Побочный эффект близости

Прошла ещё неделя. Она была весьма странная, сшитая из томительного ожидания и редких вспышек близости. Видеться каждый день было бы слишком рискованно и банально. Отпуск Реджины неумолимо таял, и её дни теперь напоминали челночный бег: от кабинетов больницы до заваленного бумагами домашнего стола. Иногда она исчезала на сорок восемь часов, и Эмма тонула в этой тишине, пытаясь сосредоточиться на лекциях. Голос профессора по истории искусств, рассуждающего о сакральном значении багрянца в живописи Ренессанса, казался далёким шумом, в то время как все её мысли были заняты лишь одним человеком. Но потом экран телефона вспыхивал, разгоняя сумрак: Реджина : Привет. Я жива. Залипла на отчеты. Если не отправлю эти файлы до пятницы, твоя мать лично простерилизует меня в автоклаве. Скучаю по тебе, художница. Эмма перечитывала эти слова, пока они не начинали пульсировать перед глазами. «Скучаю по тебе». Всего парочка слов, но они звучали так тепло. Девушка улыбалась в экран искренне и глупо, что соседка по парте начинала коситься на неё, подозревая неладное. Они встречались на лестничной клетке почти каждую ночь, если обе не валились с ног. Иногда на пять минут, когда Реджина выходила покурить, а Эмма «случайно» выбросить мусор. Мусорное ведро в квартире к этому моменту было уже пустым, но Ингрид не проверяла, потому что хватало и других забот в операционной. Иногда сидели на ступеньках час, а то и больше. Пили кофе, который Реджина приносила с собой в термосе. Эмме он не нравился, ведь был горький и крепкий. Говорили о пустяках: о шумных соседях, вечно ломающемся лифте и прочих бытовых проблемах. Однажды вечером Реджина долго и сосредоточенно изучала тонкую трещину на стене, словно та была линией жизни на чьей-то ладони.  – Ты знаешь, что я не один раз была замужем? Дважды. Нет, трижды. Я уже сбилась со счёта.  Свон замолчала, даже не зная, что ответить. Она сидела рядом, поджав колени к груди, и ждала. – Мама мне не рассказывала.  – Ингрид не любит говорить о моих ошибках, - Миллс криво усмехнулась, губы выражали столько горечи, что Свон захотелось взять её за руку. – Их слишком много. Места в памяти не хватит. Девушке хотелось спросить: «А ты их любила?» - но это было бы слишком личным. То же самое, что спрашивать человека, который только что снял броню, не больно ли ему без неё. Реджина будто услышала её мысли. – Первого я любила… - сказала она, выдыхая дым в потолок. – До дыр. До того, что перестаёшь понимать, где ты, а где он, - женщина замолчала на секунду, и в этой паузе Эмма услышала, как где-то внизу хлопнула дверь подъезда. – Он умер. Внутри девушки всё сжалось от странной, чужой боли, которую она не должна была испытать, но почему-то испытывала. Она смотрела на напряжённый профиль Реджины, на сжатые губы, как будто женщина запрещала себе показывать слабость. – А последний? Что с ним? - спросила Эмма, не узнавая свой голос. – С ней. Мы развелись из-за моей работы. Видимо, нейрохирургией я увлекаюсь больше, чем семьей. Свон перестала дышать. С ней. Не послышалась? Нет. Реджина сказала именно так - «с ней». В голове пронесся вихрь: все эти вечера на лестнице, долгие взгляды, случайные прикосновения, от которых у Эммы горела кожа… – Ты... - она запнулась и сглотнула. – Ты была жената? – Удивительно, да? - брюнетка усмехнулась. Она почти сердито затушила сигарету о перила, и посмотрела на Эмму. В её взгляде было что-то мягкое и одновременно виноватое. – Извини. Я не должна грузить тебя своим дерьмом. Ты же... ты ещё такая молодая. Внутри Эммы всё вспыхнуло от этих слов. Как же бесило это «такая молодая», почти «ребёнок». Она сжала пальцы в кулак, чтобы не сказать что-нибудь резкое. – Мне не жалко, - сдержанно сказала она. – Я просто тебя слушаю. Реджина не отводила взгляда так долго, что Эмма начала жалеть, что вообще открыла рот. А потом женщина натянула капюшон своей толстовки, и завязала его узлом под подбородком. Выглядела она при этом так, будто ей снова двадцать и она готова на любые глупости. – Пошли. Я покажу тебе кое-что. Они пошли не в квартиры, а вниз по лестнице. Три пролёта, до технического этажа, где никто никогда не бывал. Там они увидели старое окно с выбитым стеклом - зияющая дыра в стене, за которой открывался кусок неба. Эмма подумала, что этот вид похож на Реджину. Она словно разбитое окно, за которым видно что-то прекрасное, но до него невозможно дотянуться. – Моё секретное место, - она присела широкий подоконник и привычно похлопала ладонью рядом с собой. – Когда в моей жизни происходит слишком много дерьма, я прихожу сюда. Смотрю на звёзды. Их почти не видно из-за огней города, но они есть. И это... расслабляет. Эмма села рядом. Расстояние между ними было чуть больше, чем обычно «безопасное», как она мысленно его называла. Такое, чтобы можно было отвести взгляд, если станет слишком невыносимо. – Спасибо. Что показала. – Ты показала мне свои рисунки, - Реджина небрежно пожала плечами, будто ничего особенного не произошло. – Я показываю тебе звёзды. Равный обмен, помнишь? Они сидели молча, глядя на тусклые точки света над городом. Звёзды были едва видны, уличная подсветка съедала их одну за другой, превращая ночное небо в бледное пятно. Но они всё равно были там. Эмма краем глаза наблюдала за Реджиной, как та запрокинула голову, как ветер шевелил выбившиеся из-под капюшона волосы, как её лицо в свете уличных фонарей стало спокойнее. И ей захотелось взять её за руку. Просто взять за руку, как держатся близкие люди, которым не нужно ничего больше. Но она не сделала этого. Реджина ведь хотела дистанции.

***

На следующий день графит карандаша послушно выводил на бумаге созвездия и изломанные линии оконной рамы. А еще женский силуэт на подоконнике - вид бы со спины, чтобы лицо осталось тайной, скрытой в тени капюшона. Только ветер, запутавшийся в волосах, и бесконечное небо впереди. Закончив, Эмма поспешно закрыла скетчбук и спрятала его на самую нижнюю полку. Там хранилось то, что она не показывала даже Ингрид, чьё уважение к границам было почти священным. Без предупредительных звонков и сообщений, Реджина возникла на её пороге вечером. Просто стук в дверь - и вот она стоит в коридоре, с пакетом из суши-бара и бутылкой газировки. – Я принесла ужин. Твоя мать все равно застряла в приемном, - заявила женщина с настойчивой уверенностью, которая возвращалась к ней, когда она чувствовала себя хозяйкой положения. – И один вопиюще глупый фильм. Из тех, где в конце все умирают под трагическую музыку. Составишь компанию? Эмма, улыбнувшись, отступила, впуская её в квартиру. Они устроились на диване, неловко сражаясь с палочками и роллами, делая вид, что увлечены сюжетом на экране. Миллс время от времени вставляла едкие комментарии: – О, посмотри на это! - воскликнула она с набитым ртом, указывая палочкой на героиню. – Будь я на её месте, я бы провела себе экстренную трепанацию и вышла через окно. Но сценаристы, очевидно, решили, что страдать - это гораздо фотогеничнее. Свон рассмеялась так искренне, что заныли мышцы живота. Брюнетка посмотрела на неё с мягким удивлением и чем-то, похожим на гордость, словно этот смех был её личным медицинским достижением. В какой-то момент их пальцы одновременно потянулись к пульту и столкнулись. Реджина не отстранилась, а Эмма затаила дыхание, чувствуя, как по венам разливается жар. – Ты сегодня красивая, - вдруг произнесла Миллс, продолжая смотреть в экран, но её голос неуловимо изменился. Сердце блондинки совершило кульбит, она закусила губу, пытаясь сдержать глупую, восторженную улыбку. – Я в идиотской Рождественской пижаме, хотя сейчас начало сентября. Реджина медленно повернула голову, в её карих глазах плясала ироничная искра, от которой Эмма чувствовала себя одновременно глупым ребенком и самым важным человеком во вселенной. – Я же сказала - красивая, – повторила Реджина. – Идиотская пижама лишь подчеркивает твой сомнительный, но очаровательный вкус. Она дразняще убрала руку первой, позволяя Эмме прочувствовать каждый миллиметр расставания. Фильм подошел к финалу - герои, которых Свон так и не запомнила, действительно погибли в лучах заката под скрипичное соло. Она запоминала лишь присутствие Реджины и её прикосновения. Когда Миллс встала, чтобы уйти, она потянулась, и футболка чуть задралась, обнажая полоску кожи над краем джинсов. Эмма отвела взгляд с такой скоростью, будто увидела вспышку магния. Боже, боже, боже. Туда нельзя смотреть. – Мне пора, - женщина взглянула на часы. – Завтра ранняя консультация. Опухоль гипофиза, случай не из легких. В клинике без меня боятся даже дышать в сторону пациента.

***

Утро ворвалось в сознание Эммы дребезжащим звуком маминого голоса. Сквозь остатки сна слова разобрать было трудно, но деловая интонация заставила её мгновенно подобраться. Восемь утра. Кто приходит в такое время? Девушка выскользнула из спальни, наспех натянув первую попавшуюся кофту, и замерла в дверях гостиной. Картина, представшая перед ней, напоминала мизансцену из сложной психологической драмы. Ингрид стояла у окна, скрестив руки на груди; домашняя одежда не умаляла её властности, а взгляд был непривычно цепким. Напротив неё, словно безупречный профессиональный мираж, стояла Реджина. На ней были строгие чёрные джинсы и свитер винного цвета. В руках она держала какие-то документы. Ничего личного, кроме идеально уложенных волос и того самого едва уловимого аромата шампуня с карамелью, который Свон уже знала с первого вдоха. – Эмма. Доброе утро, - Ингрид обернулась на звук шагов. – Реджина зашла обсудить работу. Миллс ответила каким-то коротким, официальным кивком. Но когда её взгляд встретился со взглядом заспанной Эммы, в глубине зрачков на мгновение вспыхнуло нечто теплое и очень знакомое. – Привет. Я тебя разбудила? – Всё равно собиралась вставать, - соврала Эмма, потирая глаза. На самом деле секунду назад она видела сон. Тот самый подоконник, разбитое окно и голову Реджины, доверчиво лежащую на её коленях. Реальность оказалась куда холоднее. – Давай ближе к делу, дорогая, - Ингрид нетерпеливо кивнула в сторону кухни. – У меня встреча через два часа. Что там с этими отчетами? Они скрылись на кухне. Эмма хотела было ускользнуть обратно в безопасную темноту спальни, но голос матери настиг её на полпути: – Останься, позавтракаешь с нами. Блондинка неохотно села на край стула, стараясь сохранять дистанцию. Реджина методично раскладывала бюджетные графики, новые протоколы, согласования... Её голос звучал уверенно и профессионально. Ингрид слушала внимательно, вставляя точные вопросы. Мать всегда относилась к работе серьезно, даже если перед ней сидела подруга. Две сильные женщины, привыкшие подчинять мир своей воле. Эмма бесшумно пила чай, чувствуя себя случайным зрителем на чужом спектакле. – В общем, я всё подпишу сегодня, - Миллс закрыла папку и чуть откинулась на спинку стула, позволяя себе секундную расслабленность. – Хотела сверить цифры лично. Спасибо, Ингрид. – Могла бы просто отправить курьером, - заметила женщина, допивая кофе. – Могла. Но я соскучилась по твоей манере критиковать всё, что попадает тебе в руки. Ингрид закатила глаза, но в этом жесте не было неприязни, просто старая привычка. В воздухе повисла пауза, тягучая и неловкая. Разговор был исчерпан, но никто не спешил прерывать этот момент. – Кстати, - она поставила кружку на стол и медленно перевела взгляд на дочь. – Эмма упоминала, что вы периодически пересекаетесь. Сердце девушки пропустило удар. Ложка с хлопьями замерла на полпути. – Да, - обыденно отозвалась Реджина. – Пару раз болтали в подъезде. – И о чем же вы говорите? – О пустяках, - быстро вставила Эмма, чувствуя, как краснеют уши. - О музыке, о колледже... – Я травлю ей байки из операционной, - добавила Реджина почти одновременно с ней. – Обычное соседское общение. Они говорили слишком синхронно и убедительно для «обычного общения». Ингрид прищурилась, поставила чашку обратно - звук удара керамики о столешницу прозвучал как выстрел стартового пистолета. Допрос начался. – Знаете, что любопытно? На днях я искала зарядку и случайно зашла в комнату Эммы. Она спала, практически обнимая скетчбук. Свон почувствовала, как земля уходит из-под ног. – Я хотела убрать его на стол, чтобы она не помяла рисунки, и он открылся, - Ингрид посмотрела прямо в глаза подруге. – Там было много твоих портретов, Реджина.  Тишина в кухне стала оглушительной. Реджина, которая всегда держала удар, первой отвела взгляд - редкое, практически невозможное поражение. – Я в курсе. Она показывала мне наброски. – Наброски? - женщина приподняла бровь, и в этом движении было больше угрозы, чем в любом допросе. – Может, поделишься, какие именно детали она запечатлела? – Мам, я просто рисую всех! - Эмма вмешалась, чувствуя, что голос её предательски дрожит. – Я рисовала тебя, миссис Холланд, даже кота из соседнего двора. Это просто практика. Она даже не повернула головы в её сторону. Весь аналитический и беспощадный интерес был сосредоточен на Реджине. – Я не знала, что вы стали настолько... близки. В её голосе нет обвинения, наверное это было удивление и что-то похожее на лёгкую ревность, как бывает у матери, которая привыкла быть главным человеком в жизни дочери и вдруг обнаруживает, что у той появился кто-то ещё. Реджина медленно выдохнула, и Эмма заметила, как она перебирает в голове варианты - сказать правду, солгать, уйти, остаться. – Мы подружились, - спокойно объяснила она. – Эмма… интересный подросток. Талантливый и умный. И ей было одиноко в новой квартире. – Одиноко? - прищурилась мать. – Она мне ничего не говорила. – У тебя много забот в больнице, - пробормотала Свон, глядя в стол. – Не хотела тебя грузить. Ингрид перевела взгляд с дочери на Реджину и обратно. Напряжение в комнате всё ещё было, но оно сменило цвет, стало не ледяным, а больше с оттенком неловкости. – Иногда проще говорить с тем, кто не ждет от тебя ничего определенного, - пожала плечами брюнетка. – Что ж... - выдохнула Ингрид. – Я рада, что у моей дочери есть кто-то еще, кроме меня. Рада, что она нашла в тебе собеседника, - она сделала паузу, добавив веское: – Только без секретов, ладно? Я не хочу чувствовать себя чужой в собственном доме. – Мама, никаких секретов. Обещаю, - девушка незаметно выдохнула, чувствуя, как узел в груди наконец ослабевает. Реджина поймала её взгляд и мимолетно качнула головой. «Не переигрывай», - прочитала Эмма в этом движении. – Ладно, - Ингрид встала и начала собирать пустые кружки, её движения стали привычно четкими. – Мне на работу через час. Так что у вас есть время... дорисовать портреты или обсудить «смысл жизни». Только не вздумайте спаивать друг друга кофе после полуночи. Знаю я ваши привычки. – Кофе после полуночи - моя единственная слабость, Ингрид, - Реджина коротко усмехнулась, поправляя папку под мышкой. – Уверена? - бросила женщина через плечо, уходя к раковине. – У тебя их всегда был целый список. Дверь на кухню прикрылась, и в гостиной воцарилась тишина. Напряжение, еще недавно душившее их, сменилось чем-то иным, легким и щекочущим. Это ощущалось как воздух перед грозой, которая так и не решилась ударить. – Портреты, значит? - игривым шепотом спросила нейрохирург. – И много их там?