Побочный эффект близости

Эмма одиноко стояла на тускло освещенной лестничной клетке. Плечом девушка опиралась о холодный бетон, в пальцах послушно тлела тонкая сигарета, а в другой руке безжизненно покоился телефон с наушниками, музыка в которых уже давно не играла. Дым лениво поднимался вверх, расплываясь под потолком серебристыми нитями. Эмма смотрела на него и думала о вещах, от которых внутри становилось тяжело: о переезде на другой конец города, о крошечной квартире вместо прежней, о художественной школе, которая стоила неприлично дорого, о новых людях, к которым снова придётся привыкать. Всё это должно было означать начало чего-то хорошего, но почему-то ощущалось как одна большая потеря. Дверь напротив внезапно открылась, и на лестничную клетку вышла женщина. Ее темные волосы свободно спадали на плечи, очертания фигуры скрывала домашняя толстовка, а лицо было без косметики, однако вышла она с таким видом, будто собралась на красную дорожку. – Нет, ты вообще представляешь, какая это была операция? - говорит она кому-то в телефон, но тут же сбрасывает вызов, заметив, что сигнал пропал. – Чёрт. Незнакомка остановилась, заметив силуэт в полумраке, и прищурилась. Эмма, кажется, знала эту женщину.  – Я думала, здесь курю только я. И то в очень плохие дни, - произнесла женщина с мягкой усмешкой. Через секунду она сделала шаг вперед, с любопытством скрестив руки на груди. – Ты дочь Ингрид? Эмма, верно? Свон вздрогнула, поспешно выдергивая один наушник. Она постаралась сделать лицо спокойнее, но глаза все равно выдавали тревогу. – Ага… это я. Мы, должно быть, соседи, - девушка убрала сигарету за спину, словно это что-то постыдное, хотя в подъезде больше никого не было. – Не против компании? Не дожидаясь ответа, Реджина достала пачку каких-то дорогих сигарет, ловко выбила одну и поднесла к губам. Щелчок зажигалкой, и огонёк осветил её лицо на секунду: изогнутые брови, хитринка в карих глазах и тень ухмылки. Эмма молчала, не зная, куда деть руки. Она украдкой разглядывала женщину. Все-таки это была та самая Реджина, о которой мама иногда говорит с усталой иронией. «Прекрасный нейрохирург», «проблемная», «невыносимая» - и теперь она стоит в двух метрах и дымит как паровоз. – Я… просто вышла подышать, - неестественно выдавила блондинка, понимая, насколько жалко это звучит.  – Ты врешь совершенно бездарно. Но это даже мило, - она сделала еще одну затяжку, задумчиво посмотрела на собеседницу. – А мать знает?  Чувствуя себя пятилетней девчонкой, которую застали за чем-то запретным, Эмма отрицательно качнула головой. – Ну и правильно. Ингрид узнает - устроит нам целую лекцию о вреде никотина для развивающегося мозга, - она усмехнулась, закатив глаза. – Знаешь, твоя мать всегда была занудой. Хорошей, конечно, но занудой.  Миллс грациозно опустилась на ступеньку и похлопала ладонью рядом с собой.  – Не стой у меня над душой, садись. Эмма секунду колебалась, но потом медленно присела через одну ступеньку. Между ними осталось полметра - пропасть для юной девушки, которая не привыкла к чужим. – О, а это что? Твой дневник жалоб? - Реджина бросила изучающий взгляд на блокнот, торчащий из под-мышки у Свон. В её хриплом голосе чувствовалось лишь любопытство. Словно она скучала весь вечер в пустой квартире и наконец нашла что-то интересное в десяти шагах от двери. Эмма прижала блокнот к груди, словно тот мог защитить её лучше любых слов. Щеки тут же вспыхнули, но благодаря освещению это было не так заметно. – Это... просто так. Для себя. Ничего особенного, - быстро пробормотала она, глядя в пол.  Реджина наклонила голову, и в её глазах тут же загорелось что-то озорное, прямо как у кота, который заметил рыбку в аквариуме. – Для себя - это всегда самое интересное, - хмыкнула женщина. – Люди говорят «просто так», когда рисуют обнажённую натуру. Или когда пишут стихи о несчастной любви. Или… - она делает паузу, прикуривая вторую сигарету от первой, – когда хранят что-то, чего боятся показать даже себе. Она перевела внимательный взгляд на скетчбук, потом снова на лицо Эммы, и улыбнулась краешком губ. Так, что невозможно понять: флирт это или просто чертова привычка смущать всех вокруг. – Там правда ничего такого. Просто... рисунки, - Свон нервно поправила волосы. – Дорогая, у меня отпуск проходит в компании медицинских отчётов и горького кофе. Если ты сейчас не покажешь мне хотя бы страницу, я начну рассказывать тебе истории про клипирование аневризм. – Мама как-то говорила, что ты странная, - с тихой издевкой произнесла Эмма. – А сама что думаешь?  Она плавно подаётся вперёд - совсем чуть-чуть, практически незаметно, но дистанция между ними сокращается. В личное пространство Эммы ворвался шлейф ароматов: мятный табак и едва уловимый запах карамели. – Можем обменяться секретами, - игриво сказала она, подмигивая. – Равный обмен. Эмма вновь почувствовала, как лицо становится горячим, что уже точно заметно даже в темноте. Она сглотнула и впервые подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с Реджиной. И моментально пожалела об этом - потому что та смотрела так, будто читает каждую её мысль, и совершенно не стыдится этого. – Какой у тебя секрет? - прошептала она, почти задыхаясь от смущения. Миллс откинулась назад, на ступеньку выше, и выдохнула дым в потолок - такая довольная, что походила на ребенка, стащившего печенье с верхней полки. – Я совсем не умею готовить. В моём холодильнике только вино и иногда замороженная пицца, которую я жгу до состояния угля. Твоя мать до сих пор помнит один случай с макаронами. Ей пришлось покупать новую кастрюлю на последние студенческие деньги. Свон не сдерживает смешок, который вышел коротким и испуганным, будто она не ожидала, что может так легко засмеяться. И Реджина улыбнулась в ответ так, будто этот смех стоил целого вечера. – А теперь твоя очередь. Один рисунок, - она наклонилась еще ближе, соприкасаясь плечами. От этого лёгкого касания по телу блондинки пробежала дрожь. Она осторожно раскрыла скетчбук на случайной странице. Недорисованный портрет - тени под скулами, линия губ, глаза. Кто это был, Эмма и сама до конца не понимала. Миллс перестала улыбаться, её лицо мгновенно утратило игривость и совсем на мгновение стало пронзительно-открытым. Несколько секунд она просто смотрела на рисунок, а потом перевела взгляд на девушку. – Красиво. Она не отодвинулась, а напротив, замерла в этой близости, глядя Эмме прямо в глаза. И девушке показалось, что воздуха вокруг стало катастрофически мало. – Знаешь... я тоже любила рисовать. В твоем возрасте. Только у меня совсем ничего не получалось. А тут действительно талант, - вдруг заговорила женщина, все еще разглядывая набросок. Эмма почувствовала, как внутри что-то дрогнуло от этих слов - нелепо, слишком сильно для простого комплимента. – Могу научить тебя.. если хочешь. Реджина медленно подняла бровь. – Ну, рисовать, - торопливо объяснила она, запинаясь. – Не то чтобы я умела учить, но... могу показать пару приёмов. – Предлагаешь уроки рисования? - Миллс низко, хрипловато рассмеялась, и от этого смеха у Эммы снова стало тесно в груди. – Только предупреждаю: мои способности заканчиваются на кривых человечках. И снова подмигнула, так бессовестно, что Свон казалось, будто сейчас её сердце выпрыгнет на ступеньки между ними. – Давай номер. Я напишу тебе, когда буду полностью свободна. Она посмотрела сначала на телефон в своих руках, потом на Реджину, потом снова на экран. Пальцы дрожали так заметно, что ей хотелось спрятать их в рукава толстовки. Эмма поспешно набрала номер. – Только... маме не говори. Про сигареты. И про то, что я здесь с тобой, - промямлила блондинка. – Ай, какая скучища, - брюнетка забрала телефон. – Рассказывать Ингрид? Нет, детка, это наш маленький грязный секрет, - она подняла взгляд, стреляя глазами. – У каждого должны быть свои. Теперь и у тебя есть. Миллс встала и поправила волосы одной рукой - просто так, из жеста, но выглядело это небрежно-сексуально, будто она сейчас не в домашней толстовке, а в шикарном вечернем платье. Эмма не успела даже выдохнуть, когда Реджина внезапно наклонилась к ней, почти касаясь губами её уха. – До встречи, художница, - прошептала женщина. – Не рисуй слишком… откровенные сны. После этого Реджина отстранилась так же быстро, как и приблизилась, сделала пару шагов к своей двери и скрылась за ней. Замок тихо щёлкнул, Эмма же осталась сидеть на ступеньке со скетчбуком в руках, погасшей сигаретой и таким гулким сердцем, что оно заглушало мысли. Она ещё несколько секунд смотрела в пустоту перед собой, пытаясь понять, что вообще сейчас произошло. Потом медленно поднялась, затушила окурок носком кеда и ушла в квартиру. Оставшуюся ночь девушке совсем не спалось. Она лежала в темноте, уставившись в потолок, слушала, как гудит город за окном, снова и снова прокручивала в голове каждую фразу, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение плеч. «Она наверняка такая со всеми» - пыталась убедить себя Свон. Но внутри тлел маленький, запретный огонек. «А если нет?» Телефон завибрировал так неожиданно, что она вздрогнула. Сообщение от неизвестного номера. : Спасибо, что не дала заскучать старой женщине с сомнительным характером. Второе сообщение через минуту: : И вообще… у тебя красивые руки. Надеюсь, это не звучит жутко. Доброй ночи. Эмма уставилась в экран так, будто слова могли исчезнуть, если моргнуть. Она перечитала это сообщение раз десять, не меньше. Девушка резко зарылась лицом в подушку, пытаясь спрятаться от собственного идиотского счастья, и до самого утра так и не смогла придумать ответ.

***

Она проснулась от едва слышимых шагов в коридоре. Дверь в её комнату аккуратно открылась, впуская в спальню солнечный свет, терпкий аромат свежего кофе и маминых духов. Ингрид остановилась на пороге. После после ночной смены она выглядела совсем измотанной. Женщина осторожно поставила кружку на тумбочку и долго смотрела на дочь. Это такой особый взгляд, который обычно бывает только у мам-врачей. – Ты сама на себя не похожа, - в её усталом голосе промелькнула забота. – Совсем бледная. Неужели снова не спала? Эмма поспешно отвернулась к стене, натягивая одеяло до самого подбородка и делая вид, что всё ещё проваливается в сон. Она знала, что мама видит её насквозь: и напряжённые плечи, и то, как судорожно пальцы сжимают край подушки. Ингрид лишь тихо вздохнула, не желая устраивать допрос. Она подошла ближе, поправила выбившуюся прядь волос Эммы и нежно поцеловала её в макушку. – Если не будешь отдыхать, ни на что не хватит сил. Я пойду в свою комнату и провалюсь в сон до вечера. Пожалуйста, не шуми. Дверь тихонько закрылась. В комнате снова воцарилась привычная атмосфера, и Эмма осталась наедине со своими мыслями. Сердце всё ещё колотилось после вчерашней встречи. Руки сами потянулись к телефону. Нужно было ответить. Эмма: Спасибо. Не ожидала, что ты напишешь.  Ответ последовал через несколько минут: Реджина: Я врач, дорогая. Мы всегда проверяем пациентов. Особенно симпатичных. Эмма отбросила телефон на кровать, словно он обжёг пальцы. Несколько секунд она лежала, задерживая дыхание, чувствуя как сердце пропускает удары. А затем стиснула зубы и снова подняла телефон. Эмма: Ты разговариваешь так со всеми детьми своих коллег? Она почти видела, как Миллс читает это. Наверняка с лёгкой усмешкой и озорным прищуриванием карих глаз.   Реджина: Только с теми, у кого в скетчбуке живут люди, которые никому не позировали. Свон сразу же выключила телефон, запустила пальцы в волосы, несколько раз выдохнула и сдалась: пошла в душ. Холодная вода хлестала по коже, сковывая тело ледяной дрожью. Десять минут, которые казались вечностью. Горячая вода почему-то не помогала - даже её мозг требовал, чтобы всё это ощущение, это напряжение, смыло что-то глубоко внутри. Выходя из душа, она быстро вытерлась, накинула на плечи халат и села на край кровати. В глазах вспыхнули идеи, слова, образы… всё смешалось в один поток, и рука сама потянулась к скетчбуку. В то же время, на ноутбуке Реджины было открыто ещё несколько вкладок: три клинических исследования, переписка с коллегой по поводу сложного случая, электронная библиотека. Миллс поправила тонкие очки для компьютера, в тёмной оправе, которые позволяла себе носить дома без стеснения - и вернулась к статье. Текст был сложный и толковый: новая методика шунтирования при аневризмах средней мозговой артерии. Автором являлся какой-то многообещающий швед, которого она мысленно уже раскритиковала за слабую выборку. Но мысль была интересная. Она сделала пометку на полях PDF-файла: «Проверить по их же данным на шестой неделе - высокая вероятность отёка». Рука привычно вывела короткое резюме. Работа успокаивала, ведь она была понятной, в отличие от чувств. Брюнетка открыла рабочий чат с ее ординатором из клиники. Отпуск отпуском, но тяжёлые случаи сами себя не разберут. Реджина: Доброе утро. Как там наш пациент? Роберт Уилсон. Динамика положительная? Джексон: Доброе утро, доктор Миллс! Да, отёк спадает, неврологический статус стабильный. Мы перевели его из реанимации в обычную палату вчера вечером. Реджина: Хорошо. Передайте Ларсу, чтобы подготовил выписку к пятнице, но пока не подписывал. Я хочу посмотреть послезавтра контрольную МРТ. Джексон: Будет сделано. А вы когда приедете? Реджина: Я в отпуске. Пришлю указания по почте. Она закрыла чат и переключилась на статью шведского коллеги, однако слова плыли. Методика шунтирования, послеоперационные осложнения, процент выживаемости - всё это было, безусловно, важным, нужным и привычным. Но внутри засела раздражающая мысль: «Почему она больше не написала?» Реджина сняла очки, потёрла переносицу и откинулась в кресле. Домашний халат цвета тёмной вишни, волосы, небрежно стянутые в низкий узел. Она почувствовала себя слишком уязвимой для человека, который в операционной не боится ни черта. – Это всего лишь интерес, - сказала она вслух пустой квартире.

***

К вечеру Ингрид уехала - её внепланово вызвали в больницу. «Какая-то сложная аневризма, не жди», бросила она на прощание, уже стоя в дверях с сумкой в руке. Эмма осталась одна во всей квартире, и тишина угнетала её настолько, что захотелось включить музыку на полную громкость. Она сидела на кухне, листала скетчбук, но не замечала ни одной линии. Рисовать совсем не хотелось. Хотелось только одного - чтобы кто-то оказался рядом. И она буквально ненавидела себя за это желание. А потом раздался звонок в дверь, как по заказу. Свон подошла к глазку и замерла, ведь на лестничной клетке стояла Реджина Миллс, и даже через искажённый объектив было видно, как она ровно держит спину, словно готовясь к выходу на светский раут, а не к визиту к соседке в растянутых домашних штанах. Эмма открыла дверь. – Не стой в проёме, как испуганный зверёк, - сказала Реджина вместо приветствия. – Впустишь сквозняк. И дай мне уже войти, эта коробка с пиццей тяжелее, чем выглядит. Девушка отступила в сторону, пропуская её. Миллс перешагнула порог с важным видом человека, который делает одолжение самому существованию этого самого порога своей близостью. На ней были чёрные узкие джинсы, свободный свитер с широким вырезом, открывающий ключицы, и лёгкий, едва уловимый аромат чего-то смешанного с запахом табака. – Ингрид в больнице? - спросила она, проходя на кухню без приглашения и ставя коробку на стол. – Я столкнулась с ней на выходе. Да, выглядела твоя мать так, будто собирается кого-то убить. Эмма закрыла дверь и осталась стоять в прихожей, не зная, как вообще на все это реагировать. Кухня была совсем маленькой, но что Ингрид, что Свон, никогда не задерживались на ней долго, поэтому всех все устраивало. Когда наконец обе оказались внутри - Реджина у стола, а Эмма в дверном проеме, то пространство между девушками начало стремительно сжиматься, как будто гребаная невидимая сила вытягивала их ближе друг к другу. Блондинка открыла коробку с пиццей и достала из шкафа две тарелки. Реджина тем временем откопала из холодильника газировку, разлила её по стаканам с таким видом, будто это было ежедневной рутиной, привычной до мелочей: движение руки, лёгкое наклонение, уверенный взгляд. – Садись, - кивнула женщина, закинув ногу на ногу. – Не нервируй меня. Эмма тихо села, схватила кусок пиццы и откусила, хотя вкус будто не доходил до сознания. Её внимание цепко держало то, как Реджина откинула волосы назад, как пальцы с легкостью поправили ворот свитера, открыв ещё сантиметр смуглой кожи. – Рисовала сегодня? - спросила Миллс, отпивая колу и не отводя взгляда. – Ага, - буркнула Свон, глядя в окно. – Всякую ерунду. – Всякую ерунду… - с усмешкой повторила она. – Интересно, что конкретно ты вкладываешь в это понятие. Наброски цветов? Или, может быть… чьи-то лица? Эмма замолчала, почувствовав, как дыхание ускорилось. – Покажи мне, - скомандовала Реджина. – Зачем? Брюнетка поставила стакан, наклонилась вперёд, оперевшись локтями на стол. Её взгляд был сканирующим, но скорее игривым и опасно притягательным, чем холодным. – Потому что я любопытна, Эмма. А когда я любопытна, я становлюсь… неудобной. Я задаю вопросы, на которые люди не хотят отвечать. Я заглядываю туда, куда меня не приглашали. Я нахожу то, что другие прячут. Эмма почувствовала, как руки дрожат. С каждой секундой её внутренняя оборона таяла. – И если ты сейчас не покажешь мне свои рисунки… - она наклонилась ближе, – я сделаю вид, что обиделась и уйду. Но завтра вернусь снова. И послезавтра тоже. И буду приходить до тех пор, пока ты не сдашься. Это в моём характере - не отступать. Эмма сглотнула, внутри что-то перевернулось. Это был и страх, и восхищение, и странное, запретное желание к этой женщине. К коллеге и подруге её матери. Девушка дрожащими пальцами достала блокнот из рюкзака, открыла на странице, которую рисовала сегодня утром, лёжа в кровати, пока мама спала. Лицо в полупрофиль, волосы падают на плечо, и самый главный акцент - рот. Чуть приоткрытый, как будто она собирается что-то сказать или сказала только что. Реджина взяла скетчбук в руки, пристально рассматривая, будто это МРТ-снимок. – У неё нет глаз. – Я не успела. – Нет, - она подняла взгляд. – Ты не хочешь их рисовать. Потому что глаза, как зеркало души, выдают то, что ты сама не хочешь знать. Миллс положила скетчбук на стол и отодвинула тарелку с пиццей. – У тебя есть кто-то, кого ты боишься увидеть по-настоящему? - Реджина склонила голову, изучая Эмму так же внимательно, как только что рисунок. – А у тебя есть? - девушка закусила губу. – Детка, у меня их целая очередь, - она потянулась к стакану с колой, но не отпила, просто крутила в пальцах, смотря на пузырьки.  – Моя сестра умерла, когда мне было... ну, не столь важно. Я до сих пор не могу рисовать ее лицо… даже в голове. Свон даже не посмела двигаться. В комнате стало совсем тихо - слышались только гул холодильника и дыхание. – Фух. Вот это я разогнала атмосферу, - она встряхнула головой. – Извини. Не планировала сегодня психотерапию. Планировала только развращать соседскую дочь пиццей. Эмма усмехнулась. Напряжение спало, но не ушло насовсем. – Я могу попробовать нарисовать её для тебя, - сказала девушка неожиданно для самой себя. Реджина привычно подняла брови, но теперь не в насмешке, а в удивлении. – Ну... твою сестру, - она смущенно потерла переносицу. – Если опишешь. Миллс смотрела на нее так долго, что Свон начала жалеть о том, что сказала. – Ты серьёзно? – Конечно, - пожала плечами блондинка. Реджина встала, подошла ближе и остановилась прямо перед Эммой. Их лица оказались почти на одном уровне. – Знаешь, я вообще-то думала, что ты просто милая девчонка, над которой можно весело подшучивать. Но ты... - она провела рукой по своим волосам в странном жесте, – ты какая-то другая. Она коснулась пальцами подбородка Эммы. – Ты говоришь о том, чтобы нарисовать мою сестру, и при этом краснеешь, когда я просто смотрю на тебя. Как в тебе это помещается? - сказала женщина почти с восхищением.  Свон не знала, куда деть глаза. Сердце звонко стучало где-то в горле. – Ладно, - она убрала руку, сделав шаг назад, и села обратно, но теперь на соседний стул, вплотную. – Я подумаю над предложением. А пока... покажи, что ещё ты прячешь в своём маленьком чёрном блокноте.