Побочный эффект близости

Утро - или же то, что от него осталось - началось со звонкого лязга ключей в замке. Ингрид вернулась из больницы около одиннадцати и казалась выжатой досуха: плечи опущены, лицо бледное, но вполне довольное, что означало спасенные жизни. – Ты спишь? - женщина заглянула в комнату, стаскивая на ходу пальто. – Уже нет, - Эмма заставила себя фальшиво зевнуть, хотя внутри всё было не на своих местах. – Как там... пациенты? – Сложно. Но мы с Реджиной - просто звери, - Ингрид прошла на кухню, и вскоре послышался шум наполняемой кофемашины. – Вытащили мужчину с того света. Свон вышла следом, стараясь ступать мягче. Она села на стул, рассматривая свои ногти, словно это было самым важным занятием в мире. – А где сейчас Реджина? – Должна быть дома. Она выглядела как зомби, честное слово, и я позволила ей уйти раньше.  Эмма кивнула, пряча улыбку. – Я в душ и спать до вечера. Ты хочешь есть? – Не очень. Потом что-нибудь придумаю. Как только дверь ванной захлопнулась, а вода зашумела, девушка наконец выдохнула. Она рванула в спальню, выудила телефон из-под подушки и… пусто. Ни одного уведомления. – Ну конечно, она же зомби, - усмехнулась Свон про себя. Пальцы сами набрали сообщение: Эмма: Надеюсь, ты добралась. Рада, что человек жив. Я… ну, в общем, проверяю, не свалилась ли ты где нибудь по дороге. Ответа не последовало. Эмма свернулась калачиком, обняв подушку, и сама не заметила, как провалилась в тяжелый, безвкусный сон.

***

Дзынь… дзынь… Свон подскочила, запутавшись в собственных волосах. Телефон вибрировал, настойчиво требуя внимания. – Алло? – Привет, художница, - в трубке раздался хриплый голос Реджины, от которого по спине пробежала непрошеная дрожь. – Ты не поверишь, но я, кажется, забыла, как работают гравитация и здравый смысл. – Так иди спать, - девушка попыталась сделать свой тон безразличнее, но внутри все пело от счастья. – Не могу. Я у двери. Сердце Эммы сделало кувырок. – У какой еще двери? – У твоей, глупышка. Открой мне, будь добра.  – Ты с ума сошла? - она уже вскакивала, поправляя пижамные штаны. – Мама спит. – Я знаю. Ингрид была в таком состоянии, когда уходила, что не заметила бы, даже если бы я зашла в квартиру верхом на слоне. Эмма на цыпочках прокралась в прихожую. На пороге стояла Реджина, словно воплощение прекрасного хаоса. Вчерашний свитер помялся, волосы жили своей жизнью, а карие глаза горели этим жаждущим огнем, который не давал Эмме спать. – Привет, - прошептала женщина. Девушка молча отступила, приглашая её войти. Миллс скинула кроссовки, и Свон едва не прыснула: на ногах у самого серьезного нейрохирурга этого города красовались носки с розовыми единорогами. – Серьезно? Единороги?  – Презент от шестилетней пациентки, - ответила Реджина, прикладывая палец к губам. – Она сказала, что они дают суперсилу. Кажется, сейчас это единственное, что держит меня в вертикальном положении. Они пробрались в комнату Эммы. Женщина опустилась на край кровати, её взгляд скользнул по стенам, увешанным набросками, и остановился на новом рисунке, где две тени замерли в шаге от поцелуя. – Рисовала нашу вчерашнюю… - она замолчала, рассматривая штрихи, – встречу? – Когда вернулась от тебя, не могла выпустить карандаш из рук, - блондинка села рядом, чувствуя, как их плечи соприкасаются. – Кажется, это мой лучший набросок. – Согласна, - Реджина перевела взгляд на Эмму. – Но в реальности я была… более напуганной. Девушка лишь удивленно приподняла бровь. – Ты? Напуганной? – Да. Я сбежала вчера не из-за звонка Ингрид, детка. То есть, из-за него тоже, но… я испугалась того, как быстро у меня отключается мозг рядом с тобой. С тобой я первокурсница, которая забыла все, что учила по конспектам.  Миллс тяжело вздохнула и накрыла её ладонь своей. Обжигающее прикосновение. – Я пришла сказать, что готова ждать. Пока ты закончишь колледж, пока всё это не станет… менее сложным. Ты стоишь того, чтобы всё было правильно, а не впопыхах. Эмма посмотрела на их переплетенные пальцы, и внутри неё росло чувство, которое было сильнее всякой осторожности. – А если я не хочу ждать? - выпалила она. – Если я не хочу ждать, пока жизнь станет идеальной? Дыхание женщины перехватило, а взгляд карих глаз стал таким пристальным, будто она пыталась прочесть что-то между строк в анатомии души Эммы. – Что ты имеешь в виду? Свон подалась вперед, сокращая те несчастные сантиметры, что их разделяли. – Ты сказала тогда, что мы не закончили. Я имею в виду, что мой пульс сейчас - сто десять ударов в минуту. И это не тахикардия, доктор Миллс. Это отсутствие всякого желания ждать. Усмехнувшись, брюнетка медленно подняла руку, касаясь щеки Эммы. – Свон, ты же понимаешь… что если я сейчас не уйду, никакая суперсила единорогов на носках меня не спасет? – Тогда оставайся, - прошептала блондинка, притягивая её к себе за воротник свитера.  – Знаешь, это безумие, - выдохнула брюнетка, смотря на искусанные губы собеседницы. – Абсолютное. – И что твоя мать… – Она крепко спит. – И что мне почти 40, а тебе… – Мне совсем скоро 19! - перебила Эмма, сделав так, чтобы расстояние между ними сократилось до невозможного. – И если ты сейчас начнешь читать мне лекцию о возрастной психологии или врачебной этике, клянусь, я нарисую на твоей двери в больнице что-нибудь крайне неприличное. Мне плевать, что ты подруга моей мамы или слишком меня старше. Мне важно то, как я перестаю дышать, когда ты смотришь на меня вот так. – Целая жизнь разницы, - думала Миллс. – Море опыта, океан цинизма и горы ответственности против её чистого, яркого таланта.  Ей хотелось отстраниться, защитить эту девчонку от самой себя, и в то же время хотелось притянуть её за воротник футболки и забыть обо всем, кроме этого момента. Эмма была её личным «сюрпризом внутри человека» - тератомой, которая оказалась прекрасным, захватывающим дух искусством. Пальцы Реджины, которые часами могут удерживать зажим в миллиметре от критического сосуда, сейчас едва заметно подрагивали. Она смотрела на Эмму, и её привычный рациональный мир, построенный на логике, рассыпался в прах. Рассудок пытался быть сильнее, но сердце, которое, по её же убеждению, было лишь мышечным насосом, выдавало ритм, несовместимый с нормальной жизнедеятельностью. Миллс немного подалась вперед, ладони скользнули на талию Эммы, уверенно сжимая её и притягивая ближе. Девушка выдохнула, чувствуя этот собственнический жест, и ее рука, словно ведомая инстинктом, легла на бедро Реджины. Плотная ткань джинсов ощущалась под пальцами почти раскаленной. Короткий поцелуй в уголок губ, затем другой - в самую серединку. Это были несколько нежных, дразнящих «чмоков», от которых кружилась голова. Брюнетка тягуче пробовала её на вкус, будто проверяла реакцию пациента на новый препарат. Однако Эмме этого было мало. В её жилах бурлил адреналин и желание. Она вдруг подалась всей массой тела на Реджину, вжимая её в спинку кровати, и накрыла её губы своими - на этот раз грубо и требовательно, с какой-то жадной яростью. Это был поцелуй-захват и поцелуй-вызов. Нейрохирург на секунду опешила, чувствуя, как зубы Эммы едва заметно задели её нижнюю губу. Внутри вспыхнул пожар, сердце чуть не выпрыгнуло из груди, но старая профессиональная привычка контролировать ситуацию сработала быстрее. Женщина мягко, но настойчиво уперлась ладонями в плечи девушки, слегка отодвигая её от себя. – Воу, воу, полегче, Свон! - выдохнула она, и её губы блестели. – Ты всегда такая… агрессивная на практике? Эмма замерла, тяжело дыша, зеленые глаза лихорадочно сверкали.  – О господи, я это сделала! - колотилось в голове блондинки.  Эмма чувствовала себя так, словно только что закончила шедевр, на который не имела права, и теперь её трясло от восторга и страха одновременно. Её рука на бедре Реджины всё еще ощущала тепло чужого тела, и это ощущение пробивало её насквозь. – Прости, - девушка неловко улыбнулась, стараясь унять дрожь. – Просто… твои губы… у меня, кажется, временная дисфункция префронтальной коры. – О, какие слова мы знаем, - Миллс тихо рассмеялась, дабы не разбудить Ингрид, и поправила растрепанные локоны девушки. – Но ты права, если ты продолжишь в том же духе, я буду вынуждена госпитализировать тебя в отделение интенсивной терапии. Лично. – А там разрешены посещения? - Эмма хитро прищурилась, придвигаясь обратно, но уже не так стремительно. – Там разрешена только строгая диета и полный покой, - брюнетка щелкнула её по носу. – Чего нам здесь явно не видать, если твоя мать проснется и обнаружит, что её коллега проводит «клинические испытания» на её дочери прямо в пижаме. – Собирайся, художница, - она встала с кровати и потянулась. – Нам нужно сменить локацию, пока мы не натворили дел, за которые Ингрид выставит мне счет в виде моей же головы на серебряном подносе. – Куда это мы? – Подальше от родительского надзора. Есть одно место, где варят кофе, способный воскресить даже тех, кто провел ночь в операционной… или в компании невозможных блондинок. Через десять минут они уже сидели в машине Миллс. Она вела уверенно, её длинные пальцы привычно лежали на руле, а на губах всё еще играла хитрейшая полуулыбка. Свон смотрела в окно, но видела только отражение Реджины. Мысли роились, как распуганные пчелы.  – Она позволила мне себя поцеловать - и не просто позволила, она ответила!  Эмма чувствовала невероятный подъем. Ей хотелось схватить блокнот и зарисовать каждую деталь: как падает солнечный свет на скулы Реджины, как она чуть прищуривается, вглядываясь в дорогу, как её большой палец ритмично постукивает по коже руля. – О чем ты думаешь? - спросила брюнетка. – Опять строишь в уме композицию моего лица? – Думаю о том, что твоя талия идеально помещается в моих руках. И о том, что мне нужно больше данных для завершения картины. Скажем так… еще парочка тех поцелуев, но без твоего вот этого «воу, полегче». Реджина бархатисто рассмеялась. – Свон, ты в курсе, что это называется «сексуальное домогательство к медицинскому персоналу»? – А ты в курсе, что я не твой интерн?  Они припарковались у небольшого, спрятанного в глубине набережной кафе. Это было место для рыбаков, дальнобойщиков и врачей после смены. Внутри пахло старым деревом, жареным беконом и крепким арабикой. Реджина выбрала самый дальний столик в углу, где их почти не было видно. – Два капучино и те лимонные кексы, от которых слипаются зубы, - заказала она подошедшему официанту. Когда дамы остались одни, Реджина посмотрела на девушку через стол. Её взгляд стал серьезным. – Знаешь, Эмма… ты меня пугаешь. Даже не тем, что ты дочь Ингрид. А тем, что ты заставляешь меня забыть о том, что я вообще-то взрослая женщина с кучей обязательств и безупречной репутацией. – Репутация - это просто то, что о тебе думают люди, которые тебя не знают. А обязательства… - она замялась на секунду. – Обязательства должны приносить радость, а не быть гипсом на переломе. – Отлично сказано. Но в медицине «радость» часто идет в комплекте с «осложнениями».  – Я не боюсь осложнений, - Эмма подалась вперед. – Я художница, вообще-то. Я привыкла пачкать руки в краске и переделывать всё с нуля, если не получается. – В какой момент ты стала такой смелой? - Миллс изогнула бровь. – Где девчонка, которая смущается от любого моего слова? – Ты меня испортила, - сказала Эмма, утопая в улыбке. – Ладно, - усмехнулась женщина. – Тогда считай, что мы начали наш первый эскиз. Только постарайся в следующий раз не снести натурщицу с ног в первом же порыве вдохновения. – Не обещаю. У меня очень… экспрессивный стиль. Официант принес кофе, и девушки принялись разговаривать обо всем на свете - о колледже, о сложнейших операциях Реджины, о том, как Эмма ненавидит рисовать натюрморты с яблоками. Этим вечером между ними осталось только это странное «мы», которое совсем недавно родилось в небольшой комнатке Свон и теперь крепло с каждым новым глотком кофе.  Когда они вышли на улицу, небо над городом уже стало нежно-лавандовым. Эмма остановилась на крыльце, пряча озябшие ладони в карманы пальто, и запрокинула голову. – Красота. Я никогда не замечала, каким бывает небо в это время. – Потому что ты всегда смотрела в телефон или в свой скетчбук, - Реджина встала рядом, тоже глядя на закат. – А надо иногда смотреть просто так. Без причины. – А ты, оказывается, поэт под маской хирурга? - Эмма искоса взглянула на женщину, чьи глаза в сумерках казались почти черными. – Я просто привыкла видеть то, что скрыто под оболочкой, - она улыбнулась своей фирменной, чуть ироничной улыбкой. – Нейрохирургия - это ведь тоже своего рода искусство. Мы просто работаем с самым сложным холстом в мире. Они пошли по тротуару, разделяя один ритм шагов на двоих. Холодный ветер заставлял Реджину то и дело поправлять волосы, и Эмма с трудом подавляла желание взять её за руку и спрятать в свой карман. – Знаешь, - Свон глядела на мокрые, потемневшие листья под ногами, – я сегодня впервые за очень долгое время не хочу возвращаться домой. – Почему? - Миллс замедлила шаг. – Потому что там мама. Она проснется, будет ходить по кухне, спрашивать про колледж и наше с тобой общение… А я буду сидеть напротив, пить чай и сходить с ума. Я буду думать о том, что случилось сегодня утром, и бояться тебе написать. Вдруг ты решишь, что я слишком навязчивая? Что этот поцелуй был ошибкой, которую ты уже успела «прооперировать» и забыть? Брюнетка резко остановилась. Она повернулась к Эмме, и её взгляд стал непривычно серьезным, лишенным всякого флирта и хитрости. – Эмма, послушай меня. Ты не можешь быть слишком навязчивой. Она сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию.  – Пиши в любое время. Даже если я буду злиться на весь этот чертов мир - одно твое «привет» сделает его чуть более выносимым.  – Ты говоришь такие вещи… - она запнулась, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Ты говоришь это так уверенно, а потом снова надеваешь эту свою маску отстраненного доктора Миллс. Это сбивает с толку. Я не понимаю, где настоящая ты. – Извини, - Реджина тяжело вздохнула и провела ладонью по волосам, окончательно их запутывая. – Я не привыкла быть… такой. Нежной? Открытой? Для меня это всегда было синонимом слабости. А потом появилась ты… и теперь я стою посреди улицы и боюсь, что наговорила лишнего. – Не лишнего, - быстро возразила девушка, делая ответный шаг. – Совсем не лишнего. Просто… я не знаю, как нам теперь с этим быть. – Надо просто быть здесь и сейчас. – Реджина… – М-м? – А что будет завтра? – Завтра твоя мать проснется, - брюнетка усмехнулась. – И мы будем делать вид, что ничего не случилось. Ты будешь рисовать и ходить в колледж, а я работать и оперировать. А вечером ты выйдешь на лестничную клетку - якобы подышать или забрать почту. И я тоже выйду. Совершенно случайно. – Совершенно случайно, - повторила Эмма, и на её губах появилась заговорщицкая улыбка. – И мы сядем на те же холодные ступеньки. Будем курить и говорить ни о чем. И никто в мире не догадается, что между нами что-то изменилось.  – А изменилось? - спросила она, хотя уже знала ответ. Реджина посмотрела на неё с такой нескрываемой теплотой, что у Эммы потеплело в груди. Нейрохирург протянула руку и очень осторожно коснулась подушечками пальцев губ блондинки. – Вот это, - выдохнула женщина, – изменилось навсегда. Все остальное - по-прежнему. Эмма накрыла ладонь Реджины своей, прижимая её пальцы к своему лицу.  – А если я не хочу по прежнему? – И чего ты хочешь? - прищурилась Миллс. – Чтобы я взяла тебя за руку на глазах у всех? Или, может, поцеловала прямо здесь, под этим лавандовым небом, на радость какому-нибудь случайному журналисту, который выложит нас с заголовком «Реджина Миллс сошла с ума»? – Я хочу, чтобы ты перестала бояться. Тишина снова повисла между ними, прерываемая лишь далеким лаем собаки и гулом машин. Женщина медленно убрала руку.  – Я боюсь за тебя. И за Ингрид. Наша дружба с твоей матерью - это фундамент, на котором стоит слишком много, понимаешь? Если мы сделаем этот шаг открыто… если мы сломаем эту стену, я боюсь, что обломками придавит всех. А я хирург, Эмма. Я привыкла чинить людей, а не разрушать их жизни.  – А может, ничего не сломается? - Свон крепко сжала её пальцы, не давая отстраниться.  – Посмотрим, художница, - Реджина потянула её за руку, направляя к машине.