Староверы

Антон медленно открыл глаза. Мир плыл. Предметы расплывались, теряли очертания, дрожали в мутной дымке. Потолок над головой казался то близким, то бесконечно далёким, и это ощущение дезориентации было настолько сильным, что его замутило. Перед ним нависла фигура — рыжая, расплывчатая, с ореолом вокруг головы. Сердце на мгновение замерло, пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. Алиса? Она здесь? Но когда зрение сфокусировалось, он увидел Катю. Она сидела на краю кровати и нежно гладила его по голове — осторожно, будто боялась разбудить или сделать больно. Светлая коса свешивалась на плечо, глаза были красными — то ли от недосыпа, то ли от слёз.       — Где я? Что случилось? — спросил Антон хрипло, сухо. Горло саднило, будто он напился песка. Катя открыла рот, чтобы ответить, но не успела издать ни звука — в комнату ворвался Рома. Он был взлохмачен, на скуле красовался свежий синяк, а левый глаз начал заплывать. Но вид при этом имел победный — так выглядит боксёр, который только что выиграл бой, пусть и с потерями.       — Это чай их, — выпалил он с порога, тыча пальцем куда-то в сторону окна. — Я почти уверен. Тот взвар, что они дают — он явно не из ромашки варится. Ты его вчера почти литр выпил, пока мы там сидели. И не ты один — вон, мужик из соседнего домика тоже с копыт долой, еле до постели дополз. Рома подошёл ближе и картинно начал боксировать с воздухом — джеб, кросс, апперкот.       — А я, между прочим, с этим Вовкой подрался! — похвастался он. — Так ему джеб смачный в челюсть прописал, как врач таблетки! Он к Катьке приставал, пока тебя в отключке носили. Катя возмущённо дёрнула плечом.       — Нет, не приставал в таком смысле! — поправила она. — Он… он говорил что-то о нужде и необходимости. Что я должна пойти с ним, что так надо, что Алиса велела… Какой-то бред. Деревенский дурак, прости Господи.       — Алиса велела? — Антон попытался сесть, и комната тут же поплыла перед глазами. Он зажмурился, переждал волну тошноты и открыл глаза снова. — Что значит — Алиса велела?       — Понятия не имею, — фыркнула Катя. — Но этот Вовка твердил как заведённый: «Алиска сказала, ты нужна, пойдём». Хорошо, Рома рядом оказался.       — Ну я ему и врезал, — довольно повторил Рома, плюхаясь на лавку и морщась от боли в ушибленных костяшках. — Он, конечно, здоровый как бык, но я быстрее. И злее. Катя наклонилась к Антону и поцеловала его в лоб — нежно, заботливо, по-хозяйски.       — Уроды, — резюмировала она. — Больше не пойдём на этот костёр. Ни ногой. Будем сидеть в доме и никуда не высовываться. Плевать, что они подумают. Антон поморщился — голова раскалывалась, во рту был привкус горечи, а тело казалось чужим и непослушным. Он всё-таки сел, свесив ноги с кровати, и уставился в пол, пытаясь собрать мысли в кучу.       — Ты как себя чувствуешь? — спросила Катя, поглаживая его по спине.       — Словно на карусели кружился минут десять, а потом меня с неё скинули, — честно ответил Антон. — И добавили сверху. Он поднял голову и обвёл взглядом комнату. Всё было на своих местах — деревянные стены, икона в углу, стол с остатками вчерашней еды. Но ощущение было такое, будто он вернулся из долгого путешествия.       — А Полина где? — вдруг спохватился он. Рома и Катя переглянулись.       — Спит ещё, — ответил Рома. — Она поздно легла. После того, как ты вырубился, она играла на скрипке почти до утра. Говорила, что не может уснуть, что воздух какой-то тяжёлый.       — Воздух тяжёлый, — эхом повторил Антон. Он вспомнил. Вспомнил хоровод, мелькающие лица девушек, песню на незнакомом языке. И глаза Алисы — зелёные, горящие, полные удовлетворения.       — Ром, — медленно спросил он. — Ты видел, как я упал?       — А то! — Рома оживился. — Ты как подкошенный рухнул. Хорошо, девки эти хороводные не дали тебе головой об землю приложиться — подхватили на руки. А потом эта, Алиска, подбежала и велела нести тебя в дом. Сама командовала.       — Командовала? — переспросил Антон.       — Ага. Такая вся деловая. «Осторожно», «голову придержите», «в дом его, быстро». — Рома скопировал Алисин голос с удивительной точностью. — Мы с Вовкой тебя и притащили. Ну, после того как я ему врезал. Он, кстати, потом как ни в чём не бывало помогал. Странный. Катя фыркнула.       — Странные они все тут. И деревня эта странная, и обычаи, и люди. Я уже жалею, что мы сюда поехали.       — Но ведь красиво, — слабо возразил Антон.       — Красиво, — согласилась Катя. — Но страшно. Ты заметил, что тут все как будто… не настоящие? Как будто играют роли? И эта Алиса… Она замолчала, подбирая слова.       — Что Алиса? — напрягся Антон.       — Она на тебя смотрела, когда тебя несли, — тихо сказала Катя. — Смотрела так… будто ты её собственность. Будто она тебя поймала. Мне это очень не понравилось. Антон вспомнил последнее, что видел перед темнотой — улыбку Алисы и её слова: «Не бойся. Я поймаю». По спине пробежал холодок.       — Бред, — сказал он вслух. — Переутомление, жара, этот чай… Нам просто надо отдохнуть. Сегодня никуда не пойдём. Посидим тут.       — Вот именно, — Катя удовлетворённо кивнула. — Я уже попросила, чтобы нам еду сюда приносили. Не хотим мы больше с ними якшаться.       — А они согласились? — удивился Рома.       — Дуняша обещала. Она вроде нормальная, не чокнутая. Сказала, что принесёт обед и ужин. В дверь постучали — тихо, робко. Все напряглись.       — Кто там? — громко спросил Рома, вставая и машинально опуская руку в карман, где лежала бабочка.       — Это я, Дуняша, — послышался тонкий голосок. — Я завтрак принесла. Можно? Рома открыл дверь. На пороге стояла миниатюрная девушка с каштановыми волосами, с огромным подносом в руках. На подносе дымились миски с кашей, стояла крынка с молоком, свежий хлеб, мёд в плошке и ягоды.       — Ой, спасибо, — Катя вскочила, принимая поднос. — Дуняш, ты чудо.       — А чего сразу чудо-то? — смутилась Дуняша. — Я ж просто… работа у меня такая. Гостей кормить. Она переступила с ноги на ногу и вдруг, понизив голос, быстро заговорила:       — Вы это… будьте осторожны сегодня. Вечером опять костёр будет, но вы не ходите. Скажитесь больными. И воду пейте только кипячёную, из самовара. А из реки — ни-ни. И если Алиска позовёт куда — не ходите. Ни за что. Катя замерла с подносом в руках.       — Почему? Дуняша оглянулась — не видит ли кто — и прошептала ещё тише:       — Она не такая, как мы. Она… другая. Я не знаю, как объяснить. Но вы берегитесь. Особенно ты, — она посмотрела прямо на Антона. — Ты ей зачем-то нужен. Я не знаю зачем, но нужен. Она с самого вашего приезда сама не своя.       — Дуняша! — раздался с улицы голос Кузьмы. — Ты где там?       — Иду! — крикнула Дуняша и, бросив на прощание тревожный взгляд, выскользнула за дверь. В комнате повисла тишина. Рома первым нарушил молчание:       — Ну, братцы, похоже, мы вляпались в какую-то херню. Катя поставила поднос на стол и села, обхватив голову руками.       — Я хочу домой, — глухо сказала она. — Прямо сейчас.       — Билеты только через пять дней, — напомнил Рома. — И лошади только раз в три дня ходят. Сегодня не уедем.       — Значит, пять дней сидеть здесь и бояться? — Катя подняла глаза, полные слёз. — Я не хочу. Антон смотрел в окно. Там, за деревьями, виднелась река, а за ней — горы. Красиво. Сказочно. Опасно.       — Может, всё не так страшно? — предположил он без особой уверенности. — Может, Дуняша просто накручивает?       — А волос в каше? — тихо спросил Рома. — А твоё отключение? А этот Вовка, который Катьку утащить пытался? Антон замолчал. Где-то за окном запела птица. Красиво, заливисто. И в этой красоте чудилась угроза.       — Ладно, — сказал он наконец. — Будем осторожны. Никуда поодиночке не ходим. Еду проверяем. Воду кипятим. И держимся вместе. Катя кивнула, вытирая слёзы. Рома согласно хмыкнул. А за окном, на самом краю видимости, мелькнуло что-то белое и рыжее и тут же исчезло за стволами сосен. Антон не видел. А может, и не хотел видеть. День они провели в избе. Это было странное, тягучее время — словно само застыло в ожидании чего-то. За окнами светило солнце, пели птицы, где-то смеялись люди, но в доме висела напряжённая тишина, которую они пытались разогнать как могли. Играли в карты. Рома жульничал, Катя злилась, Антон проигрывал, потому что мысли были далеко. Играли в города — Москва, Париж, Лондон, а потом Рома ляпнул «Гадюкино», и Катя долго не могла успокоиться, доказывая, что это не город. Играли в настолки, которые нашли в общем доме — какие-то древние, самодельные, с фишками из глины и картой, нарисованной от руки. Антон то и дело краем глаза замечал за окном рыжее пятно. Оно мелькало между стволами сосен, пряталось за углами сараев, исчезало и появлялось снова. Иногда ему казалось, что это просто игра света — солнце на осенних листьях, хотя осенью тут и не пахло. Иногда — что это лисица пробежала. Но лисицы не носят белые сарафаны. Он никому не говорил. Катя и так на взводе. Полина сидела в своей маленькой комнатке — той, что была смежной с большой горницей. Она устроилась на кровати, поджав ноги, и читала книгу, которую ей дала Алиса. Книга была старая, в потёртом кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами и странными рисунками на полях.       — Полин, — Антон заглянул к ней, — у тебя сухарики есть? Катя просила, у неё разыгрался аппетит, а мне лень на кухню идти.       — На столе, в мешочке, — рассеянно ответила Полина, не отрываясь от книги. — Возьми сколько надо. Антон прошёл к столу, взял горсть сухарей, но задержался, глядя на подругу. Она была увлечена чтением так, как умела только она — полностью, без остатка, словно вокруг неё не существовало ничего.       — Что читаешь? — спросил он, чтобы хоть как-то отвлечься от мелькающего за окном пятна. Полина подняла глаза, и в них горел тот огонёк, который появлялся у неё только когда речь заходила о чём-то по-настоящему интересном.       — Книга Алисы. Такая интересная! — выдохнула она. — Тут столько необычного! Ритуалы, обряды, поверья… Я и не знала, что у нас такая богатая культура. Антон улыбнулся, хотя улыбка вышла натянутой.       — Тебе же тут не нравится в целом, — заметил он. Полина посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом.       — Не нравится, — согласилась она. — А книга и Алиса нравятся.       — Алиса?       — Да. Она… другая. Не такая, как все здесь. В ней есть глубина. И она столько знает! Мы вчера до полуночи проговорили. Она мне про местные легенды рассказывала, про шаманов, про духов. — Полина мечтательно закатила глаза. — И книгу дала. Сказала, что это её бабушкино наследство, что там настоящие знания, не для чужих.       — А тебе, значит, можно? — в голосе Антона прозвучала ревность, которой он сам не заметил. Полина, кажется, тоже не заметила.       — Сказала, что почувствовала во мне родственную душу. — Полина пожала плечами. — Странно, да? Обычно я с людьми сложно схожусь, а с ней… легко. Она снова уткнулась в книгу, перелистнула несколько страниц и вдруг оживилась:       — О! Вот слушай! — Она поднесла книгу ближе к свече и начала читать вслух, водя пальцем по строкам: — «В древности женщины, чтобы околдовать мужчину, подливали свою девственную кровь им в напитки — в доказательство их невинности и чистоты. А в еду подмешивали пару лобковых волос, чтобы их избранник отравился их сущностью, пропитался ею и не мог думать ни о ком другом». Полина оторвалась от книги и посмотрела на Антона с горящими глазами.       — Просто представь! Они использовали свои лобковые волосы как наркотик! Как афродизиак! Верили, что через них передаётся часть души, что мужчина, съевший такой волос, навеки привяжется к женщине. Сумасшедшие люди, правда? Мир Антона резко пошатнулся. Он слышал слова Полины, но они доходили до него как сквозь вату, медленно, тяжело, каждый звук отдавался в висках пульсирующей болью. Розовое молоко. Рыжий волос в каше. Его передёрнуло. Он вспомнил тот момент — как жёсткий рыжий волос коснулся языка, как он выплюнул его, как отбросил в траву. И молоко. Чуть розоватое, будто туда капнули… Он не дослушал. Развернулся и выбежал из комнаты, натыкаясь на косяки, не слыша окриков Кати и Ромы. На улице, у крыльца, его вырвало. Он стоял на коленях в траве, сотрясаясь в спазмах, и его рвало тем немногим, что было в желудке — завтраком, чаем, самим собой. Вкус горечи смешивался с ужасом, который леденил изнутри.       — Антон! — Катя выбежала следом, присела рядом, положила руку на спину. — Тош! Что с тобой? Тебе плохо? Он не мог ответить. Только мотал головой, упираясь ладонями в землю. Рома вышел на крыльцо, закурил, глядя на них сверху.       — Перепил вчерашнего чая, — констатировал он философски. — Организм очищается.       — Заткнись, Рома! — огрызнулась Катя. — Не видишь, человеку плохо? Антон наконец отдышался, вытер рот тыльной стороной ладони и поднял на Катю глаза — бледно-голубые, почти прозрачные, полные такого ужаса, что она отшатнулась.       — Кать, — прохрипел он. — То молоко… розовое…       — Что?       — И волос… рыжий… в каше… Катя смотрела на него непонимающе. А потом до неё дошло. Лицо её медленно вытянулось, побелело, глаза расширились.       — Ты думаешь… — начала она и не смогла закончить.       — Полина прочитала в книге, — Антон говорил отрывисто, задыхаясь. — Женщины… чтобы приворожить… подливали кровь… и волосы… свои… туда… Катя зажала рот рукой. Её тоже чуть не вырвало.       — Сука, — выдохнула она. — Сука рыжая! Рома спрыгнул с крыльца, подошёл ближе.       — Вы чего? — спросил он, переводя взгляд с одного на другую. — Чего случилось-то? Антон поднялся на ноги, пошатываясь. Катя поддержала его под локоть.       — Ром, — сказал он тихо. — Та девушка. Алиса. Она… она что-то подсыпала мне. В еду. В молоко. В кашу. Рома присвистнул.       — Охренеть. Зачем?       — Чтобы приворожить, — выплюнула Катя. — Чтобы он на неё смотрел. Чтобы думал о ней. Чтоб её захотел. Она вдруг замерла, посмотрела на Антона в упор.       — Ты хотел? — спросила она тихо, но в этом шепоте звенела сталь. — Ты её хотел?       — Кать! — воскликнул Антон. — Какая разница? Меня опоили чем-то! Это как наркотик!       — Но ты её хотел! — Глаза Кати налились слезами. — Я видела, как ты на неё смотрел! Как дурак! Как пёс на сучку!       — Прекрати! — рявкнул Рома, впервые за весь разговор. — Не время сейчас собачиться. Надо решать, что делать. Но Катя уже сорвалась. Она вырвалась вперёд и побежала к дому, где жили местные — к центральной избе, где обычно сидел дед Назар.       — Катя, стой! — крикнул Антон, бросаясь за ней. Рома побежал следом. Катя влетела в избу без стука. Внутри сидели дед Назар, Кузьма, Дуняша и… Алиса. Она сидела за столом, пила чай, и когда Катя ворвалась, подняла на неё спокойные зелёные глаза. Ни удивления, ни страха. Только лёгкое любопытство.       — Ты! — заорала Катя, тыча пальцем. — Ты что ему подсыпала?! Ты, тварь рыжая! Алиса поставила кружку на стол и поднялась. Медленно, плавно, как кошка.       — Я не понимаю, о чём ты, — сказала она ровно. — Что случилось?       — Антона вырвало! Потому что ты ему в еду… — Катя запнулась, не в силах произнести это вслух. — Ты знаешь что! Дед Назар нахмурился.       — Алиска? — голос его стал строгим. — Это правда? Алиса перевела взгляд на него. Потом снова на Катю. И вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Антона внутри всё холодело.       — Понятия не имею, о чём она, — сказала она мягко. — Я никому ничего не подсыпала. Может, у вашего друга несварение? Или чай вчерашний был крепковат? Сами знаете, травы у нас… разные бывают. Она говорила спокойно, уверенно, и в голосе её не было ни капли вины. Катя стояла, тяжело дыша, и понимала — доказательств нет. Ничего нет. Только слова Полины из книги. Только подозрения. Алиса подошла к Антону — тот как раз вошёл в избу, бледный, с трясущимися руками. Остановилась в шаге от него, заглянула в глаза.       — Тебе плохо, Антон? — спросила она тихо, и в голосе её звучала такая неподдельная забота, что он на мгновение усомнился — а было ли что-то? — Может, полежать тебе? Я могу отвар принести, мятный. Легче станет. Она протянула руку, чтобы коснуться его плеча, но Антон отшатнулся, будто от змеи.       — Не трогай меня, — выдохнул он.       Алиса замерла. Рука её повисла в воздухе, потом медленно опустилась. В глазах мелькнуло что-то — обида? злость? Или опять то самое удовлетворение, как вчера у костра?       — Как хочешь, — сказала она ровно. — Я просто хотела помочь. Она развернулась и вышла из избы. Белый сарафан мелькнул в дверях и исчез. Дед Назар тяжело вздохнул.       — Вы уж простите её, — сказал он примирительно. — Девка она дикая, городская, но не злая. Может, и правда, обозналось что. А вы идите, отдыхайте. Завтра, если хотите, могу лошадей снарядить — в другое место съездите, подальше. Там красиво, никто не достанет. Катя молча развернулась и вышла. Антон и Рома за ней. Вернувшись в свой дом, они застали Полину всё там же — с книгой. Она подняла голову и удивлённо посмотрела на входящих.       — Что случилось? — спросила она. — Почему вы такие? Катя подошла к ней, выхватила книгу из рук и швырнула в угол.       — Ты и твоя книга! — закричала она. — Из-за тебя!       — Катя! — Антон попытался её остановить.       — Нет! — Катя повернулась к нему. — Ты понимаешь, что это значит? Ты теперь с ней связан? Этими… волосами, кровью? Это же не просто так! Это работает!       — Это средневековые предрассудки! — возразил Антон, но голос его дрожал.       — А вчерашнее? Почему ты упал? Почему тебя вырвало сегодня? — Катя схватилась за голову. — Я боюсь, Тош. Я очень боюсь. Полина сидела белая как мел. Она переводила взгляд с одного на другого и не понимала.       — Я что-то не то сказала? — прошептала она. — Я не знала… Я просто читала… Рома подошёл, поднял книгу, пролистал.       — Надо её сжечь, — сказал он мрачно. — Всё это сжечь. И валить отсюда.       — Не неси бред, это же просто книга. Да и валить не на чем, — напомнил Антон. — Только через три дня. Три дня. Три долгих дня в этом месте, где за каждым окном может прятаться рыжее пятно, а в каждой тарелке — приворотное зелье. Катя села на лавку и заплакала. Полина подошла к ней, обняла за плечи.       — Прости, Кать, — прошептала она. — Я не знала. Антон смотрел в окно. Там, на краю леса, снова мелькнуло что-то белое. И пропало. Он задернул занавеску.       — Давайте просто переждём, — сказал он устало. — Никуда не ходить. Есть только то, что сами приготовим. И не открывать никому. Рома кивнул. Полина кивнула. Катя всё ещё плакала. А за окном сгущались сумерки. Вечер опустился на деревню тихо и незаметно, как вода в Катуни поднимается во время дождя — медленно, но неумолимо. Солнце ушло за горы, оставив после себя багровый закат, который постепенно сливался с чернотой ночи. Звёзды зажигались одна за другой, и скоро небо превратилось в бесконечное полотно, усыпанное алмазной крошкой. В доме было тихо. Катя свернулась калачиком на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Её плечи всё ещё вздрагивали во сне — остатки дневной истерики, усталость, страх. Рома развалился на своей раскладушке, раскинув руки и ноги, и храпел так, что, казалось, стены дрожали. Антон лежал рядом с Катей, но не спал — просто лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и пытаясь не думать о рыжих волосах и розовом молоке. Полина смотрела на них из дверного проёма. Они были её друзьями. Самыми близкими людьми. И сейчас они спали — уставшие, напуганные, разбитые. А она чувствовала странное спокойствие. Будто всё, что происходило, было не с ней, а где-то далеко, за стеклом. Она взяла скрипку. Футляр открылся с лёгким щелчком. Инструмент блеснул в темноте лаком — Полина никогда не оставляла его в чехле надолго, скрипка должна дышать. Она провела смычком по струнам, проверяя звук, и чуть заметно улыбнулась. На цыпочках, стараясь не разбудить спящих, она выскользнула за дверь. Ночь встретила её прохладой и запахом трав. Где-то стрекотали сверчки, вдалеке ухала сова. Полина глубоко вздохнула — воздух здесь был особенным, чистым, пьянящим. Она пошла по тропинке вниз, к реке, туда, где днём шумела Катунь, а ночью только тихо плескалась вода о камни. Берег встретил её серебристым светом луны. Река текла широко и спокойно, отражая звёзды. Полина села на большой валун, прогретый за день и ещё хранящий тепло, положила скрипку на плечо и закрыла глаза. Она заиграла. Не думая, не выбирая мелодию — просто делала, позволяя рукам самим вести смычок. Музыка лилась из неё, как вода из родника — чистая, прозрачная, умиротворённая. Это была не та музыка, что она играла на концертах, выученная до ноты, отрепетированная до автоматизма. Это было что-то другое — древнее, идущее из самой глубины души. Она играла о горах, что видели тысячелетия. О реке, что несёт свои воды сквозь время. О людях, что жили здесь задолго до неё. О страхе и надежде. О любви и смерти. Слёзы текли по её щекам, но она не замечала их. Внезапно за её спиной раздалось пение. Голос был тихим, ласковым, обволакивающим. Он вплетался в её музыку, не нарушая её, а дополняя, создавая гармонию, какой Полина никогда не слышала. Голос пел без слов — просто тянул ноты, чистые и высокие, как горный воздух. Полина остановилась. Смычок замер на струнах, звук растаял в ночи. Она обернулась. На берегу, в нескольких шагах от неё, стояла Алиса. Лунный свет серебрил её рыжие волосы, превращая их в расплавленное золото. Белый сарафан светился в темноте, делая её похожей на призрака, на русалку, на лесную деву из старых легенд. Босая, она стояла на холодных камнях и улыбалась.       — Красиво, — тихо сказала Алиса. — Ты очень красиво играешь. Полина смотрела на неё и чувствовала странное спокойствие. Ни страха, ни тревоги, которые преследовали её весь день. Только тихое, глубокое принятие.       — Это правда? — спросила Полина. Голос её прозвучал в ночи неожиданно громко. Где-то в лесу встрепенулась птица, но тут же затихла. Алиса чуть склонила голову набок, прищурив глаза. В лунном свете они казались не зелёными, а почти чёрными — глубокими, как омут.       — Что правда? — уточнила она. Полина встала с валуна, опустила скрипку. Она смотрела прямо в эти глаза — не мигая, не отводя взгляда.       — То, что я прочитала в книге. Кровь. Волосы. Приворот. — Она перевела дыхание. — Ты сделала это с Антоном? Алиса молчала долго. Так долго, что Полина уже решила — ответа не будет. Но потом Алиса улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Антона подкашивались колени.       — А ты как думаешь? — спросила она вместо ответа.       — Я думаю, что да.       — Почему?       — Потому что ты на него смотришь не так, как на других. Потому что он упал в обморок у костра. Потому что Катя в истерике. Потому что… — Полина запнулась. — Потому что я чувствую. Алиса сделала шаг вперёд. Ещё один. Она подошла почти вплотную — так близко, что Полина почувствовала запах трав и речной воды.       — Ты чувствуешь, — повторила Алиса тихо. — Ты поэтому играешь так? Потому что чувствуешь?       — Да. Алиса протянула руку и коснулась скрипки — осторожно, кончиками пальцев провела по деке.       — У тебя дар, — сказала она. — Настоящий. Не тот, что в музыкальных школах учат. Древний. Ты слышишь мир. Ты с ним говоришь. Полина молчала, заворожённая этим прикосновением.       — Я не хотела ему зла, пока что, — вдруг сказала Алиса, и в голосе её впервые за всё время появилась искренность. — Я хотела, чтобы он меня заметил. Чтобы посмотрел на меня так, как смотрит на неё. Чтобы хоть раз в жизни кто-то посмотрел на меня… с любовью.       — Ты его любишь? — спросила Полина. Алиса подняла на неё глаза. В лунном свете они блестели — то ли от слёз, то ли от отражённого света звёзд.       — Я не знаю, что такое любовь, — честно ответила она. — Меня никто не любил. Никогда. Мать бросила в роддоме, приёмные родители пили и били, в детдоме я была чужой. Я сбежала оттуда в пятнадцать и попала сюда. Здесь меня приняли. Дед Назар дал мне дом, имя, семью. Но любви… любви я не знаю. А вот горечь прелатства… О-о-о, его я знаю, как никто другой. И не только свою горечь, но и чужую. Полина слушала и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Злость, которую она носила в себе весь день, начала таять, уступая место чему-то другому — состраданию.       — Поэтому ты решила приворожить его? Алиса посмотрела на Полину, и вдруг на её лице появилась улыбка. Не та, прежняя — тёплая, печальная, с сожалениями. Другая. Та самая, от которой у Антона подкашивались колени, а у Кати закипала кровь. Хищная. Значащая. Алиса рассмеялась. Звук её смеха разнёсся над ночной рекой, и в нём не было ничего общего с той ранимой девочкой, которая только что рассказывала про детдом и нелюбовь.       — Нет, — сказала она, и голос её стал другим — глубже, увереннее, старше. — Не поэтому. Мне это не нужно, чтобы завоевать его. Он ещё в первый день смотрел на меня так. Она сделала шаг к Полине, и в лунном свете её глаза горели зелёным огнём.       — Ты видела? Он смотрел, не мог оторваться. А она, эта кукла с идеальной косой, рядом сидела и ничего не понимала. Думала, что её парень просто любуется природой. Полина отступила на шаг. Скрипка дрогнула в её руках.       — Но зачем? — спросила она, и в голосе её впервые за весь разговор появился страх. — Зачем приворот, если он и так на тебя смотрит? У него есть девушка. Катя. Алиса приблизилась ещё на шаг. Теперь они стояли почти вплотную.       — Думаешь, если бы он по-настоящему её любил, я бы смогла хоть как-то привлечь его внимание? — Голос Алисы стал тихим, вкрадчивым, как шёпот речных волн. — Если бы между ними была настоящая связь, настоящая любовь, он бы даже не заметил моего существования. Прошёл бы мимо, как мимо очередной деревенской дурочки. Полина молчала, вцепившись в скрипку. Пальцы её побелели.       — Приворот нужен для другого, — продолжила Алиса. Её рука легла на плечо Полины — тяжело, властно, не спрашивая разрешения. — Ты многое успела прочитать? Полина кивнула. Говорить она не могла — горло сдавило спазмом.       — Всё, — выдавила она наконец. Алиса улыбнулась шире. В этой улыбке не было ни капли тепла.       — Умница, — пропела она. — Я знала, что ты справишься. И в тот же миг из темноты, бесшумно, как ночной хищник, появился Вовка. Полина не успела даже вскрикнуть. Мешок — грубый, холщовый, пахнущий зерном и пылью — накрыл её голову, погружая мир в непроницаемую темноту. Чья-то рука зажала рот, не давая издать ни звука. Скрипка выпала из ослабевших пальцев и глухо стукнула о камни.       — Ммм! — только и смогла выдавить Полина. Вовка держал крепко. Он был сильным, как медведь, и вырываться было бесполезно. Полина чувствовала, как её тащат куда-то — прочь от реки, прочь от деревни, туда, где пахло сыростью и… собаками. Алиса стояла и смотрела. Стояла неподвижно, как изваяние. Лунный свет серебрил её рыжие волосы, делая их почти белыми. На губах застыла улыбка — широкая, удовлетворённая, торжествующая. Она смотрела, как Вовка утаскивает Полину в сторону загонов для собак. Там, за плетнём, уже зашевелились тени, послышалось настороженное рычание — старый Каштан и его лохматая свита почуяли чужака. Полина забилась сильнее, но Вовка только крепче сжал хватку. Алиса глубоко вздохнула, поправила сарафан — одёрнула его, стряхнула невидимые пылинки. Потом повернулась и не спеша пошла обратно к деревне. Шаги её были лёгкими, почти танцующими. Она напевала что-то тихое — ту самую мелодию, что пела у костра, древнюю, гортанную. Сзади, в темноте, лязгнула щеколда собачьего загона.       — Не бойся, — шепнула Алиса уходящей ночи. — Собаки — они хорошие. Они просто любят играть. И её смех — тихий, довольный — растаял в шуме реки. А Полина, самая добрая, самая мягкая, самая милая душа компании, та, что ненавидела собак всем сердцем, — Полина проваливалась в ужас, из которого нет выхода. Щеколда лязгнула снова. За ней — рычание. Много голосов. Голодных. Злых.       — Нет… — прошептала Полина сквозь мешок, но никто не услышал. Никто, кроме собак.