Поиграй со мной, Аверин...

Несколько недель спустя...

***

      Четыре серии уже отсняты. График выматывал: ранние подъёмы, поздние смены, бесконечные дубли. Актёры шутили, что живут теперь не дома, а в гримерках. В этом была доля правды.       Маша смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Под глазами залегли тени. Лицо осунулось. Визажисты колдовали над ней каждое утро, но то, что происходило внутри, не мог скрыть ни один тональник.       Дома всё разваливалось.       Они с Виталием больше не ссорились. Ссоры — это ещё что-то живое, эмоциональное. У них наступило худшее — тишина. Вежливая, холодная, убивающая всё, что ещё оставалось. Они расходились по разным углам загородного дома, как соседи по коммуналке. Завтракали молча. Спали в одной постели, но не касаясь друг друга.       Ваня жил с ними постоянно — школа, кружки, друзья, привычный район. Маша настояла на этом после развода с Матросовым: сын должен расти в стабильности, а не метаться между двумя домами. Денис не возражал — у них сохранились ровные отношения, и Ваня проводил выходные у отца, возвращаясь в воскресенье вечером к матери.       С Виталием у мальчика не сложилось. Не было ни скандалов, ни открытой вражды — просто глухое равнодушие. Ваня не принимал его, держался вежливо, но отстранённо. На «дядю Виталия» смотрел без интереса, на его вопросы отвечал односложно, а когда Виталий пытался изображать заботливого отчима — вежливо уходил в свою комнату и закрывал дверь. Маша это чувствовала. И это добавляло ещё одну трещину в и без того хрупкую конструкцию их отношений.       В последние недели, когда напряжение между ней и Виталием стало невыносимым, Ваня замолчал ещё больше. Он ничего не спрашивал, но его глаза — те самые голубые, материнские — смотрели на неё с тревогой. Он ждал, когда мама снова улыбнётся по-настоящему. А она уже и не помнила, когда это было в последний раз.       Семь лет. Семь лет прошло с тех съёмок «Слишком красивой жены», когда она смотрела на Виталия с теплом и благодарностью. Тогда казалось — вот оно. Надёжно. Навсегда. Теперь от того чувства осталась только горечь.       Маша поправила медицинский халат и вышла из гримерки. Пора было снимать очередную сцену с Пиотровским. Рентген-кабинет. Мартынов вызывает Марину обсудить интересный случай. 11:20. Павильон. Декорация «Кабинет рентгена»       Сергей Пиотровский уже стоял у проектора, когда Маша вошла в кадр. Съёмочная группа замерла. Краснова, как всегда, прильнула к монитору.       — Мотор!       Марина быстро зашла в кабинет.       — Звал?       — Да, да, Марин, иди сюда, смотри — интересный случай, — Мартынов облокотился на стол, стоящий напротив проектора со снимками.       — Что такое? — Марина подошла ближе.       — Что скажешь? — Мартынов посмотрел на неё.       Она перевела взгляд на снимки. Глаза прищурились — профессиональный интерес.       — Медуллобластома. Скорее всего, неоперабельная. Слушай, прямо дежавю… Был похожий случай, Брагин предложил тогда очень интересное решение. Ну, я провела операцию. Очень успешно.       — Прекрасно, — Мартынов выпрямился. — Сделаешь ещё одну успешную операцию, потом напишешь статью. Опубликуем в Аваковском журнале.       — Да ладно! Круто!! — на лице Марины расцвела искренняя улыбка.       — Так что задержись сегодня после работы. Набросаем тезисы, обсудим всё более подробно, — Мартынов говорил легко, но взгляд был цепким.       Марина посмотрела на него, и улыбка погасла.       — Я вот прямо сегодня не могу. Надо няню отпускать.       — Ну пусть задержится, Марин!       — Она и так у меня уже задерживается. Мне неудобно её просить, ну правда! — Марина отвела взгляд, то опуская глаза в пол, то возвращаясь к лицу Мартынова.       Он усмехнулся. В этой усмешке — и власть, и симпатия.       — Ещё никогда сотрудники не ставили мне условия.       — Слав, я не ставлю условия. Я просто прошу. По-дружески, — Марина посмотрела на него почти умоляюще.       — Ну тогда, — он выдержал паузу, — я напрошусь к тебе в гости сегодня. По-дружески. Там всё и обсудим.       Марина замерла на долю секунды. Потом выдохнула:       — Хорошо.       — Стоп! Снято! — Краснова подняла голову от монитора. — Куликова, Пиотровский — отлично. Лёгкая сцена, динамичная. Маш, твоя улыбка на «круто» — просто солнце. Давно тебя такой не видела.       Маша кивнула и отошла в сторону, пока ассистенты меняли ракурс камеры. Сергей подошёл к ней.       — Маш, ты сегодня какая-то… Не знаю, как сказать. Светлая, несмотря ни на что. Тяжело, наверное?       — Справляюсь, Серёж, — она пожала плечами. — Спасибо за сцену. Ты очень точно Мартынова чувствуешь.       — Ну, с такой партнёршей это несложно, — он улыбнулся. В его тоне был лёгкий флирт — привычный, неопасный. Сергей знал про Виталия. Знал, что у Маши семья. И никогда не переходил границ. Просто иногда позволял себе этот тёплый, почти дружеский подтекст. Маша не возражала. Ей это даже нравилось — безопасное внимание, без претензий. 14:00. Гримерка Куликовой       Смена закончилась. Она переоделась в джинсы и свитер, собрала сумку. В коридоре было шумно — приехала вторая смена. Порошина и Максим готовились к своей очередной сцене в поликлинике. Их дуэт уже который день обсуждали на площадке: химия, искры, идеально сыгранный флирт.       Маша вышла в коридор и нос к носу столкнулась с Максимом.       — О! Пшеничная моя! Глаза-на-распашку! — он расплылся в улыбке, но, приглядевшись, осёкся. — Маш, ты чего такая бледная? Опять не спала?       — Всё нормально, Макс. Просто устала, — она попыталась пройти мимо, но он мягко взял её за локоть.       — Манюнь, я же вижу. Ты сама не своя которую неделю.       — Съёмки, Макс. Сам же знаешь — много работы, мало сна.       — Дело не в съёмках, — он заглянул ей в глаза. — Дома всё плохо?       — С чего ты взял? — она дёрнула плечом, высвобождая локоть.       — Потому что я знаю тебя двадцать лет. У тебя на лице всё написано.       Она помолчала, глядя куда-то в стену за его плечом.       — Мы с Виталием… Кажется, всё, Макс. Я не знаю. Просто устала. Устала делать вид, что всё хорошо.       Он хотел что-то сказать, но в этот момент из гримерки выплыла Порошина. В белом халате, с идеальной укладкой. Увидела их — и её губы тронула та самая улыбка. Кошачья. Понимающая.       — Аверин, ты идёшь? Сцена через десять минут. Сперанская ждёт своего Брагина, — она бросила короткий взгляд на Машу и кивнула. — Куликова. Хорошая сцена сегодня была. Я краем глаза видела. Ты молодец.       — Спасибо, — сухо ответила Маша.       — Ладно, не буду мешать, — Порошина подмигнула Максиму и удалилась по коридору в сторону павильона.       Маша проводила её глазами, и внутри что-то холодно сжалось.       — Иди, Макс. Сперанская ждёт, — она попыталась улыбнуться, но вышло криво.       — Маш…       — Иди, правда. Увидимся завтра.       Она пошла к выходу. Максим смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри закипает что-то беспомощное. Она уходила — и он ничего не мог с этим сделать.       Он сжал кулак в кармане халата и направился в павильон. Загородный дом Маши и Виталия       Вечерний воздух был прохладным. Маша остановила белую машину у ворот, но не стала сразу выходить. Посидела, глядя на тёмные окна. Свет горел только на кухне. Когда они только купили этот дом — просторный, светлый, с большими окнами и садом, — Маша думала: вот оно, счастье. Свой угол. Своя крепость. Дом был записан на неё — она вложила в него гонорары за несколько сезонов «Склифа», и Виталий никогда не претендовал. Это было её место. Её убежище.       Теперь убежище превратилось в декорацию.       Она вошла. Виталий сидел за столом, уткнувшись в телефон. Увидел её — быстро заблокировал экран. Слишком быстро. Как и всегда в последние две недели.       Маша знала. flashback Две недели назад она случайно увидела сообщение. «Алиса» — имя, которое ничего ей не говорило. «Скучаю. Когда ты приедешь?» — и сердечко в конце. Она не стала устраивать скандал сразу. Сначала — шок. Потом — желание убедиться. Она проверяла его телефон ещё несколько раз, когда он выходил из комнаты. Переписка не прекращалась. Алиса ждала его. Он обещал приехать.

***

      Маша молчала. Две недели она носила это в себе, примеряя роль обманутой жены. Роль, которую она играла вполсилы — потому что внутри давно уже всё перегорело. Ей было больно. Но не от любви — от унижения. От того, что он, сидя в её доме, обвиняя её в холодности, сам бегал к другой.       Сегодня она устала молчать.       — Как съёмки? — спросил он, не поднимая глаз от телефона.       — Нормально. Сцена с Пиотровским вышла хорошая.       Повисла пауза. Долгая. Тяжёлая.       — Маш, — он встал. — Сколько мы ещё будем делать вид?       — О чём ты? — она повесила пальто и повернулась к нему. Внутри всё звенело от напряжения.       — О нас. Ты приходишь — и тебя нет. Я жду — и меня нет. Ты целыми днями на площадке, а когда дома — ты где-то в другом месте. Я устал. Устал от того, что ты не замечаешь меня. От того, что тебе всё равно.       Он говорил ровно, но в голосе копилось раздражение. Старая песня. Маша слушала её уже которую неделю. Но сегодня у неё не было сил подыгрывать.       — Ты хочешь сказать, это я виновата? — она подняла бровь. — Я работаю, Кудрявцев. Я обеспечиваю этот дом. Я воспитываю сына. А что делаешь ты?       — Я жду тебя! — он повысил голос. — Каждый вечер! Как пёс! А тебе хоть бы что. Ты приходишь и смотришь сквозь меня.       — Я устаю, — она старалась говорить спокойно, но внутри уже закипало. — Я прихожу и хочу тишины. А ты дуешься как ребёнок.       — А чего ты ждала? Что я буду вечно сидеть и терпеть?       — Что терпеть? — она шагнула ближе. — То, что у меня работа? То, что я не прыгаю вокруг тебя с улыбкой, как десять лет назад? Извини. Жизнь изменилась. Мы изменились.       — Ты изменилась, — отрезал он. — Ты стала чужой. Холодной. Может, ты с Авериным своим отогреваешься?       Маша замерла. Вот оно. Он снова переводил стрелки. Снова делал виноватой её.       — Не смей, — тихо сказала она. — Не смей переводить на Максима. Он здесь ни при чём.       — Да? А мне кажется, очень даже при чём, — Виталий скривил губы. — Ты оживаешь только когда едешь на площадку. К нему. А дома ты — тень.       Маша почувствовала, как внутри что-то лопается. Две недели молчания. Две недели притворства. Хватит.       — Знаешь, что, Виталик? — её голос стал ледяным. — Раз уж ты заговорил о том, кто к кому бегает... Расскажи мне про Алису.       Он побледнел мгновенно. Лицо вытянулось, в глазах метнулся страх.       — Что?.. Какая Алиса? Ты о чём?       — О той, которая тебе пишет «скучаю, когда ты приедешь», — Маша смотрела ему прямо в глаза и видела, как он рассыпается. — Думал, я не узнаю? Две недели, Вить. Две недели я знаю и молчу.       — Маш, это не то, что ты думаешь... Это просто знакомая...       — Знакомая?! — она сорвалась на крик. — Ты стоишь тут, обвиняешь меня в холодности! Строишь из себя несчастного брошенного мужа! А сам бегаешь к какой-то Алисе!       — Маш, послушай...       — Нет, это ты послушай! — она больше не сдерживалась. Голос звенел от ярости. — Ты ходишь налево, пока я на съёмках! Ты спишь с другой и смеешь упрекать меня?! Ты пришёл в мой дом и крутил романы за моей спиной!       — Я... Это просто... Это ничего не значит! — он попытался взять её за руку, но она вырвалась.       — Ничего не значит?! Ты разрушил всё! — она задыхалась от гнева, но голос был стальным. — Всё, что ещё оставалось!       — Ты сама виновата! — вдруг взорвался он. — Ты! Вечно на работе! Вечно с этим сериалом! Я жил с женщиной, которой не было дома! Что мне оставалось?!       — Уйти! — крикнула она. — Просто уйти, если тебя что-то не устраивало! А не бегать к бабам за моей спиной!       Она указала на дверь.       — Убирайся.       — Что? — он опешил.       — Убирайся из моего дома, — повторила она раздельно, чеканя каждое слово. — Это мой дом, Виталий. Здесь всё моё. И тебе здесь больше не место.       — Ты не можешь...       — Могу! — она повысила голос так, что он вздрогнул. — Убирайся! Сейчас же! Собирай свои вещи и проваливай к своей Алисе! Пусть она тебя кормит, раз ты такой несчастный!       Он стоял, открыв рот. Лицо перекосилось — то ли от злости, то ли от растерянности.       — Стерва, — бросил он наконец, отворачиваясь.       — Пошёл вон! — рявкнула Маша.       Он бросился в спальню. Через несколько минут вышел с сумкой, наспех набитой вещами.       Даже не взглянул на неё. Только у двери обернулся:       — Пожалеешь.       — Уже пожалела, — ответила она. — О том, что потратила на тебя семь лет. Уходи.       Хлопнула дверь. Заурчал двигатель его машины — и стих в ночи.              Маша осталась стоять посреди кухни. В ушах звенело. Сердце колотилось где-то в горле. Она медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.       Она не плакала. Слёзы придут позже, когда она останется одна в пустом доме и поймёт, что её брак закончился не сегодня. Он закончился давно. Просто сегодня поставили точку. В доме было тихо. Только часы на стене отсчитывали минуты её новой жизни. Поздний вечер. Гримерка Максима       Максим сидел перед зеркалом, расстёгивая пуговицы халата. Смена закончилась. Сцена с Порошиной вышла отличной — Краснова похвалила обоих, сказала, что у Сперанской и Брагина «потрясающая химия». Порошина после съёмки коснулась его плеча — легко, по-свойски — и ушла к себе, бросив на прощание:       — До завтра, Аверин. Приятных снов.       Он остался один. И чем дольше он сидел в тишине, тем отчётливее понимал: «потрясающая химия» у него не с Порошиной. У него — с той, кто уехала домой с прямой спиной, спрятав в груди то, чего она сама себе не позволяла.       Он взял телефон и написал: «Манюнь, я рядом. Если что — звони в любое время».       Ответ пришёл не сразу. «Спасибо, Макс».       Два слова. Но он прочитал в них больше, чем она хотела сказать.