычное, уютное, своё. Он закрыл глаза на секунду, прогоняя образ рыжих волос в свете костра. Катя убрала телефон и посмотрела на него сверху вниз. Рука её легла ему на голову, пальцы запутались в белых, почти прозрачных волосах.              — Ты правда так думаешь? — спросила она. Голос всё ещё холодный, но уже с намёком на оттепель.       — Правда, — Антон повернул голову и поцеловал её руку. — Ты же знаешь. Я дурак иногда. Но ты у меня одна.       — Одна, — эхом повторила Катя. — А эта рыжая…       — Забудь про неё, — перебил Антон. — Какая-то дикарка. Что она вообще понимает?       — Вот и я о том же, — Катя удовлетворённо хмыкнула. Пальцы её продолжали гладить его волосы, спускаясь ниже, к шее, к плечам. — Знаешь, Тош, я сегодня так разозлилась. Думала, всё. Конец.       — Не конец, — Антон приподнялся на локтях и заглянул ей в глаза. В полумраке комнаты, освещённой только свечой на столе, Катя казалась красивой. Привычно красивой. Своей.       — Докажи, — вдруг сказала она, и в голосе её зазвучали знакомые нотки — те самые, от которых у Антона всегда ёкало сердце. — Докажи, что я одна. Она потянулась к нему, и он ответил на поцелуй. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Руки её уже не гладили волосы — они расстёгивали пуговицы на его рубашке, торопливо, жадно, будто подтверждая свои права на эту бледную кожу, на это тело, на эту душу.       — Кать… — выдохнул Антон куда-то в её шею.       — Тсс, — она прижала палец к его губам. — Ни слова больше. Просто будь со мной. Свеча догорала, тени на стенах плясали бешеный танец. Где-то далеко, за стенами дома, шумела Катунь, и ветер шелестел листвой. А здесь, в маленькой комнате, двое пытались забыть о том, что произошло у костра, зарыться друг в друга, спрятаться от правды, которая уже стояла на пороге. За окном, на самом краю света, куда падал тусклый свет из окна, стояла Алиса. Она стояла далеко, но так, чтобы видеть. Чтобы видеть всё. Ветви старой берёзы скрывали её фигуру, но сквозь листву был виден край белого сарафана и рыжее пятно волос. Она не двигалась. Совсем. Стояла, как изваяние, как лесная русалка, вышедшая из воды посмотреть на людей. Алиса не моргала. Глаза её, зелёные, почти светящиеся в темноте, были прикованы к окну. Сквозь занавески она видела тени — две тени, слившиеся в одну. Видела, как они двигались, как таяла свеча, как таяло время. Улыбка не сходила с её лица ни на секунду. Наоборот, она становилась шире. И в этой улыбке не было ни злости, ни ревности, ни обиды. В ней было что-то другое. Древнее. Терпеливое. То, что умеет ждать. То, что знает: всему своё время. Ветра не было, но ветви берёзы вдруг качнулись, будто кто-то невидимый прошёл сквозь них. Алиса исчезла так же бесшумно, как появилась. Только трава чуть примялась там, где она стояла. А в доме Антон на мгновение открыл глаза и посмотрел в окно. Ему показалось, что там кто-то есть. Мелькнуло что-то белое, знакомое.       — Тош? — голос Кати выдернул его обратно. — Ты чего?       — Ничего, — ответил он, отворачиваясь от окна. — Показалось. Он закрыл глаза и постарался забыть. Но забыть не получалось. Рыжие волосы в свете костра, зелёные глаза, голос, поющий без слов, и эта улыбка — всё это въелось под кожу, как заноза, которую не вытащить. Катя прижималась к нему, горячая, живая, настоящая. А он думал о той, другой. О той, что стояла за окном. Или не стояла? Утром он решит, что ему приснилось. Но след от улыбки останется. Навсегда.