ох уж этот эээээээ ну тот... ну вы поняли

Лос-Анжвуд (город, где фурри-рэперы правят андеграундом) встрепенулся в тот вечер, как улей, в который кинули петарду. На сцене клуба «Клык» стоял чёрный волк. Высокий, тощий, с серыми глазами, которые со сцены казались двумя лезвиями. Его звали Мирон — по документам Оксимирон, но друзей у него не было, поэтому никто не называл его иначе, кроме как «волк со стальными рифмами». Он держал микрофон так, будто это был нож, и смотрел в зал с вечной брезгливостью человека/зверя, который знает, что он умнее всех здесь собравшихся. Сегодня был полуфинал ежегодного баттл-турнира «Рифма на вылет». Против Мирона выступал тот, кого волк ненавидел больше всего на свете. Рыжий корги. Огромный, наглый, с вечно мокрым носом и улыбкой, которая говорила: «Я сожру тебя, а потом извинюсь и попрошу добавки». Его звали Слава КПСС. Восходящая звезда грязных баттлов, король подлых строчек и мастер делать из оппонента котлету за десять секунд. Они ещё ни разу не встречались в ринге, блять. Но за кулисами успели обменяться взглядами, от которых плавились микшерные пульты. Сейчас Мирон читал свой первый раунд. Голос звучал ровно, холодно, каждое слово — как капля стали. «Твоя шерсть цвета эээээ какогото хз честн, твой хвост — помело для уборки подъезда. Ты корги, но без короны, без мамы, без веса. Твой максимум — гавкать на почтальона, пока я штампую шедевры. Ты — хуй, Слава. А я — крутой». Зал взвыл. Но Слава не дрогнул. Он сидел на стуле в углу сцены, положив лапы на колени, и улыбался. Уши стояли торчком, а глаза горели азартом хищника, который знает, что добыча уже в мышеловке, и хуй у него тоже стоял торчком. Когда насрала его очередь, он вышел в центр. ГИГАНТСКИЙ НАХУЙ, плотный, с лапами. Взял микрофон и просто сказал: — Мирон. Ты красивый, когда злишься. Но твои рифмы — как эээээ ну это как его пох. Начнём? И прочитал. «Твой куплет звучал как плач укушенного комаром. Ты — волк, который боится темноты и носит худи на вырост, потому что внутри ты щенок, потерявший кость. Я не архитектура, я — снос твоей самооценки. Ты привык быть умным, а сейчас будешь просто хуй, когда я подойду после боя и скажу: «Ты мне нравишься, дебил». Зал затих. Потом заорал ещё громче. Мирон открыл рот. И я засунул хуй. он закрыл рот. ААААААААААААААА!!!!!! Впервые в жизни у него не нашлось ответных слов. Потому что Слава смотрел на него не как на врага. Он смотрел на него как на… единственного, кто стоит его времени. После баттла (который, кстати, волк проиграл — впервые в карьере, и это было унизительно и странно) Мирон стоял у служебного выхода и пытался успокоить дыхание. Из двери вывалился Слава. Довольный, как корги, который нашёл на дороге целую сосиску. — Ты специально… — начал Мирон. — Проиграл? Нет. Ты проиграл, потому что я лучше. Но я не для этого. — Слава сделал шаг вперёд. — Я хочу, чтобы ты знал: я не ненавижу тебя. Я завидовал тебе. Твоей серьёзности. Твоей шерсти, которая пахнет дождём и книгами. Я хочу не побеждать тебя, Мирон. Я хочу, чтобы ты читал мне свои стихи, когда мы будем лежать на диване. Волк замер. Нос дёрнулся — он уловил запах корги. Тёплый, с нотками имбиря и старого винила. Совсем не вражеский. — Ты… это предложение? — осторожно спросил Мирон. — Это начало. — Слава улыбнулся, показывая язык. — А остальное напишем вместе. Рифма за рифмой. Они стояли в переулке, два фурри-рэпера, которые только что друг друга уничтожили на сцене. А потом корги осторожно взял волка за лапу. И тот не отдёрнул.