Белый шум на тридцать три оборота

      Оставляя жирные отпечатки пальцев на кромке пластинки, он отчаянно пытался попасть шпинделем в дырку. Пальцы скользили, диск норовил вылететь, центральное отверстие никак не насаживалось на ось с первого раза. Вот же чёрт.       Протяжно выдохнув, он отвернул голову в сторону, скривившись от злости. Челюсть свело так, что жевательные мышцы заныли от напряжения, а слюнные железы стали работать активнее, пытаясь хоть как-то смягчить эту боль. С размаху парень выпустил пластинку из рук, и она покатилась колесом, замедляя бег о ворсинки ковра, а затем глухо стукнулась.       В эту же секунду он испугался — вдруг повредится? — и его будто осенило. Парень рванул за диском, но ноги запутались в безразмерных штанинах, которые тот не удосужился подвернуть или отдать в ателье, — он споткнулся и рухнул, чуть не размозжив лоб об угол шкафа. Пластинка грустно замерла, зажатая между проёмом шкафа и полом, приветливо ловя свет лампы с люстры.       Будь она человеком, имела бы полное право обидеться — закатить сцену о том, что над ней совершают акт насилия и что она уйдёт к другому хозяину. Но пластинка ничего не могла, кроме одного — быть носителем звука.       Грех не ощутить родство с этой штуковиной. Та же беспомощность, тот же плен — между чужими ожиданиями и собственным бессилием. Только пластинка хотя бы знает, для чего создана. А он?       Люди — странные создания. Предписывают предметам вокруг какой-то глубокий смысл, слепо верят в это, а сами не выдерживают груза вопросов, которые возникают. Вот и сейчас, будто проливной дождь в июле, капля за каплей осаждают они его: кто я? зачем и что я делаю? чего я жду от других?       Парень не сводил глаз с чёрного диска, беспомощно распластавшегося на ковре, и чувствовал себя последним мудаком. Пластинка не виновата. Пластинка совершенно ни в чём не виновата.       Протянув руку, он осторожно поднял её, провёл пальцем по кромке — жирные отметины, которые тот оставил минуту назад, теперь казались оскорблением. Парень сдул пылинку, покрутил вещь в руках, проверяя, нет ли новых царапин. Вроде обошлось. Или нет? Какая разница. Ещё одна царапина — ещё одна история. Вдобавок одно напоминание о том, что он не умеет обращаться с тем, что дорого.       Музыка неторопливо заиграла, окутывая дымкой полусна, и парень, загипнотизированный мерным движением по кругу, прикрыл веки.

***

      Намджун вошёл в автобус и, расплатившись, окинул взглядом салон в поисках свободного места. Да уж, в такую рань лучше никуда не ехать, и ближайшие часов пять — тоже. Крайне сложно выловить тот момент, когда в общественном транспорте не будет толпы. Однако ему повезло: в самом конце салона виднелось свободное место. Странно было то, что из зашедших вместе с ним никто не стремился его занять, да и кучка школьников явно не могли договориться, кто из них на него сядет.       Ну а что Намджун? Его лишний раз уговаривать не надо, поэтому он, минуя затор и ловко маневрируя между локтями и телами, плюхнулся на сиденье и по привычке развёл ноги чуть шире, чем следовало.       Рядом сидящий приоткрыл глаза — точь-в-точь сонный котёнок, который при удобном случае выпустит когти. Намджун же в это время стал рылся в рюкзаке, внезапно решив перепроверить, всё ли взял. Очень предусмотрительно, особенно если учесть, что он уже отъехал от дома километров на десять.       — Решил своей растяжкой повыёбываться? Или член настолько огромный, что яйца не помещаются? — раздалось со стороны, и Намджун перестал двигаться.       Убедившись, что ему не послышалось и с ним не разговаривают высшие силы, он выпустил из губ тихое, почти неслышное «па-па-па-па-па», словно пытался переварить услышанное. После застегнул молнию, поднял голову и повернулся к источнику грязного высказывания.       Намджун никогда не спешил отвечать — будь то грубость, комплимент или вопрос, требующий немедленного ответа. Варианты реплик, как субтитры, мелькали перед глазами, и он, исходя из некоторых критериев, выбирал, что сказать. Например, интонация, настроение собеседника или собственное желание участвовать в перепалке. Сейчас все три говорили: не ввязывайся, но и не молчи.       — Яйца как раз помещаются, — промолвил он, поворачивая голову. — А ноги — нет. Длинные, понимаешь ли.       Намджун готов был поклясться, что незнакомец улыбнулся краешком губ, на секунду, почти незаметно. Хотя, тот так старательно пытался скрыть это, что глубже зарылся в капюшон, натянул его почти до самых бровей и вновь закрыл глаза, сделав вид, что ничего не случилось.       Автобус мчал всё дальше и дальше. Новые пассажиры прибывали на смену старым, а вот виды за окном мало чем отличались друг от друга. Выудив потрепанный небольшой блокнот из крайнего кармана рюкзака, Намджун принялся листать страницу за страницей.       Почти три года жизни он уместил в эту книжку, пару раз чуть её не лишившись. То в кофейне забудет, после того как словит передозировку кофеином на радостях от законченной строфы, то в метро выронит, задумавшись о чём-то своём, то друзья по ошибке прихватят вместе с пачкой нот, и потом неделю пытаются отдать из-за бешеного графика. Всё же блокнот возвращался, всегда возвращался, словно у него были свои планы, своя воля и потребность оставаться рядом.       Пустых разворотов практически не осталось, и в глубине души Намджун чувствовал удовлетворение от этого факта. Хоть что-то в этой жизни было доведено до конца. Даже если это просто исписанная бумага, которая никому не нужна, кроме него самого.       Правда, некоторых страниц не доставало, ибо в моменты, когда текст казался ему откровенной чушью, он выдирал их и выкидывал в ближайшую урну, чтобы потом мучительно вспоминать, что же там было написано. Иные из-за частого использования рвались, и парень вклеивал их обратно на скорую руку — порой криво, не той стороной, иногда даже вверх ногами.       Намджун наткнулся на разворот, где крупными буквами было выведено: «Seoul». Тогда, пару лет назад, он свято верил — это его главная песня. Про любовь и ненависть к городу, который его растил, душил, давал надежду и отбирал её. Строчки на бумаге прыгали, рифмы хромали, но внутри всё горело, разливалось приятной негой, от которой хотелось писать ещё и ещё. Без остановки, пока пальцы не сотрутся в кровь.       Намджун потёр подбородок, слегка призадумавшись, а затем намеренно толкнул незнакомца локтём в плечо, пододвигая блокнот так, чтобы тот увидел страницу с текстом.       — Взгляни-ка, — протянул тот без задней мысли, просто делясь. — Как тебе, а? Я тогда пытался поймать этот город. Не знаю, получилось ли.       Сидящий рядом парень перевёл взгляд на исписанный лист, потом на Намджуна, изучая скорее его намерения, нежели предложенный текст.       Конечно, социальные взаимодействия не должны казаться какой-то диковинкой, но человек явно не ожидал, что после достаточно жёсткого высказывания ему сунут под нос душевные излияния.       — Поэт, что ли? — голос звучал хрипло, с налётом усталости, зато без прежней грубости.       — Пытаюсь им быть, — усмехнулся Намджун. — Получается так себе, особенно в последнее время.       Парень помолчал, следя за строчками. Сложно было по этому выражению лица что-либо понять, да и Намджун заведомо ничего не ждал. Кто, собственно говоря, будет рад обыкновенной вежливости?       И минуты не прошло, как вдруг незнакомец пробубнил что-то неразборчивое и отвернулся обратно к окну. «Не фонтан» — только эти два слова удалось разобрать, остальное потонуло в ворчании и шуме автобуса.       — Не фонтан, — эхом отозвался Намджун и с характерным хлопком закрыл блокнот, будто ставя точку в этом коротком диалоге.       Оставшиеся три остановки он сверлил взглядом точку на сиденье впереди, позволив своему сознанию не обрастать мохом мыслей. Его болото и так было наполнено тиной из невысказанных слов, ряской из забытых рифм, квакающих вопросами, на которые не сыскать ответа. Интересная метафора, чёрт возьми!       Женский роботизированный голос объявил остановку, и Намджун, не мешкая, двинулся к выходу, встав в очередь у распахнутой двери.       Свежий ветер ударил в лицо, надул одежду некрасивым пузырём, зашумел в ушах. Поморщившись от солнца, он отступил в сторону, пропуская толпу. Начиналась своего рода традиция — проводить опаздывающих взглядом, а затем преспокойно отправиться вслед за ними.       Хосок уже был в студии и, как тот ещё тревожник, написывал другу сообщения. К слову, в эту ночь он получил новый материал, над которым работал Намджун, и был весьма доволен. Сначала Хосок не поверил, что этот текст написал его друг — слишком сильно изменился слог или мысли. А может и сам Намджун. Однако что-то в этих строчках было точно другим.       Дорога заняла пять минут, и, ввалившись в студию, Намджуна сразу снесла волна звука. Будучи чувствительным к строю инструментов, он прямо сейчас был готов ворваться внутрь звукоизоляционной кабины и отбить руки тем, кто сотворяет сие зло с гитарой.       Хосок мирно попивал чай и мило переговаривался с музыкантами. Здесь всегда царила какая-то особенная атмосфера — не стерильная, как в больших коммерческих студиях, а живая, немного хаотичная, но своя. Пахло деревом, струнами, старыми проводами и любимым энергетиком Хосока — с киви и фейхоа. А также пахло творчеством, самым что ни есть настоящим.       Намджун любил студию. В лучшие времена прямо-таки пропадал на ней, преимущественно когда учился на втором курсе. Преподаватели то и дело отчитывали его за несерьёзное отношение к своей профессии, но находились и те, кто поддерживал его творческое начало. Собственно говоря, не поступив бы на эту специальность, Намджун не нашёл бы Хосока — своего крепкого единомышленника по поводу места человека в этом мире.       Именно здесь, за этими стенами, в прокуренной комнате с ободранными обоями и вечно жужжащим вентилятором, они впервые заговорили о том, что не давало покоя ни одному, ни другому. О смысле. О предназначении. О том, почему одни рождаются с серебряной ложкой во рту, а другие всю жизнь ищут место под солнцем. Тогда Хосок, ещё молодой, небритый и вечно злой, сказал фразу, которую Намджун запомнил на всю жизнь:       — Место человека не там, где он родился, и не там, где ему велят. А там, где его понимают.       Наверное, уже тогда стоило обратить внимание на то, что читает этот гений, и посоветовать ему сменить философские трактаты на что-нибудь повеселее. Хосок был чересчур философом для своих лет. Вечно с книжкой в руках — то Ницше, то Камю, то какие-то эссе о смысле бытия, которые Намджун находил скучными до зевоты. Хосок же изучал их с горящими глазами, подчёркивал строчки, оставлял заметки на полях.       И непосредственно это — горящие глаза друга, этот непритворный, почти болезненный интерес — трогало Намджуна больше всего. Не сами книги, а то, как Хосок ими дышал.       — Ты издеваешься? — прошипел Намджун, подлетая к пульту. — Ты слышишь это?       — Слышу, — друг даже бровью не повёл. — Очень даже ничего.       — Ничего? Гитара расстроена в хлам! Третья струна врёт на полтона!       Заприметив движение, Чонгук показался в двери с гитарой в руках, как-то подозрительно улыбаясь.       — О, Намджун-хён, — кивнул он, гладя колки. — Пришёл оценить?       — Оценить? — Намджун скрестил руки на груди. — Я пришёл спасать вашу запись. Что со строем?       — Экспериментируем, — Чонгук пожал плечами. — Хосок сказал, можно попробовать что-то нестандартное.       — Нестандартное — это когда звучит интересно, а не фальшиво, — отрезал Намджун, совершенно без злобы. С Чонгуком он позволял себе быть резким, ибо тот не обижался.       — Ладно, хён, сейчас исправлю, — Чонгук подкрутил колки, провёл медиатором по струнам и удовлетворённо кивнул. — Так лучше?       — Лучше, — Намджун выдохнул. — Давай с начала.       Он плюхнулся на стул рядом с Хосоком и приготовился слушать.       — Ты сегодня какой-то нервный, — заметил друг, слегка косясь на него. — Случилось что?       — Нормально, — буркнул Намджун, не желая рассказывать ни про автобусного незнакомца, ни про блокнот, ни про странное чувство, которое не отпускало его с самого утра.       — Ну-ну, — Хосок не стал допытываться. — Неприступные и недоступные.       Парень усмехнулся, но ничего не добавил. Отпил чай и опять уткнулся в монитор, оставляя Намджуну пространство для манёвра. Они знали друг друга достаточно долго, чтобы чувствовать грань: когда можно лезть, а когда лучше отступить. Сейчас был как раз второй случай.       Намджун с головой и руками отдался созданию инструментала, накидал идей и пару раз вступил в спор с Хосоком. Такое случалось нередко — чересчур разными они были личностями. Но именно это столкновение, эта борьба, а затем — неожиданный синтез, рождали результат, который трудно было назвать просто прекрасным. Это было нечто большее.       Несколько раз Чонгук был свидетелем этих моментов. Его глаза загорались от восхищения, от лёгкой зависти, от чистой радости, что он находится рядом. Он наблюдал, как музыка рождается из спора, из раздражения, из несходства. Будто два камня бьют друг о друга, высекая искру, а из неё разгорается пламя. Младший стоял рядом, охваченный жаром, и не замечал ничего, кроме них.       — Вы бы видели свои лица, — сказал он как-то, когда Намджун и Хосок, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, перестали спорить и слушали получившийся отрывок. — Как два петуха перед дракой за курицу. А потом — как два влюблённых идиота.       — Заткнись, — беззлобно бросил Хосок.       — Не лезь, — добавил Намджун, но без обычной резкости.       Чонгук только улыбнулся и тихонько тронул струны, отложив гитару, присоединяясь к обсуждению.       Закончив с инструменталом, парни плавно переключились на тот материал, который накидал Намджун. Хосок открыл файл, и в студии повисла тишина в дуэте с мягко гудевшими мониторами.       — «Right people, wrong place», — прочитал Хосок, скользя взглядом по строчкам на экране. Его палец замер на середине, бровь поползла вверх.       Намджун заёрзал на стуле, помялся, а затем поднялся и переступил с ноги на ногу — весь в нетерпении, сгорая от желания объяснить, что он вкладывал в эти слова. Он любил делиться с Хосоком своими идеями, даже сырыми, даже недоделанными. Друг всегда давал обратную связь, часто неожиданную, иногда жёсткую, но от этого не менее ценную. Противоположное мнение, спор, столкновение — именно это, как казалось Намджуну, расширяло границы замысла, вытаскивало концепцию из узкого русла личных переживаний в нечто более объёмное, способное задеть не одного слушателя, а сотни, тысячи. Охватить ту самую аудиторию, ради которой всё и затевалось.       — Ну, давай, — Хосок откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. — Просвещай.       Намджун выдохнул, собираясь с мыслями, и начал говорить. Быстро, горячо, жестикулируя, как всегда, когда тема его зажигала. Слова лились не всегда складно, но искренне, и Хосок ловил каждое слово, не перебивая, порой покачивая головой или хмыкая в нужных местах.       — Понимаешь, — начал Намджун, садясь напротив, — по моей задумке, существует два типа. Первый — Wrong Person в Right Place. У него есть всё: слава, деньги, любовь, стабильность. Внешне — идеальная картинка, но внутри он сгнил. Застрял в негативе, в своей голове, в бесконечном «я недостаточно хорош». И сколько бы ему ни давали — он не может выбраться. Потому что проблема не в месте. Проблема в нём самом. Это когда ты на вершине, но чувствуешь себя на дне.       Хосок не спешил задавать вопросы, только прикусил губу и стал слабо постукивать пальцами по подлокотнику. Чонгук, наоборот, оживился — подался вперёд, устроился на краю дивана, прислушиваясь.       — А второй тип, — продолжил Намджун, — Right Place, Wrong Person. Это когда место идеальное — правильный город, правильная компания, правильное время. Но ты сам не вписываешься. Ты как чужой среди своих. Вроде бы всё есть, а тебе не рады. Или ты не рад. Ты — правильный человек не в том месте? Нет. Ты — неправильный человек в правильном месте. Место хорошее, а ты нет. Тебя не принимают, либо же ты сам себя не принимаешь.       — А третий вариант? — спросил Хосок, глубоко задумавшись. — Right Person в Right Place?       — Это идеал, — Намджун усмехнулся. — Туда мы все стремимся. Когда ты на своём месте и ты в порядке. Когда всё совпадает, тогда рождается нечто гениальное.       — А Wrong Person в Wrong Place?       — Это катастрофа, — Намджун покачал головой. — Когда всё против тебя и ты сам против себя. Тогда человек либо ломается окончательно, либо, в редких случаях, выбирается. Вот только это путь героя, не каждый на него решается.       — И куда ты себя относишь? — спросил Хосок, глядя на Намджуна в упор.       — В Right Place, Wrong Person, — ответил Намджун не сразу. — Пока что. Я вроде в правильном месте, но сам ещё не дорос до него. Или оно не доросло до меня. Не знаю, однако я работаю над этим.       В студии образовалось молчание. Чонгук тихонько тронул струны, и по комнате разлился мягкий, успокаивающий аккорд. Хосок кивнул, принимая ответ, и снова уткнулся в текст.       — Кстати, хотел кое-что показать, — проговорил Намджун, идя к рюкзаку.       Хосок развернулся и стал ждать, пока друг закончит свои поиски и поведает, что он там приготовил.       Его рука усердно перерывала рюкзак — абсолютно все отделения, все карманы, все щели. Некоторые вещи полетели на два стула стоящих неподалёку: наушники с плеером, шарф, какие-то ноты, старая авторучка, пачка жвачки. Блокнота не было. Намджун осмотрел крайний карман, в последней надежде, что сунул книжку туда. Он прощупал каждый миллиметр. Пусто.       — Потерял? — спросил Хосок, наблюдая за его мучениями.       — Не мог потерять, — буркнул Намджун, выворачивая рюкзак наизнанку. — Я его ещё в автобусе держал. Точно держал.       Он напрягся. Автобус. Парень рядом. Тот самый момент, когда он тыкал блокнотом незнакомцу под нос, хвастаясь строчками про Сеул. А потом — звонко захлопнул. И сунул обратно? Или не сунул? Выронил, когда поднимался?       Мысли заметались. Намджун лихорадочно перебирал в голове каждое движение и действие. Как он выходил, как налетел ветер, как надувал пузырём его дурацкую куртку. Блокнот был при нём, определённо был. А потом?       — Всё, — выдохнул он, падая на стул. — Похоже, я его посеял.       — Боже, ну наконец-то, — с сарказмом протянул Хосок. — А то я думал, эта история с блокнотом никогда не закончится.       Подушка прилетела ему в лицо быстрее, чем он успел договорить. Хосок едва увернулся, подхватил снаряд на лету и с притворной обидой уставился на Намджуна.       — Ты чего?       — Сам знаешь, — буркнул Намджун, но в голосе уже не было злости. Осталась только усталость и та самая обречённая усмешка, которая стала его пристанищем. Куда ж без неё.       На душе стало неприятно тяжело, вся радость от проделанной работы разбилась вдребезги. Намджун продолжал сидеть, закрыв лицо большими ладонями, слегка подёргивая ногой. Допрыгался, так сказать.       Раньше он относился к блокноту легкомысленно: не боялся его потерять — потому что всегда возвращался. Блокнот был вечным, неубиваемым. А теперь — хрен тот вернётся.       Намджун даже не удосужился его подписать, не оставил ни контактов, ни имени на форзаце — просто носил в себе три года жизни, как бездомный таскает всё своё добро в одном мешке, и так же легко всё потерял.       — Ну и пиздец, — выдохнул он в ладони. — Пиздец пиздецом.       — Да ладно тебе, хён, вернётся твой блокнот, — мягко протянул Чонгук.       — Да, прилетит на крыльях ангела, — сквозь зубы процедил Намджун. — Он уехал восвояси. Остаётся шерстить паблики «Потеряшки Сеула» и надеяться, что какая-нибудь бабушка не решила использовать мой блокнот как растопку для печки.       Через полчаса парни разошлись, поблагодарив друг друга за продуктивную работу. Намджун до сих пор отходил, Хосок не хотел его оставлять, но неожиданно заказчик попросил о встрече, чтобы обсудить некоторые детали, и друг рванул на место.       Намджун остался один. Он сидел уже на диване, прокручивал в голове свою глупость и не заметил, как на телефон пришло сообщение. Догадываться, к слову, не приходилось от кого.       Наверно, прошло ещё двадцать минут, прежде чем он посмотрел в экран и открыл уведомление.

143.

Номер страницы. Немного кривой ракурс, который захватил окончание какого-то предложения. До боли знакомый почерк. Та самая вырисовка иероглифа, который Намджун терпеть не мог писать.

      Сердце пропустило удар. Он приблизил фотографию, вглядываясь в каждую чёрточку. Сомнений не оставалось — это его блокнот. Его почерк, его записи. Незаконченное предложение, которое обрывалось на полуслове, потому что тогда Намджун не знал, как именно стоит его завершить.       А теперь кто-то другой держал это в руках, сфотографировал и отправил ему. Тот самый незнакомец. Тот, кто неделю слал ему непонятные цифры. Тот, кто сфотографировал его бывшую студию. Тот, кто, возможно, продолжает сейчас листать страницу за страницей его блокнота, читая мысли, боль, трёхлетнюю жизнь Намджуна, уместившуюся в потрёпанную книжку.       — Твою мать, — выдохнул он, вскакивая с дивана. — Твою мать, твою мать, твою мать!       Он заметался по студии, как зверь в клетке, покусывая заусенцы на пальцах — губы уже саднили, но он не мог остановиться. Написать? Позвонить? Попросить вернуть вежливо, через «пожалуйста» и «будьте добры»? Или потребовать, наехать, припугнуть полицией, хотя какая полиция, когда блокнот даже не подписан? А может, просто спросить: кто ты? откуда ты взялся? зачем тебе мои записи?       Пальцы дрожали, клавиатура так и норовилась спрятаться. Намджун набрал: «Это мой блокнот. Верни его». Затем тут же стёр. Ему показалось это сообщение крайне агрессивным.       Следующие попытки были такими же: «Откуда он у тебя?» Стереть, не пойдёт. Звучит как допрос. «Пожалуйста, верни мне блокнот, он очень дорог». Стереть, слишком жалобно. Не хотелось выглядеть ни наглецом, ни просителем, ни идиотом, который сам виноват, что не подписал свои вещи, да и, в принципе, виноват, что не следит за ними.       Не договорившись с самим собой, совершенно отчаявшись, он позвонил на незнакомый номер. Ответа, впрочем как и всегда, не последовало.       — Ублюдок, — выругался сквозь зубы Намджун и опустил телефон.

***

      Сегодня было тихо. Граммофон молчал, сиротливо стоя в углу захламлённого стола. Поодаль расположилась коллекция пластинок, что была нарочито аккуратно расставлена — каждая в своём конверте, каждая на своём месте, без пыли. Царапины никуда не исчезли, сколы тоже, оболочка в виде обложек лишь была защитной плёнкой, скрывала от непрошенных глаз.       Он не сводил глаз с аккуратных рядов и в очередной раз убедился: можно сколько угодно притворяться, что всё в порядке. Раскладывать пластинки по полочкам, протирать пыль, прятать дефекты за красивыми обложками. Но внутри они останутся такими же — с трещинами, с заусенцами, с шипением на середине трека. И никуда от этого не деться.       Как и от самого себя. Можно причесаться, надеть чистую одежду, улыбаться на встречах, а внутри всё равно будет тот же хаос. Те же вопросы. Та же пустота, которую не спрятать ни за чем.       Среди девушек бытует забавное мнение, что смена причёски отрезает нить воспоминаний и ознаменует начало новой жизни. Как же хочется их огорчить, но всем вещам нужно присваивать свои имена, а это дело — самовнушение чистой воды.       Никакая стрижка не избавит от того, что сидит внутри. Никакой новый цвет волос не заставит забыть то, что въелось под кожу. Можно побриться налысо, можно отрастить гриву до пояса, можно перекраситься в розовый или синий — а проснёшься утром, и всё равно первая мысль будет о том, что ты ещё почему-то жив.       Люди верят, ведь верить и правда легче, чем признать: никакого волшебства нет. Есть только ты и твоя голова, полная мусора, который ты сам туда складывал годами. Никакие ножницы не помогут его выгрести.       Сейчас хаос и пустота немного отступили, когда он заинтересованно листал потрёпанный блокнот. Мысли в нём были разными: глубокими, посредственными и уж совсем странными. Парень слегка сжал страницу, которая вызвала у него особенно сильную негативную реакцию, и поспешил перевернуть. Не хватало ещё, чтобы он начал искать в этом блокноте ответы на свои вопросы. Соврёт, если скажет, что не сделал этого с первой же страницы.       Каково же было его удивление, когда на следующем развороте он обнаружил какой-то юмор и анекдоты. Такой контраст: сначала человек пишет о своих гонениях, о боли, о безысходности — а на следующей странице, как ни в чём не бывало, смеётся над пороками, над жизнью, над собой. Будто и не было ничего. Будто можно вот так взять и переключиться.       Парень провёл пальцем по строчкам, прочитал один анекдот, другой — и неожиданно для себя усмехнулся.       Белый шум остался лишь в голове — тот самый, который всегда с тобой, не требует проигрывателя и прячется в тишине, в паузах между словами, в этих фотографиях, которые он будет отправлять завтра, послезавтра и так, пока счётчик не дойдёт до нуля.