Побочный эффект близости

Реджина закидывает ногу на ногу и теперь сидит так близко, что их бёдра практически соприкасаются. Эмма чувствует тепло через тонкую ткань своих домашних штанов. Она перелистывала страницы дрожащими пальцами. Натюрморты, пейзажи, несколько портретов - отца, которого почти не помнила, уставшую мать после операций, чьи-то руки, сжимающие сигарету. Смотря рисунки, Миллс иногда хмыкала, иногда задерживала дыхание. И тут - очередной рисунок, на котором изображена женская спина, голые позвонки под тонкой кожей, лопатки, как крылья. – Это... – Это не ты! - выпалила Эмма. – То есть... это просто… я увидела в интернете. Референс. – Конечно, это не я, - криво усмехнулась она. – Я не спрашивала, кто это. Я хотела сказать, что это красиво. Слишком. – А теперь - моя очередь показывать свои таланты, - торжественно говорит Реджина, кладя ладонь поверх черного блокнота. – Я говорила, что не умею готовить. Но я умею делать кое-что другое. Свон выдыхает, не понимая, о чём она. Узнав, что и где лежит, женщина поставила на плиту кастрюлю в водой и кинула туда пакетик с чем-то зелёным. – Травяной чай по моему рецепту.  Эмма наблюдала, как Реджина мешает чай с таким видом, будто проводит сложнейшую операцию на мозге. – Не смотри так, - она обернулась через плечо. – Я тоже умею делать приятно. Не только шутить и флиртовать. Через время она налила чай в кружки, подала одну Эмме. Их пальцы встретились всего на секунду, но по ним словно прошел мощный электрический ток. Миллс села напротив, обхватила кружку ладонями и посмотрела поверх края. – Знаешь что, художница? - вздохнула она. – Что? – Мне кажется, мы с тобой либо лучшие друзья, либо очень плохая идея. Свон поперхнулась чаем, закашливаясь. – Я еще не решила, что из этого страшнее.  Из груди Реджины вырвался звонкий, настоящий смех, от которого теплеет в комнате. И Эмма, не успев себе запретить, рассмеялась следом.

***

Чай уже давным-давно остывал в кружках. Эмма заметила это только сейчас, когда поднесла свою ко рту и почувствовала лишь прохладный травяной привкус. Она поставила кружку на стол, оставив её в покое, ведь пить уже не хотелось. Хотелось только слушать и ничего более. Реджина воодушевленно рассказывала о больнице. Истории были не о сложных операциях и драматических спасениях жизней, а о чём-то совершенно обыденном и оттого неожиданно смешном. Миллс жестикулировала так активно, что кружка на столе пару раз угрожающе покачнулась. – Ты классно рассказываешь, - заметила Эмма после очередного рассказа. – Мама никогда не говорит о работе так… весело. – Твоя мать - совсем другой случай, - она пожала плечами. – Ингрид носит на плечах тяжесть всего мира, а я… предпочитаю делать вид, что ничего страшного не происходит, - брюнетка сделала небольшую паузу. – И знаешь, это помогает. Ну… почти. Эмма смотрела на эту женщину, не отрываясь. На красивое смуглое лицо, которое в полумраке кухни выглядело моложе, чем при дневном свете. На легкие морщинки у глаз, которые становились глубже, когда Реджина улыбалась своей редкой, неуловимой улыбкой. Прядь тёмных волос падала на лоб, и Реджина машинально, привычным жестом, убирала её за ухо. Свон захотелось немедленно схватить карандаш и перенести на бумагу то, что видела - этот уютный, даже можно сказать интимный момент, который исчез бы навсегда, если отложить хотя бы на минуту. Она представляла линии: мягкие изгибы лица, тонкие тени под скулами, свет, который отражается в глазах, маленькие морщинки, живую текстуру кожи, которую невозможно уловить другим способом, кроме как карандашом. – Можно я… - слова застряли в горле, потому что она вдруг осознала, что просит разрешения на что-то очень личное и почти неприличное. Рисовать человека, который сидит напротив - это не то же самое, что рисовать случайную женщину из интернета. Это значит выхватывать то, что он, возможно, не хочет показывать или замечать. – Что, детка? - в привычной флиртующей манере произнесла Реджина. – Можно я тебя нарисую? Быстренько. Просто набросок… На мгновение лицо Миллс удивленно вытянулось, а затем словно растворилось - привычные линии строгости и уверенности исчезли, оставив только едва заметный рельеф кожи. Карие глаза превратились в прозрачное зеркало, и девушка почувствовала, будто каждый вздох Реджины оставлял невидимую вуаль напряжения, к которой невозможно прикоснуться и отвести взгляд. – Ты серьезно? Никто не хотел меня нарисовать. Ну, кроме полицейского художника.  – Это была шутка? - усмехнулась Свон. – Не скажу, - она подмигнула. – Так и будешь гадать.  Откинувшись на спинку стула, Миллс поправила вырез свитера и приняла непринуждённую позу, однако в ней можно было разглядеть заметный вызов. – Ладно. Рисуй, художница, - повелела она королевским тоном. – Но ты должна кое-что пообещать. – Да? - Эмма замерла, уже достав карандаши и блокнот. – Покажи мне правду. Нарисуй так, как видишь. Не приукрашивай.  Блондинка едва заметно кивнула, хотя внутри всё болезненно сжалось от тревоги. Она не была уверена, что сможет передать это правильно. Не просто черты лица или светотени, а само ощущение Реджины. Странное сочетание королевской натуры, но в то же время самой обычной, простой женщины. Но она пообещала себе попробовать. Кухню постепенно заполнила тишина, которую нарушал только шелест карандаша по бумаге. Миллс сидела неподвижно, что было совсем непривычным. Обычно она постоянно двигалась: поправляла волосы, крутила в руках кружку, жестикулировала во время разговора, словно внутри неё всегда жила какая-то неугомонная энергия. Но сейчас она была совсем расслабленной, такой беззащитной в своей неподвижности. Лишь её дыхание выдавало, что она чувствует на себе взгляд Эммы и осознаёт каждую секунду происходящего. На листе сначала появились общие линии лица. Осторожные штрихи ложились один за другим: овал, скулы, подбородок. Ей хотелось поймать не красоту Реджины, а что-то глубже, из-за чего рядом с ней сердце начинает биться чаще, а воздух становится осязаемым. Потом глаза. Почти черные, с едва уловимой усталостью где-то на самом дне взгляда. Эмма видела её даже сейчас. Видела то, что Миллс обычно прятала за колкими шутками, за ледяной уверенностью, за идеально выстроенной личностью женщины-хирурга, которая всегда всё контролирует. Чуть приоткрытые губы, как будто она хочет сказать что-то язвительное, но покорно молчит, позволяя этой тишине существовать между ними. Шелковистые волосы мягкими волнами спадали на плечи. Одно плечо было немного выше другого - едва заметная сутулость, которая появлялась только тогда, когда Реджине было комфортно и она переставала следить за собой. И именно эта маленькая неправильность вдруг показалась Эмме самой красивой частью всего образа. Дело перешло к рукам. На них девушка задержалась особенно долго. Тонкие пальцы, узкие запястья, под кожей которых проступали голубоватые вены. Эти руки не меньше пятнадцати лет держали скальпель. Эти прекрасные, талантливые руки, от которых зависели чужие жизни. С приходом данной мысли, внутри Свон что-то сжалось. Однако она упорно продолжала рисовать, всё сильнее растворяясь в процессе. Минут через двадцать Эмма наконец опустила карандаш. Пальцы дрожали от взбудораживающего волнения. И теперь она опасалась поднять свои глаза. – Готово, - сказала девушка охрипшим голосом.  Реджина открыла глаза - она закрыла их на последних минутах, погрузившись в свои мысли, оставив девушку напротив одну с её карандашом и страхом. Она встала, стремительно обошла стол и села на стул рядом, настолько близко, что их плечи резким движением соприкоснулись. Эмма чувствовала едва уловимый жар её тела. И всё тот же сладковато-карамельный запах. Реджина взяла скетчбук в руки и взглянула на рисунок. Секунды тянулись, как часы. Эмма чувствовала, как сердце колотится где-то в висках, а под ложечкой разрастается холод. Вдруг ей не понравилось? Вдруг чем-то обидела? Вдруг Реджина увидит в этом рисунке что-то, что вовсе не хотела видеть? – Господи… - выдохнула женщина, аккуратно проводя пальцами по бумаге. – Ты нарисовала меня… настоящую. Эмма почувствовала, как жар медленно поднимается к щекам. Такая реакция Реджины выбила из неё весь воздух, и ей вдруг захотелось спрятать рисунок, закрыть скетчбук, перевести всё в шутку, лишь бы не видеть этот восхищенный взгляд слишком долго. Но она не успела, ведь Миллс повернула голову в её сторону, и расстояние между ними внезапно стало до опасно маленьким. Всего несколько сантиметров, которые Эмма ненавидела. Взгляд блондинки невольно скользнул ниже… к её губам, чуть приоткрытым и полным. И почему-то только сейчас она заметила маленький шрам над верхней губой. Такой тонкий, будто светлая царапина на коже, которую обычно скрывали тени, косметика или просто расстояние между. Но сейчас этого расстояния совсем не было. Неидеальная деталь на лице женщины, которая казалась пугающе собранной и безупречной. Ей вдруг захотелось спросить, откуда он, однако она быстро одернула эти мысли. – Как ты это делаешь? - усмехнулась Миллс. – Как видишь то, что я прячу от всех?  – Кхм... - она опустила глаза, явно смущенная моментом. – Не знаю. Просто… смотрю.  – Ты… ладно, не столь важно, - отмахнулась она, восстанавливая дистанцию. – Важно, - вдруг набралась смелости Эмма, легонько хватая ту за запястье. Реджина бросила взгляд на дрожащие пальцы, обвивающие её руку, и ухмыльнувшись, наклонилась чуть ближе. – Ты делаешь меня уязвимой. Девчонка, с которой я познакомилась буквально на днях… я ненавижу это чувство, понимаешь?  Эмма чувствовала, как вся кровь приливает к лицу, к шее, к кончикам пальцев. Она понимала, что если сейчас не отодвинется, то случится что-то, что уже нельзя будет отменить. – Но почему-то… я не хочу, чтобы ты останавливалась, - томно сказала Реджина и… вновь отступила, растоптав искры между ними до последней. Она грубо провела рукой по лицу, словно подумала «что я творю?» – Ладно. Я, кажется, забыла, как дышать. Давно со мной такого не было. Она натянуто и нервно рассмеялась, и в этом смехе Эмма услышала не радость, а абсолютное облегчение. Это выглядело так, словно Реджина только что пережила операцию, которая могла пойти не так, но всё же прошла успешно. Она встала, отошла к плите и налила себе ещё чаю, просто чтобы занять руки. – Все нормально, - криво улыбнулась девушка. – Знаешь, - сказала она не оборачиваясь, – когда я говорила, что мы - это плохая идея, я не шутила.  Блондинка смотрела на её теперь уже идеально выпрямленную спину, на то, как напряжены плечи под тонкой тканью свитера… она даже не знала, что еще можно сказать. Все слова казались какими-то неправильными. – А мне кажется… хорошие идеи скучные. Реджина замерла с кружкой в руках, будто внезапно услышала собственные мысли слишком громко. – Действительно хочешь играть в эту игру? - женщина подняла бровь. – Я не играю. Я просто не отступаю. Несколько секунд она просто смотрела куда-то мимо Эммы, а потом медленно поставила кружку на стол и вернулась обратно, присев напротив. – Не играй с огнем, дорогуша, - она усмехнулась. – Твоя мать меня убьет, если узнает. – Значит, она не узнает, - выпалила девушка, и мысленно шлепнула себя рукой по лицу. Идиотка. Молчание. Очень неловкое и напряженное молчание, от которого хотелось бежать без оглядки. – Мне пора, - женщина скомкала салфетку в руках, отводя взгляд. – Поздно уже. Она встает и Эмма за ней. Они пошли к двери через маленькую прихожую, где было темно, потому что свет никто не зажигал, и только уличные фонари бросали в окно жёлтые полосы. Миллс открыла дверь и замерла на пороге. Полминуты она стояла неподвижно, глядя куда-то в стену напротив, потом обернулась. – Спасибо за рисунок, художница. Я запомнила каждую деталь. Она протянула руку и невесомо коснулась пальцами щеки Эммы. Прикосновение было коротким, но блондинке показалось, что оно оставило серьезный ожог. Дверь закрылась. Свон стояла в прихожей, прижимая скетчбук к груди, как спасательный круг. Она провела пальцами по своей щеке, там, где только что была чужая рука. Кожа всё ещё горела. И она не спала до самого утра. Чертова Реджина Миллс.

***

Прошло три дня. Три дня, в которые Реджина не появилась в поле зрения или хотя бы не написала первой. Эмма проверяла телефон, казалось, каждые две минуты. Даже в колледже, во время лекции по истории искусства, которую девушка искренне не переносила, но была вынуждена посещать, потому что Ингрид сказала, что «диплом не нарисуется сам». Она сидела на задней парте, делая вид, что конспектирует, а сама каждые тридцать секунд бросала взгляд на экран. Ни одного сообщения. Ну как так можно? Как можно очаровать собою, а потом просто исчезнуть? К концу первого дня Эмма Свон придумала десяток причин. Реджина, должно быть, передумала. Поняла, насколько это странно… дружить с дочерью коллеги, которой едва стукнуло восемнадцать. Или же Миллс вообще такая со всеми - вспыхивает, как спичка, и гаснет так же быстро, оставляя после себя только пепел стыдливых воспоминаний. Уже к концу второго дня список пополнился: Реджину похитили инопланетяне с целью заставить её оперировать их силиконовые мозги. Или женщина попала в секретную правительственную программу и теперь живёт под другим именем в какой-нибудь Северной Дакоте. Конечно, последние варианты были абсолютным бредом, но они хотя бы заставляли Эмму усмехаться, когда становилось совсем тоскливо. К третьему дню от всех теорий осталась только одна, которая болела сильнее остальных, вместе взятых: Реджина никогда не воспринимала её всерьёз.  Та ночь на кухне, рисунок, прикосновение к щеке… всё это было игрой. Развлечением для скучающего нейрохирурга в отпуске. Девчонка была всего лишь временным развлечением, и эта мысль выводила из себя. Свон просто ненавидела себя за то, что эта мысль причиняла ей такую грусть. И за то, что она всё равно продолжала проверять чертов телефон.  На четвертый день Ингрид снова была в больнице, по случаю какой-то сложной операции на поджелудочной. Мама привычно кинула: «Не жди меня, ложись спать». Эмма слышала, как женщина говорила по телефону с ординатором, и в её голосе была интонация, которую она узнала ещё в детстве. Случай был серьёзный, возможно, всё пойдёт не по плану. Такие ночи заканчивались либо возвращением под утро с красными глазами, либо тем, что Ингрид вообще не приходила до следующего вечера. Эмма сидела на подоконнике в своей комнате, прижав колени к груди, и смотрела на огни города. Большой город, который она до сих пор не научилась любить. Все эти дни она пыталась рисовать. Портрет за портретом, одно и то же лицо, одни и те же черты… Серьезная Реджина - её сдвинутые брови, поджатые губы, взгляд хирурга, оценивающий пациента ещё до того, как тот открыл рот. «С таким лицом можно пугать интернов до инфаркта», - добавила Эмма про себя и нарисовала ещё одну морщинку на лбу, чисто для убедительности. Реджина с той самой кружкой травяного чая - расслабленная и такая домашняя. «Выглядит так, будто только что проснулась и ещё не вспомнила, что она - грозный нейрохирург, а не просто уставшая женщина, которая забывает купить сахар». Этот рисунок получился самым нежным. Реджина смотрящая так, будто видит насквозь. От такого взгляда у Эммы перехватывало дыхание. «С этими глазами можно выигрывать в покер с закрытыми картами. Или просто заставлять людей признаваться в преступлениях, которых они не совершали». Последний рисунок был другим. Не лицо, а ладонь Реджины на щеке Эммы. Тот момент у двери, когда мир замер. Девушка нарисовала его с такой тщательностью, пытаясь запечатлеть не просто линии, а вспомнить само прикосновение. Через полчаса стараний она закончила, посмотрела на результат. Эмма посидела минуту в тишине, чувствуя, как внутри разгорается горячий и невыносимый поток чувств. Таких чувств, что они не помещались в груди и требовали выхода. – Хватит, - решительно сказала Свон вслух. – Ты превращаешься в героиню дешёвого любовного романа! Следующим шагом будет написание стихов в стиле «О, Реджина, твой взгляд подобен скальпелю - он пронзает мою девственную душу насквозь». Приняв решение отложить навязчивые мысли, она прихватила сигареты и надела наушники, включив музыку на полную громкость.

***

Она сидела на той же бетонной ступеньке, чувствуя спиной холодную поверхность облупленной стены. Пачку сигарет Эмма купила вчера - импульсивно, поддавшись какому-то странному желанию нарушить правила всем на зло. Внутренний голос, который пугающе точно копировал интонации Ингрид, всё ещё ворчал: «Ты это серьёзно?». Первая затяжка закончилась мучительным кашлем, от которого, казалось, перехватило лёгкие. Со второй попытки дело пошло лучше, и дым поплыл к потолку, такой же неприкаянный и одинокий, как она сама в этом пустом подъезде. Дверь напротив скрипнула. Реджина вышла на лестничную клетку, и Эмма невольно замерла. На женщине была растянутая футболка с какой-то непонятной надписью, она была босая и выглядела какой-то помятой. Раньше Свон видела её только собранной, даже в те моменты, когда они пили чай с мятой на кухне. Сейчас же перед ней стоял человек, который будто бы только что вернулся с поля боя. Миллс заметила её не сразу. Она застыла, щурясь от слабого света. – Эмма? Который сейчас час? Девушка потыкала на экран телефона, который ослепил её списком пропущенных уведомлений. – Два ночи. – А, - Миллс провела рукой по лицу усталым жестом, и тяжело вздохнула. – Ну да. Я… отключала телефон. Задолбали из больницы. Эти консилиумы, споры, каждый считает себя умнее других. И вообще… - она замолчала, потом сказала тише: – Я думала. Она спустилась и села на ступеньку выше Эммы, прямо как их в первое знакомство. Блондинка хотела было спросить, не зябко ли ей, ведь та была в полураздетом виде, но промолчала. Вид у Реджины был такой, будто внешний холод - это последнее, что её сейчас беспокоит. – О чём думала? - спросила Эмма, глядя на тлеющий огонёк сигареты. Женщина молча протянула руку, и блондинка отдала ей сигарету. Реджина глубоко, со знанием дела, затянулась. Задержала дым в лёгких и медленно выдохнула его вверх. Вернула сигарету обратно, даже не взглянув на собеседницу. – О том, что я не имею права к тебе прикасаться. Эмма почувствовала ту же самую тупую боль, что ворочалась у неё в груди, когда слова - это лишь слова, а внутри всё кричит о другом. – Я ведь врач, Эмма. У меня достаточно опыта, чтобы понимать, как это работает. Я знаю, что происходит, когда взрослые… - она замолчала, подбирая слова. – Когда они забывают о границах, особенно с теми, кто младше. Кто... одинок. В медицине у этого есть точное определение. Злоупотребление доверием. Мы слишком быстро стали… близки. Нам следует сбавить обороты. – Сбавить обороты? Ты поэтому не писала? - в голосе Свон промелькнула обида, которую не удалось спрятать за напускным безразличием. – Я пыталась быть ответственной, понимаешь? Ощущение крайне неприятное. Словно пытаешься идти на шпильках по тонкому льду: вроде бы и можно, но зачем так себя истязать? Она наконец повернула голову и посмотрела на Эмму. – Но, видимо, ответственности во мне меньше, чем я надеялась. Потому что я вышла сюда и думала только о тебе. Все эти три дня. Девушка почувствовала, как её колючая и защитная злость начинает таять. Она исчезала, как табачный дым, оставляя после себя лишь странное, щемящее чувство, похожее на счастье, от которого почему-то хотелось разрыдаться. – Я тоже, - призналась Эмма, отводя взгляд. – Думала. – Послушай, - мягко начала Миллс, не желая обижать девчонку еще больше. – В моем анамнезе - сплошные разрушенные отношения и развод, зависимости, смерти людей, которых я любила. Я не подарок, детка. Я, скорее, набор для выживания в экстремальных условиях. С огромной кучей инструкций, которые никто никогда не удосуживается прочесть. – А если мне плевать на твои инструкции? - осторожно спросила она. – Значит, ты просто глупая юная девчонка, - едва слышно выдохнула Реджина. – Потому что я тебя предупредила. Эмма лишь пожала плечами, внутри неё всё вибрировало от непривычного напряжения, но внешне она сохраняла невозмутимость, которая всегда давалась ей с трудом. – Меня уже предупреждали. Говорили, что в новом месте будет трудно, что друзья не падают с неба, а одиночество закаляет характер. И что? Я всё равно здесь.  Она помедлила, подбирая слова, которые не звучали бы слишком пафосно.  – И ты - самое лучшее, что случилось со мной за эти полгода. Даже несмотря на то, что ты исчезаешь, отключаешь телефон и доводишь меня до белого каления, хотя я не понимаю, какого черта, ведь мы почти не знакомы. Миллс ничего не отвечала, и Эмма уже начала корить себя за каждое сказанное слово, чувствуя, как неловкость заполняет пространство между ними. Но внезапно тишина надломилась. – Я устала, - она положила голову на плечо Эммы. – Я так чертовски устала выдерживать все это. Свон перестала дышать, ведь чувствовала живой вес этой головы, её неровное, прерывистое дыхание. От Реджины как всегда пахло крепким кофе и дорогими сигаретами. Медленно, боясь спугнуть женщину, Эмма подняла руку, и её ладонь легла на спину Реджины, между лопаток. Движение вышло неловким и робким, словно она коснулась чего-то бесценного и очень хрупкого. – Просто оставайся.  Реджина тихо рассмеялась. Этот смех, надтреснутый и искренний, согрел воздух в подъезде лучше любого обогревателя. – Кажется, я влипла, - прошептала она, почти невесомо ведя пальцами по руке Эммы. – Мы обе. Реджина вздохнула и снова прижалась щекой к её плечу, словно нашла там свое единственное убежище. – Завтра я начну вести себя как взрослый и ответственный человек, - пробормотала брюнетка уже сонно. – Куплю ежедневник, буду записывать туда только правильные решения и обязательно их выполнять. Обещаю. – Договорились, - едва касаясь, Эмма гладила её по волосам. – Но это будет завтра.  – Я меньше всего на свете хочу причинить тебе боль. Дочери моей подруги, - сказала Реджина, глядя в пустоту коридора. – Но, кажется, у меня это получается хуже всего.