Белый шум на тридцать три оборота

      Передней стороной руки протерев небрежно пыль с большого конверта, скрывающего огромный чёрный диск, он прошёлся по потёртым бокам.       Да, пользовались этой штукой активно. Совсем не так, как делают это коллекционеры — те какой-нибудь раритет спешат запечатать на сто замков и тешить свой охотничий глаз.       Но красота не в том, чтобы на упаковке, на пластинке не было ни единой царапинки или трещины. Как раз таки необходимо, чтобы эти эстетические дефекты появлялись. Чтобы пластинка не пылилась на полке в ожидании лучших времён, а шипела, трещала, заедала на любимом припеве — и сквозь это прорывались ассоциации. И ты уже не здесь, а в первом поцелуе или на вокзале, где провожаешь близкого друга.       Вещь, которую не используют, — мёртвая. Она не хранит память, она стареет, абсолютно никому ненужная. А вот та, что мяли в руках, ставили на проигрыватель пьяными пальцами, передавали друг другу на вечеринках — у неё есть душа.       Душа и ценность вещей рождается не из бережного хранения, она рождается из касаний, из использования. Из того, как пластинка пощёлкивает на царапине, оставленной в день, когда ты был по-настоящему счастлив. Из белого шума, который стал саундтреком к самому обычному вечеру — тому, что потом будешь вспоминать всю жизнь.

Коллекционеры хранят мёртвое, а ты же, в свою очередь, оставь следы.

***

      Будильник разорвал тишину в прохладной многокомнатной квартире. Скомканная простыня перевалилась на левую сторону, подушка застряла в ногах, моля о пощаде от такого зажима. Он перевернулся, ощущая, что жидкость в мочевом пузыре бьётся о стенки, ища выход.       Здорово, вероятно, тот выпил вчера. Как теперь это всё донести до туалета было не ясно. Хотя, по правде говоря, ничего не препятствовало тому, чтобы сходить под себя.       Он с трудом совладал с телом, которое больше напоминало ему вату, нежели что-то живое. Опустив ступни на пол, сжал пальцы, внутренне содрогаясь от ледяного кафеля, который будто специально ждал его голых пяток. Холод ударил в позвоночник, заставил выпрямиться, хоть и ненадолго.       Чуть привыкнув к этому, он разинул глаза и поплёлся к двери напротив кровати. Не угадал — это была не ванная, а гардеробная или кабинет, хрен разберёшь в этой квартире. Оставалось лишь хмыкнуть про себя, удивляясь, как можно забыть, где туалет, и направиться в соседнюю комнату.       Найдя нужную дверь, он толкнул её плечом — руки заняты были удержанием равновесия — и выдохнул с облегчением.       Плюхнувшись на унитаз, парень почесал затылок, чуть ежась от холода. Мысли сразу же хлынули, заполняя каждый угол сознания, подобно разрушенной плотине, которую так усердно строили бобры, а какой-то мудак вынул брёвна и пустил их на растопку камина в своей гостиной.       Он издал протяжный звук облегчения, натянул боксеры и, врубив кран на полную, выругался, расплескивая ледяную воду по всей раковине. Бодряще, ничего не скажешь.       Схватив тряпку в углу, он смахнул лужицы воды вглубь раковины, а после, чуть погодя, опустил голову полностью под струю. Прохлада обожгла кожу, разогнала кровь, и мир вокруг стал немного чётче.       Совет от его друга, Хосока: если тебе настолько отвратительно после попойки, что хочется сдохнуть, значит, ты делал всё правильно. А если не хочется — значит, ты пил недостаточно и можешь идти на работу с чистой совестью.       Он ухмыльнулся, выключая воду, осознавая, что плохо ему всё-таки не было. По крайней мере, так, как это описывал его друг.       Хосок всегда был мастером сомнительных житейских мудростей. Тот ещё философ-алкоголик, который мог прочитать лекцию о смысле бытия с брошюркой посредственных авторов, а через час забыть, как его зовут. И именно этот человек три года назад заявил, что Намджун слишком много парится о чужом мнении и ему не помешало бы «немного расслабиться и позволить себе быть уязвимым».       «Уязвимым, блять», — проворчал про себя, вытирая лицо краем полотенца, которое висело на крючке явно не первой свежести.       В зеркале на него смотрел опухший, заспанный человек с мокрыми чёрными волосами, прилипшими ко лбу, и мешками под глазами такого размера, что в них можно было паковать вещи для переезда.       В тишину квартиры, как пуля, разбивающая стекло, ворвался странный звук. Сначала — протяжный крик, больше похожий на приказ, а затем гитарный перегруз ударил по стенам, заставив воздух завибрировать, а ненадёжно стоящую статуэтку жалобно звякнуть и завалиться набок.

Wake Up! Wake Up!

      Парня подбросило на месте, сердце сделало кульбит, и только через секунду он понял, что это не пожарная тревога и не конец света, а его собственный телефон, орущий где-то в недрах дивана.       Грозно топая, что соседи снизу могут скоро заявиться с претензиями, он оказался у дивана и, скорчившись, стал протискивать руку между подушками и подлокотником, пытаясь нашарить злосчастный прямоугольник. Пальцы скользили по ткани, натыкались на крошки, застрявшую заколку неизвестного происхождения и что-то липкое, о чём лучше было не думать.       — Да где ты, твою мать... — прошипел он, зарываясь локтем глубже.       Наконец, когда его рука была уже готова заявить о своей ампутации, ногти зацепили шершавый край чехла. Нет, парню не было за тридцать, чтобы пользоваться чехлом-книжкой, но менять экран на телефоне каждую неделю он пока не мог в силу своего денежного положения. Поэтому приходилось мириться с громоздкой конструкцией, которая раздражала его ровно настолько, насколько хорошо защищала единственное дорогое устройство в доме.       Чехол предательски заскользил по пальцам, когда тот дёрнул сильнее, и сам мысленно вознёс хвалу всем богам, когда аппарат всё-таки поддался и вылетел из плена вместе с облаком пыли и крошек.       Не смотря на номер, он ответил и сразу услышал голос Хосока:       — Намджун, ты ахуел.       Парень уселся на край дивана, слабо прижимая телефон к уху, и нараспев протянул:       — И тебе доброе утро, Хосок.       — Какое, нахрен, доброе? — голос звучал встревоженно, невзирая на грубые слова. — Ты как вообще? Живой? Вчера ты был в таком состоянии, что я всерьёз думал вызывать тебе такси, а не отпускать одного. До дома нормально доехал?       Намджун моргнул, чуть опешив от такого поворота. Обычно Хосок начинал с нотаций про работу, а про самочувствие спрашивал между делом, почти невзначай.       С одной стороны, было совершенно справедливо подгонять его таким образом — ведь он сильно полагался на вдохновение, которого, чёрт возьми, не было. А с другой стороны, ощущалось это так, будто Намджун не свободный художник, а наёмный прораб на стройке, у которого руки связаны контрактом.       Тем самым контрактом, где мелким шрифтом было прописано «творческая свобода», а по факту — дедлайны, правки и вечное «сделай, но не так, как хочешь ты, а так, как надо заказчику».       Хосок, конечно, отбивался как мог, но стены сжимались. И Намджун всё чаще ловил себя на мысли, что обещанная свобода оказалась красивой фразой на бумаге. Впрочем, даже дисциплина под обёрткой порядка не спасала от пустоты в голове, от творческого кризиса.       — Живой, — ответил он, прислушиваясь к себе. Голова гудела, желудок напоминал о себе тупой тянущей болью, а язык ощущался как кусок наждачной бумаги. — В целом, более-менее.       — Более-менее? — Хосок фыркнул, но в этом слышалось беспокойство. — Ты вчера на ушах стоял, Намджун. Я такого тебя давно не видел. Что стряслось?       — Ничего не стряслось, — парень откинулся на спинку дивана, прикрывая глаза. — Просто... устал. Работа, этот проект, сроки горят. Решил расслабиться немного.       — Немного — это полторы бутылки виски и попытка станцевать на барной стойке?       — Я не пытался танцевать на стойке, — вяло огрызнулся Намджун, хотя память услужливо подкинула смутное воспоминание о том, как тот держался за край этой самой стойки. Он лавировал между тем, чтобы завалиться на бармена, позади которого огромный «шкаф» с весьма дорогим бухлом, или придавить своей тушкой хрупких девушек, сидящих на стульях. — Ладно, может, и пытался.       — Вышло отвратительно, к слову, — у Хосока прорезалась еле заметная усмешка. — Ты едва не приложился головой об угол, и мне пришлось подхватывать тебя за шкирку. Позорище.       — Спасибо, что напомнил, — простонал Намджун, закрывая лицо ладонью. — Теперь этот образ будет преследовать меня до конца дней.       — Образ? Дружище, у меня есть видео, — довольно осклабился Хосок. — Три минуты твоего триумфального шествия по барной стойке под одобрительные вопли бара.       Холодный пот прошиб парня, при этом создалось впечатление, будто он сидит на горячих углях. По позвоночнику пробежал неприятный электрический разряд, заставивший все-все волоски на руках встать дыбом. Потом к горлу подступила тошнота — не похмельная, а самая настоящая, вызванная осознанием неминуемой катастрофы. Ладони, ещё минуту назад расслабленно лежавшие на коленях, неожиданно стали влажными, а сердце пропустило удар, прежде чем продолжить бешено колотиться под рёбрами.       Перед глазами всё поплыло. Он с ужасом представил это видео: свои неуклюжие, размазанные движения, красное от алкоголя лицо, дурацкую улыбку и толпу, которая снимает всё это на телефоны. Три минуты позора. Три минуты, которые могут всплыть в самый неподходящий момент — на переговорах с заказчиком, на встрече с потенциальными инвесторами, а хуже всего — в семейном чате, куда мама скидывает всё, что найдёт в интернете про своего «гениального сыночка».       Последнее Намджун точно не переживёт. Мама — любительница переживать лишний раз, и помнит каждую его царапину с детского сада. Если она увидит, как её взрослый сын, который уже должен строить карьеру и радовать родительское сердце, выделывает коленца на барной стойке в три часа ночи, — её хватит удар. А папа позвонит следом и прочитает лекцию о том, что «мужчина должен держать себя в руках», и это будет длиться не меньше часа, потому что глава семьи никогда ещё не умещал воспитательную беседу в пять минут, ему всегда требовалось разложить всё по полочкам, привести примеры из своей молодости и обязательно закончить фразой «я в тебя верил, сын».       И ведь даже не оправдаться. Никакое «это просто прикол» или «я расслаблялся после сдачи проекта» не сработает. Мама включит режим сверхопеки и будет звонить каждый вечер ровно в девять, чтобы убедиться, что он жив, трезв и не пытается повторить подвиги юности. А Хосок будет стоять в стороне и ржать, как гиена, потому что это он, сука, виноват.       — Ты блефуешь, — выдавил Намджун, надеясь, что голос звучит хоть сколько-нибудь убедительно. Последнее слово, однако, вышло сиплым, почти жалобным.       — Хочешь проверить?       В трубке повисла многозначительная пауза. Намджун судорожно перебирал в голове варианты: умолять, подкупать, угрожать или принять неизбежное. Он знал Хосока достаточно хорошо, чтобы понимать — тот не блефует. Чрезмерно долго они работали вместе, чрезвычайно много компромата накопилось друг на друга, чтобы теперь размениваться пустыми угрозами.       — Хосок, — голос стал подозрительно ласковым. — Мы же друзья. Братья по разуму, всё такое. Ты же не станешь выкладывать это в интернет?       — А что мне за это будет?       Брови взмыли вверх. Впрочем, от этого человека можно было ожидать что угодно — от просьбы отдать почку (а Хосоку вечно не везло с донорами, и он шутил об этом так часто, что Намджун уже не был уверен — шутка ли) до пожизненного рабства на его студии с ненормированным графиком. Друг умел торговаться, и торговался всегда, даже когда речь шла о, казалось бы, очевидных вещах.       — Моя вечная благодарность?       — Благодарностью сыт не будешь.       Намджун немного помолчал. Хосок не ведал, как глубоко тот увяз в творческом кризисе — и Намджун не хотел, чтобы об этом кто-либо знал. Не хотел ни жалости, ни нотаций. Совсем.       Поэтому единственное, что оставалось, — подкармливать Хосока старыми песнями, которые он никогда не показывал, старыми текстами, выуженными из архивных папок. Хосок не подозревал, лишь кивал и хвалил, говоря, что «планку держим отличную», а Намджун чувствовал: ещё немного — и старьё кончится, и тогда придётся признаться.       — ...Демку сделаю идеальной.       — Ты её и так сделаешь идеальной, потому что у тебя совесть есть, — парировал он. — Да ладно, не ссы. Видео только у меня, оставлю на чёрный день. Или на твою свадьбу — знаешь, какой чёткий будет поздравительный ролик?       — Ты чудовище.       — Я знаю, — без капли раскаяния отозвался Хосок. — Но ты тоже не подарок. Помнишь, как на корпоративе у моего заказчика ты рассказал анекдот про продюсера и звукорежиссёра, а потом изумился тому, что никто не отреагировал?       Намджун подавился воздухом. Уж не был готов, что тот вспомнит такое.       Глотку свело спазмом, и он закашлялся — натужно, с присвистом. Из глаз брызнули слёзы, в груди зажглось огнём. Намджун нашарил рукой край стола и принялся нервно обдирать его, загоняя под ноготь занозы.       — Это был хороший анекдот, — выдавил он, когда дыхание более-менее восстановилось. Звук получился сиплым, почти жалобным — ничего общего с той самоуверенной интонацией, с которой парень обычно отстаивал свою правоту.       Намджун откашлялся, прикрывая рот кулаком, и повторил твёрже, хотя внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия:       — Это был хороший анекдот. Остроумный. Тонкий. Я даже сам себе аплодировал мысленно, когда его рассказывал.       Хосок не спешил с ответом. Намджун кожей чувствовал, как на том конце провода друг переваривает его невероятно жалкий ответ, взвешивает каждое слово и прикидывает, с какого бока зайти, чтобы добить окончательно.       — Это был анекдот про то, как продюсер трахает мозг вместо того, чтобы трахать музыку. При моём заказчике, который, напомню, сам продюсер. Очень остроумно, Намджун.       Воспоминание, до этого размытое и податливое, вдруг проступило с пугающей чёткостью. Тот вечер, когда Намджун узнал об измене. Он никогда не умел разделять работу и личное: если что-то шло не так, парень сдувался, раскисал и ныл по любому поводу. Тогда он выпил. Много.       Душный переговорный кабинет с низким потолком и пластиковыми стульями, на которых невозможно было усидеть дольше пятнадцати минут. Заказчик — полный мужчина в дорогом пиджаке, с золотыми часами на запястье и тяжёлым взглядом человека, привыкшего, чтобы его слушали.       Намджун хлебнул лишнего перед встречей (Хосок запрещал, но кто ж его слушал), язык развязался сам собой, и он, гордый собой, меткий, неотразимый, выдал эту шутку.       Благо, что Хосок выкрутился из той ситуации. Потратил нервы, время, месяц уговоров и унизительных объяснений, но контракт отжал. И так и не узнал, что с Намджуном случилось в тот день. Почему-то не спросил, а сам Намджун не поделился.       Ибо как объяснить другу, что ты напился не от хорошей жизни, а потому что застал свою девушку с другим? Как признаться, что неделю не мог смотреть на рабочий проект, потому что в нём были её строчки? Как сказать, что ты не просто выгорел, а рассыпался на куски, а теперь склеиваешь себя старыми песнями, потому что новое писать больно?       Намджун тогда промолчал и планировал делать это и дальше. Пусть Хосок думает, что он — идиот с дурацкими шутками. Иногда проще прослыть идиотом, чем пояснять, что и как сильно тебя сломало.       — Я жду от тебя не только демку, но и текст песни, — спокойно произнёс Хосок, с нотками деловитости. — Полностью. Без отмазок.       Намджун прикусил губу — почти до крови. Металлический привкус помог взять себя в руки, не показать дрожь в голосе. Пальцы впились в обивку дивана, будто она могла удержать его от того, чтобы расплакаться или всё вывалить.       Признаться, что за последний месяц он не написал ни строчки. Что старые песни, которые он отправляет Хосоку, выскреблены из архивов, переписаны до дыр, но всё равно звучат как ложь? Что он боится открыть чистый лист, ведь там пустота? Намджун не знает, ей-богу, не знает, как заполнить её. Чем её вообще можно, блядь, заполнить?       — До завтра, — выдавил он, звуча слишком ровно, даже сухо. — Всё скину.       — Договорились, — Хосок, кажется, что-то заподозрил, но по старой, хорошей привычке не стал давить. — Не подведи.       Намджун сбросил звонок и устало отшвырнул телефон на другой конец дивана. А потом, не сдерживаясь больше, со всей силы ударил себя ладонью по лбу — раз, другой, третий, — глухо и тяжело, пока кожа не запылала, а в висках не застучало.       — Придурок, — прошептал тот. — Какой же ты придурок, Намджун. Зачем ты это ляпнул? Где ты возьмёшь текст? Где ты возьмёшь демку? Где ты возьмёшь ту самую искру, которую потерял чёрт знает когда?       Ответа, естественно, не последовало. Риторические вопросы — они такие. Поганые до жути. Кто их придумал? Наверное, человек с очень больным чувством юмора. Как будто красиво звучит, глубокомысленно, а по факту — ещё один способ остаться наедине с собственной тупостью. Потому что ответа нет и не будет. Это же риторика, чёрт возьми. Ты спрашиваешь не для того, чтобы узнать, а для того, чтобы никто не ответил. Забавно.       Откинувшись на спинку дивана, на минуту закрыв глаза, Намджун ощутил, как проваливается в сон и тут же одёрнул себя. Не сейчас. Не время.       Если он уснёт, то проснётся под вечер с поедающим чувством, что ничтожен и таланта у него — ноль целых, хрен десятых. И что всё, что написал за последние годы, — случайность, везение, тупая удача, которая отвернулась и больше не вернётся.       Парень резко сел ровно, рывком открыл ноутбук с мыслью «что там сложного — накатать пару строчек, сейчас пальцы только разомну», после чего уставился на пустой лист и с раздражением захлопнул крышку.       Прикусив краешек ногтя, Намджун вновь вернулся к ноутбуку, к тщетным попыткам хотя бы начать. Но психологический зажим уже блокировал любой поток мыслей — стоило только увидеть мигающий курсор на чистом белом листе Word.       — Да пошло оно всё, — прошептал Намджун и начал лихорадочно перерывать старые папки.       «Архив 2019», «Черновики 2020», «Забытое», «Без названия 01», «Без названия 02», «Мусор», «Стыд позорный никому не показывать».       Файл за файлом открывались и закрывались, едва взгляд успевал зацепиться за строчки. Намджун бормотал себе под нос «нет», «не то», «мимо», потирал веки и морщился.       Да, скоро на лбу появится некрасивая мимическая морщина, и мама будет вздыхать при каждой встрече: «Ну почему ты не пользуешься кремом, я же тебе подарила». А он будет отмахиваться и обещать, что начнёт, немного погодя снова уставившись в монитор, хмурясь всё сильнее.       Тексты сыпались один за другим: наивные, злые, влюблённые, разбитые. Но ни один не задевал. Ни один не отзывался тем, что нужно было сейчас. Будто он читал чужой дневник — чужие мысли, которые когда-то были его, а теперь превратились просто в набор букв.       Несколько раз Намджун натыкался на такую несуразицу, что даже умудрялся поржать и ненадолго забыть, зачем, собственно говоря, полез в ноутбук. Там была какая-то нелепая рифма:

Жизнь моя — суп, и я в ней вилка.

Не прочь его съесть, будучи ложкой?

Меня никто не сломит, останусь с дырками

И буду торчать из тарелки стойко.

      Ниже: Хоть и бессмысленно нахуй.       Обречённо он уже хотел захлопнуть крышку и пойти порыться в холодильнике — заесть своё горе, хотя наверняка там было пусто, — как телефон ожил. Намджун скосил глаза на экран. 144. От неизвестного номера.       — Опять ты, — устало выдохнул Намджун, даже не удивляясь. — Ну давай, что там у тебя? Сто сорок четвёртый раз тебе точно должно повезти.       На экране возникла фотография: номер дома, присыпанный первым снегом, и чья-то тень на асфальте.       Подёргав пальцами в воздухе над сенсором, Намджун понял, что у него нет даже идей, что написать этому незнакомцу. Все слова уже были сказаны ещё в прошлых сообщениях, в этой бесконечной череде чисел. Он вздохнул и зашёл в галерею, начиная листать вверх.

149.

Трамвайный билет, зажатый в чьих-то тонких пальцах. Старый, мятый, с оторванным краем.

      «Куда-то ехал, но не доехал. Или доехал, но пожалел», — эта мысль пришла сама собой, а следом за ней из памяти пришли строчки, которые он сочинил когда-то давно, но не нашёл времени записать:

Сбиваясь с пути, пейзаж становится только прекраснее.

Выгляжу как вещь, которая жаждет, чтобы её поскорее нашли.

Но мы, «потеряшки», не такие уж жалкие.

      Намджун повторил их, слабо шевеля губами, и с удивлением осознал, что помнит каждое слово. Чётко, ясно, до последней буквы. Будто они не пылились годами в глубине памяти, а всегда были здесь — на поверхности, готовые вырваться в любой момент.

148.

Ценник на витрине круглосуточного магазина. Дешёвый виски.

      «Кто-то пил, чтобы забыть или вспомнить. Или, может быть, набраться смелости?». И тут же в голове всплыли строчки из свежей песни:

Один глоток виски смывает воспоминания, молюсь неведомым богам, чтобы я мог сбежать из своих двадцати, где ты была всем для меня.

147.

Номер автобуса, уезжающего в серое утро.

      «Кто-то садился на него каждое утро, а потом перестал». И снова строчка, вынырнувшая из черновиков:

Даже просто сидя в автобусе, вид за окном постоянно меняется.

      Но тому, кто шлёт эти фото, наверное, уже всё равно, что там за окном. Один и тот же пепельный мир. Одни и те же цифры.

146.

Табличка на двери. Старая кирпичная кладка. Чей-то дом, в который больше не хочется возвращаться.

      Намджун вспомнил, как писал когда-то:

Но теперь я вынужден звать это место домом.

      И ощутил странную связь — чужой дом, дверь, а внутри то же самое чувство: возвращаться некуда или не к кому.

145.

Старая афиша на стене. Концерт, который уже прошёл. Или так и не состоялся.

      И тут же строчка, представшая перед глазами:       Моя музыка по крайней мере лучше, чем у них. Fuck that. I am just doin my thang.       Но этот абонент… он вообще делает что-то? Или только считает?       Намджун задумался. Итак, фотографии приходили каждый день, по несколько штук. Кто-то тратил время на то, чтобы искать эти числа, снимать их, отправлять на номер, который давно молчит в ответ. Это, безусловно, требовало усилий. Или, наоборот, стало ритуалом — автоматическим, как чистка зубов или завтрак. Ты уже не думаешь, зачем ты это делаешь.

144.

Номер здания.

      Намджун приблизил фотографию, вглядываясь в детали: старая кирпичная кладка, облупившаяся краска на дверной раме, козырёк с потрескавшимся пластиком. Что-то знакомое кольнуло в затылке. Он увеличил снимок ещё раз, сильнее, до пикселей, и вдруг понял.       Он видел он видел его раньше. Определенно. Но где? Когда?       Не теряя ни минуты, Намджун клацнул на иконку приложения «Карты» , вбил адрес — цифры, улица, округ. Экран загрузился, подгружая панораму улицы, и сердце пропустило удар.       То самое здание.       Он проработал там три года. В самом начале карьеры, когда ещё не было ни Хосока, ни контрактов, ни дедлайнов — только он, ноутбук и маленькая студия на втором этаже. Там он написал свои первые треки. Там же впервые почувствовал, что музыка — это не просто хобби.       Но здание принадлежало не ему. Оно принадлежало компании, с которой он разорвал отношения два года назад. Не то, что бы скандально, но осадок остался. Они не поняли его музыку, он не понял их правки. Расстались, в общем-то, мирно, но с привкусом «ты ещё пожалеешь».       Намджун не пожалел. А вот тот, кто снимал это здание сейчас… почему он его снимал? Жил там? Работал? Или просто проходил мимо и решил запечатлеть очередную цифру?       Он снова уставился на фотографию. Увеличил окна. На одном из них, на втором этаже, виднелась табличка. Размытая, нечитаемая, но Намджун и так знал, что там написано.       Название студии, где он начинал.       — Какого чёрта… — выругался он.

***

      Пластинка крутилась, гипнотизируя не только льющейся музыкой, но и самим движением по своей оси. Тягуче, словно жвательная резинка.       Спотыкнувшись о трещинку, носик иглы упорно покатился дальше, продолжая воспроизводить мелодию.       Хочешь ты или нет — пластинка доиграет до конца. Ей насрать, заело у тебя что-то в жизни или нет. Ей насрать, плачешь ты или танцуешь. Она будет крутиться, пока записанный материал не выйдет. А потом игла поползёт по пустому пластику, и ты услышишь ритмичное «тш-тш-тш» — пресловутый белый шум.

Переверните пластинку.