Побочный эффект близости

– Портреты, значит? - игривым шепотом спросила нейрохирург. – И много их там? – Несколько... Ну, может, чуть больше. Реджина слегка склонила голову, и прядь её идеально уложенных волос коснулась плеча. Через две минуты Ингрид вернулась, вытирая руки полотенцем, и в воздухе тут же разлился домашний дух. – Реджина, ты останешься на завтрак? - спросила женщина, подходя к плите. – Я собираюсь печь блины. Точнее, пытаюсь вспомнить, как это делается. – С удовольствием. Кажется, блинная терапия - это именно то, что нам всем сейчас нужно. Эмма наблюдала за ними: за мамой, уверенно наливающей тесто на сковороду, и за Реджиной, которая снова заняла место за столом. И когда женщина, дождавшись, пока Ингрид отвернется, быстро и заговорщически подмигнула ей, Эмма поняла, что этот завтрак она запомнит надолго. Вскоре блины были съедены, а на дне кружек осталась лишь кофейная гуща, но утреннее затишье перед бурей рабочего дня всё еще окутывало кухню. Ингрид медленно провела пальцем по ободку своей чашки, глядя на её идеальный круг, пытаясь упорядочить мысли. – Я просто… удивлена, - задумчиво произнесла она. – Эмма обычно не слишком щедра на доверие. Особенно со взрослыми. – О, благодарю, - Реджина усмехнулась, изящно отламывая кусочек блинчика. – Приятно знать, что я стала тем самым редким исключением. – Я серьезно, Реджина. Она почти не разговаривает с моими коллегами, отделываясь вежливым «здравствуйте». А тут… твои портреты в скетчбуке. Свон почувствовала, как щеки снова начинают пылать, и она уткнулась в стакан с апельсиновым соком, надеясь, что жидкость поможет ей провалиться сквозь землю. – Может, я просто красотка, - Миллс слегка пожала плечами, но в её глазах вспыхнул осторожный интерес, какой обычно появлялся у неё перед сложной операцией. – Или удачная натура?  Она на долю секунды перевела взгляд на Эмму. Этот взгляд был подобен электрическому разряду, который прошибает тебя насквозь. – А может… твоя дочь - настоящий художник. Она видит то, что другие привыкли пропускать мимо ушей и глаз. Это редкий дар, Ингрид. Умение разглядеть душу за броней. Ингрид посмотрела на дочь. В её глазах промелькнула пронзительная нежность, но она тут же спрятала её за привычной маской хирурга, привыкшего к дисциплине. – Это у неё в отца. Он тоже рисовал. Пейзажи, в основном. Говорил, что люди слишком сложные, чтобы пытаться уместить их на холст. – А Эмма рисует именно людей. Интересно, от кого в ней эта смелость? Свон поняла, что если этот разговор продлится еще минуту, она просто не выдержит. Нужно было срочно перехватывать инициативу. – Мам, - торопливо перебила она, – ты же говорила, что у тебя сегодня операция в десять. Тебе не пора? Ингрид бросила взгляд на настенные часы и вздрогнула. – Черт. Точно… - женщина резко встала, поправляя футболку. – Ладно, девочки, развлекайтесь тут без меня. Только… - она посмотрела на Реджину, и в её глазах вновь мелькнуло шутливое, но твердое предостережение, – без криминала. – Обещаю, - беззащитно подняла руки брюнетка. – Никаких подпольных казино, ограблений банков и несанкционированных вскрытий черепа. Мать фыркнула и закатила глаза с иронией давней подруги. Она скрылась в спальне, и оттуда тут же донеслись звуки спешных сборов: хлопанье дверец шкафа и негромкое ворчание на упавшую вешалку. Кухня снова принадлежала им двоим. Реджина выждала ровно пять секунд, прислушиваясь к звукам в глубине квартиры, а затем с кошачьей грацией, наклонилась к Эмме через стол. Она пересекла невидимую границу, и девушка почуяла знакомый запах её духов. – Ну что, художница? - прошептала брюнетка с манящей улыбкой. – Чуть не спалилась? – Я думала, у меня сердце остановится! - так же шепотом ответила Эмма, часто моргая. – Держись, - Реджина подмигнула. – У твоей матери нюх на ложь лучше, чем у ищейки. Но мы ведь формально не врем, правда? Мы просто… оставляем самое интересное за скобками. Свон кивнула, хотя внутри всё еще мелко дрожало. – Кстати, о рисунках. Ты ведь так и не показала мне тот вчерашний набросок. – Он не закончен, - уклончиво ответила девушка. – Я умею ждать, - прищурилась Миллс. Из спальни вышла Ингрид - уже в джинсах и легком пальто, на ходу перебрасывая сумку через плечо. Она выглядела собранной и готовой к бою со смертью на операционном столе. – Всё, я уехала. Эмма, если что - на связи. Пока! Дверь хлопнула, и щелчок замка прозвучал как сигнал к началу чего-то нового. Реджина выдержала паузу, пока звуки лифта не затихли окончательно, а затем медленно повернулась к Эмме всем телом. – Ну что ж. Теперь мы одни, - её голос опустился на полтона ниже, став бархатистым и глубоким. – Покажешь тот рисунок сейчас? Или мне придется применить врачебную настойчивость? Девушка встала, ноги казались ватными, но она послушно направилась в свою комнату. Реджина тихо шла следом. Она остановилась в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. В комнате Эммы было совсем иначе, чем во всей остальной квартире. На стенах висели эскизы, странные фотографии и постеры, но ни одного портрета не было на виду, все они были надежно спрятаны в недрах блокнотов. – Вот. Смотри, - она медленно протянула скетчбук, пальцы слегка коснулись обложки, прежде чем выпустить её.  Реджина приняла блокнот и присела на край кровати. Страница зашуршала, открываясь. На листе было запечатлено то самое старое окно. Острые грани разбитого стекла, за которыми расстилалась ночная бездна. В центре женщина, снятая со спины, её силуэт почти сливался с темнотой. Но в осколке стекла, как в кривом зеркале, проступало лицо. Оно не было чётким, скорее, призрачный набросок из теней и бликов, но в нём безошибочно угадывалась Реджина. Те самые уставшие, всевидящие глаза и едва заметная, горько-сладкая полуулыбка. А над всем этим - крошечные точки звёзд. – Это... я? - женщина медленно выдохнула, не отрывая взгляда от рисунка. Эмма кивнула, невольно прикусив губу. – В ту ночь, когда ты смотрела на небо... мне показалось, что ты выглядела такой, какая ты есть. Миллс закрыла скетчбук и положила его рядом с собой на покрывало. Она подняла глаза на Эмму, и той хотелось отвернуться, спрятаться, но она застыла, пригвожденная этим вниманием. – Иногда мне кажется… что ты видишь меня яснее, чем я сама себя в зеркале по утрам. Уже который раз. Блондинка сделала шаг вперед, не отдавая себе отчета в этом движении, ведь ноги словно сами сократили расстояние. Секунда - и они вновь оказались в опасной близости. Реджина сидела, Эмма стояла прямо перед ней, и между ними осталось лишь несколько сантиметров наэлектризованного воздуха. Нейрохирург медленно подняла руку, ее пальцы коснулись края толстовки Эммы, всего мимолетное движение, попытка расправить ткань, но от этого прикосновения у девушки внутри всё перевернулось и задрожало. – Эмма... - в голосе Реджины послышалось предостережение, смешанное с мольбой. – Я знаю. Нельзя. Но никто не отодвинулся. Время в комнате загустело, превращаясь в патоку. Внезапный звук с кухни - низкое, монотонное гудение включившегося холодильника - прорезал тишину. Обычный бытовой шум подействовал весьма отрезвляюще. Миллс моргнула и первой разорвала контакт. Она резко встала, поправляя волосы своим автоматическим жестом. – Мне, пожалуй, действительно пора. Пока Ингрид не вернулась и не застала нас... за обсуждением высокого искусства. Она натянуто улыбнулась и направилась к выходу. Эмма последовала за ней, словно притянутая невидимым тросом. В прихожей Реджина начала надевать туфли. Она возилась с ними непривычно долго, пальцы словно отказывались слушаться. Женщина не поднимала головы, пряча лицо в тени. – Спасибо за утро, Свон. Оно было... крайне познавательным. Эмма стояла у двери, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать ускользающее тепло. – Ты придешь сегодня? - спросила она, когда Реджина уже взялась за ручку. – На лестницу? – Может быть. Если ты будешь там. Когда дверь закрылась, Эмма прислонилась лбом к стене и замерла, слушая, как затихают шаги в коридоре. Внутри неё кружилась безумная карусель из липкого страха, отчаянной надежды и запретного счастья, которому не было места в их правильном, распланированном мире.

***

Ингрид больше не устраивала допросы. Возможно, она действительно поверила в их «соседскую дружбу», а возможно, груз бесконечных смен и тяжелых диагнозов просто выпил из неё все силы. Эмма не пыталась докопаться до истины, она просто наслаждалась тем, что невидимые тиски на её горле наконец разжались. Реджина писала ей часто. В этих коротких сообщениях не было навязчивости, но было нечто большее - какое-то ощущение тайного сообщничества. Реджина: Твоя мать сегодня разрыдалась над пациентом в операционной. Если проговоришься - мне конец. Я официально мертва! Реджина: Если ты нарисуешь меня еще раз, я избавлю тебя от этого потрёпанного ужаса, который ты называешь скетчбуком, и куплю тебе профессиональный альбом. Реджина: Я сегодня вытащила человека с того света. Хочу обнять тебя, но обниму подушку. Это будет считаться? Эмма отвечала, замирая от собственной смелости. Сначала её сообщения были сухими и осторожными, но постепенно границы стирались. Глядя в экран телефона, она чувствовала, как внутри расцветает нечто пугающее.  – Это же просто глупо, - твердила она себе, разглядывая потолок по ночам. –Она коллега моей матери. Реджина взрослая, успешная и сложная. А я - просто девчонка с карандашом за ухом. Это тупик, Эмма. Красивый, будоражащий, но абсолютно безнадежный тупик! В субботу, ровно в три часа дня, в дверь постучали. Эмма открыла, будучи в самом «домашнем» виде: безразмерная футболка, короткие шорты и вечный карандаш, запутавшийся в светлых волосах. На пороге стояла Реджина. Её улыбка была такой ослепительной, что Эмма невольно зажмурилась. – Собирайся, - неожиданно скомандовала она. – Мы идем в одно особенное место. – Куда? - Свон нахмурилась, но в её голосе не было ни капли протеста. – Сюрприз, - Реджина уже вошла в прихожую, мягко подталкивая её в сторону комнаты. – Надень что-нибудь потеплее. И не забудь свой блокнот. В голосе женщины было столько мальчишеского, детского азарта, что спорить было невозможно. Через десять минут Эмма уже закидывала рюкзак на плечо, чувствуя, как предвкушение щекочет нервы. Они пересекли полгорода. Сначала на шумном автобусе, где Реджина что-то увлеченно рассказывала, потом пешком - через засыпающий осенний парк и кварталы со старыми домами, чьи фасады помнили лучшие времена. Эмма не спрашивала дорогу. Ей было до странности спокойно просто идти рядом, ловя ритм чужих шагов. Сегодня женщина казалась другой. Острые углы её характера словно сгладились. Она не флиртовали открыто, но то и дело касалась плеча Эммы, когда они переходили дорогу, и эти мимолетные прикосновения длились на долю секунды дольше, чем того требовала вежливость. Они вышли к старому мосту через реку. Ржавые перила, мутная вода, в которой тонуло серое небо - в этом месте было какое-то печальное очарование. – Я часто сбегала сюда, когда была в твоем возрасте, - Миллс остановилась посередине, опираясь на холодный металл перил. – Правда, тогда я была совсем другим человеком. – Каким? - спросила Эмма, вставая рядом. – Потерянным, - женщина посмотрела вдаль, где река скрывалась за поворотом. – Злым на весь мир. И очень, очень одиноким. Наступила пауза, наполненная шумом воды. Она повернулась к девушке, и её улыбка в этот раз была лишена всякой защиты. Она была просто искренней. – А потом я выросла. Ну, по крайней мере, мне нравится так думать. Эмма смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. Ветер трепал темные пряди Реджины, но та даже не пыталась их убрать, стоя в своей уязвимости и красоте. – Ты не кажешься одинокой. Сейчас. – Потому что сейчас я не одна. Сердце Свон сделало безумный кульбит, и она быстро отвела взгляд, пряча холодные руки в карманы куртки. – Можно я… я нарисую этот мост? – Рисуй, - усмехнулась Реджина. – А я побуду твоей безмолвной музой. Постою рядом для вдохновения. Через несколько минут брюнетка наклонилась, заглядывая в блокнот. – Ты рисуешь не мост, дорогая. Карандаш замер, на белом листе вместо ржавых конструкций проступил профиль: линия носа, изгиб губ, густые ресницы. Снова она. – Я… просто отвлеклась, - пробормотала Эмма. – Я тебя отвлекаю?  – Постоянно. Миллс протянула руку и аккуратно забрала карандаш из пальцев Эммы. – Может, сделаем перерыв? Давай просто… побудем здесь. Без всяких штрихов и линий. Они сидели на старом мосту, болтая ногами, как школьницы, прогуливающие уроки. Реджина травила байки из времен своей интернатуры, Эмма хохотала до слез, запрокидывая голову. Женщина смотрела на неё, и лицо стало таким нежным и родным, что Свон на мгновение стало больно. – У тебя прекрасная улыбка, - внезапно заметила Реджина. Смех блондинки оборвался, она замерла, глядя на Реджину в растерянности. Та, словно испугавшись собственной откровенности, быстро поднялась на ноги. – Ладно, не вздумай залиться краской прямо здесь. Пойдем, я куплю тебе мороженое. Она протянула Эмме руку, помогая подняться, и этот жест был полон такой заботы, что все сомнения девушки на мгновение показались ей сущим пустяком.

***

Реджине нравилось чувство, покалывающее на кончиках пальцев, и приятно отзывающееся внизу живота. Ей нравилось знать, что прямо сейчас, в старой аудитории, Эмма Свон теряет нить лекции только потому, что на экране её телефона высветилось имя «Реджина». Она взяла телефон. Реджина: Сижу над снимками, но думаю о том, как бы ты передала на бумаге игру теней на моих ключицах. Карандаш или мягкая пастель? В это время в колледже Свон пыталась сосредоточиться на слайдах. В аудитории царил полумрак - профессор Голд показывал репродукции Караваджо, рассуждая о технике кьяроскуро. Вибрация телефона в кармане джинсов отозвалась дрожью в бедрах. Эмма осторожно достала гаджет под прикрытием мольберта (сегодня была лекция-практика). Прочитав сообщение, она едва не выронила карандаш.  – Боже, Реджина… тебе там заняться нечем? - пронеслось в голове.  Перед глазами тут же встал образ: Миллс в той самой шелковой блузке с глубоким вырезом, смуглая кожа, красивые изгибы её тела. Эмма быстро напечатала, кусая губы: Эмма: Углем. Чтобы можно было растушевывать линии пальцами. Но сейчас я рисую только скучные греческие вазы. И у меня дрожит рука. Ответ пришел почти мгновенно: Реджина: Только рука? А я надеялась, что твоё воображение зашло дальше. Знаешь, в анатомии есть такие изгибы, которые не опишешь в ваших учебниках. Тебе, как художнику, стоило бы их изучить… лично. Блондинка почувствовала, как краска заливает шею. Воздух в аудитории вдруг стал слишком густым и горячим. Эмма: Ты играешь нечестно! Я пытаюсь учиться.  Реджина: Я просто предлагаю тебе натуру, Эмма. Какую линию ты бы провела первой? Девушка затаила дыхание. Она уже видела этот рисунок, уже чувствовала пальцами тепло кожи Реджины... – Мисс Свон?