Привкус карамели на губах

Тишина в кабинете нарушалась только монотонным шелестом бумаг и редким щелчком степлера. Шото Тодороки, старший детектив отдела уголовного розыска, сидел, склонившись над очередным отчетом. Его идеально выглаженная рубашка, строгий галстук и холодный, сосредоточенный взгляд создавали вокруг него ауру неприступности. Запах его феромонов — смесь морозной свежести и сандала — был тяжелым и властным, типичным для доминантного альфы. Он не распространялся далеко, Шото умело его контролировал, но в пределах кабинета чувствовался отчетливо, подавляя любые другие запахи. Стук в дверь прервал его работу. — Войдите, — бросил он, не поднимая головы. Дверь открылась, и в кабинет вошел директор департамента, грузный альфа с сединой на висках. Шото, наконец, оторвал взгляд от бумаг и вопросительно поднял бровь. Визиты начальства без предварительного звонка были редкостью. — Тодороки, — начал директор, присаживаясь на стул напротив без приглашения. Голос его звучал устало. — Есть дело. С понедельника к тебе прикрепляют практиканта. Шото отложил ручку, его лицо осталось совершенно бесстрастным. Практиканты. Вечно путающиеся под ногами, задающие глупые вопросы и мешающие работать. Обычно их распределяли к менее загруженным детективам. Он был одним из лучших, и отвлекать его на "нянченье" с новичками было, по меньшей мере, нерационально. — Я не силен в педагогике, — сухо заметил он. — Это пустая трата моего времени. Директор тяжело вздохнул и потер переносицу, словно предвидя этот разговор. — Знаю, Тодороки. Но тут особый случай. Парень с отличием сдал все экзамены в академии, лучший на курсе по физподготовке и криминалистике. Настоящий талант. Но... есть нюанс. Шото терпеливо ждал, не перебивая. Директор замялся, подбирая слова, что было ему несвойственно. — Он омега. В кабинете повисла звенящая тишина. Шото моргнул. Всего один раз. Омега? В уголовном розыске? Это было... как минимум, необычно. Нет, закон не запрещал омегам служить в полиции. Теоретически, они могли занимать любые должности. Но реальность была куда суровее. Слишком много рисков, слишком много предрассудков. В основном, омеги работали в аналитических отделах, в пресс-службе или с потерпевшими — там, где их эмпатия и тонкое чутье могли принести пользу, не подвергая их прямой опасности. Но оперативная работа? Уголовный розыск? Это была вотчина альф, в которую даже бетам путь был заказан. — Я понимаю твое удивление, — продолжил директор, заметив легкое замешательство на лице Шото, которое он, впрочем, быстро скрыл. — Но у парня блестящие рекомендации. Его преподаватели утверждают, что у него стальной стержень. Родители подписали все необходимые согласия. И, если честно, — он понизил голос до доверительного тона, — наверху хотят создать прецедент. Показать, что мы — прогрессивная структура. Квоты, равные возможности, сам понимаешь. Шото едва заметно поморщился. Политика. Он ненавидел, когда политические игры вторгались в его работу. Ему было плевать на пол, статус и то, кем человека родила природа. Ему был важен профессионализм. Но он прекрасно понимал, сколько проблем может принести присутствие омеги в их суровом отделе. — Я все сказал, — директор поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Его зовут Кацуки Бакуго. С понедельника он в твоем полном распоряжении. Введи его в курс дела. И, Тодороки, — он бросил на него строгий взгляд, — постарайся быть... помягче. Без своих коронных фразочек. Сплавь его в архив, если хочешь, но сделай так, чтобы он прошел эту практику без эксцессов и дал хороший отзыв. Департаменту это нужно. Директор вышел, оставив Шото одного. Тот еще несколько секунд смотрел на закрытую дверь, а затем вновь повернулся к своим бумагам. Кацуки Бакуго. Омега. Он попытался представить себе лицо этого парня, но воображение рисовало лишь размытый, стереотипный образ: хрупкий, субтильный юноша с испуганными глазами, который в первую же минуту съежится под его взглядом. От этой мысли ему стало скучно. Он вздохнул и снова взялся за ручку. Какая, в сущности, разница? Практика продлится месяц. Месяц он как-нибудь потерпит. Найдет ему тихое, не пыльное занятие в архиве или заставит перепечатывать старые дела. Лишь бы не путался под ногами. Он запретил себе думать об этом и с головой ушел в работу, в привычный, понятный мир, где царили логика и факты. Мир, в котором не было места странным социальным экспериментам.

***

Тем же вечером Кацуки Бакуго стоял у окна в своей съемной квартире и смотрел на огни ночного города. Это была крошечная студия на окраине, которую он снимал с тех пор, как поступил в академию. Минимум мебели, книги, сложенные в идеальные стопки, гантели в углу. Звук видеозвонка разорвал тишину. На экране высветилось «Старая карга». Кацуки хмыкнул и принял вызов. На экране появилось лицо его матери, Мицуки. У нее были такие же пепельные волосы, как у него, только уложенные в более аккуратную прическу, и тот же острый, проницательный взгляд малиновых глаз. Рядом с ней, заглядывая в камеру, сидел его отец, Масару, с неизменной мягкой улыбкой. — Ну что, мелочь, дозвониться до тебя нереально! — тут же наехала Мицуки. — Третий раз звоню! — Телефон был в другой комнате, — буркнул Кацуки, хотя на самом деле просто не хотел ни с кем разговаривать до того, как сам разложит мысли по полочкам. — Завтра на практику, а он «в другой комнате», — передразнила мать. — Ты вообще спать собираешься? Выглядишь так, будто тебя током ударило. — Мицуки, не дави на него, — мягко вмешался Масару, поправляя очки. — Дай ему прийти в себя. Кацуки, как настроение? Кацуки тяжело вздохнул и опустился на край кровати, поставив телефон на тумбочку так, чтобы его было видно. Родители находились за сотни километров, в их семейном доме, но он чувствовал их присутствие почти физически. Только они вдвоем во всем мире верили в него безоговорочно. — Нормально, — коротко ответил он. — «Нормально»? — Мицуки театрально всплеснула руками. — Сынок, ты лучший на курсе! Завтра у тебя первый день практики в одном из лучших отделов города! Ты должен скакать до потолка от радости! А ты сидишь с лицом, будто тебя на казнь ведут. — Я не на казнь, — огрызнулся он. — Я... просто хочу уже начать. Достало ждать. На самом деле он хотел сказать совсем другое. Он хотел сказать, что внутри у него бушевал ураган из предвкушения и страха. Он боялся. Не физической опасности. Он боялся, что его опять не воспримут всерьез. Что его куратор, этот напыщенный Тодороки, одним взглядом сведет на нет годы его усилий и втиснет в привычную рамку «милого омежки, которому не место в полиции». Но говорить это вслух было выше его сил. Масару, как всегда, понял без слов. — Волнуешься из-за куратора? — мягко спросил он. — Ты говорил, это Шото Тодороки. Кацуки стиснул зубы. От отца ничего не скроешь. — Сын Энджи Тодороки, — вставила Мицуки. — Я о нем слышала. Гениальный детектив, но, говорят, та еще сволочь. Холодный, как робот. И слова лишнего из него не вытянешь. Ходят слухи, что он завалил практику уже двум стажерам, потому что они «не соответствовали стандартам». — Мне плевать на его стандарты, — выпалил Кацуки, и в его голосе прозвучало больше злости, чем он хотел показать. — Я лучший. Мои оценки, моя физподготовка, мои результаты на полигоне говорят сами за себя. Если он не слепой, он это увидит. — Увидит, конечно, — спокойно согласился Масару. — Но, Кацуки, твоя сила и твоя агрессия — это не всегда одно и то же. Помни об этом. Масару слегка улыбнулся. Его запах, если бы он был рядом, наверняка был бы теплым и успокаивающим, как свежая выпечка. Но через экран телефона он мог передать только свою мудрую, чуть грустную улыбку. — Я всю жизнь работаю в индустрии, где правят альфы, — напомнил он. — Креативные директора, владельцы агентств — сплошные альфы. И я давно понял одну вещь. Когда ты заходишь в комнату и с порога начинаешь бить копытом, доказывая, что ты чего-то стоишь, они видят не силу. Они видят страх. Страх, что тебя не примут. И это дает им повод тебя не принимать. — Пап, я не собираюсь... — Я не говорю, что ты должен быть покорным, — перебил его Масару, и его голос стал тверже. — Этого я от тебя никогда не требовал. Я говорю, что иногда сила — это просто спокойное знание того, кто ты есть, без необходимости орать об этом на каждом углу. Кацуки замолчал. Он ненавидел, когда отец был прав. А он был прав почти всегда. — Твой отец дело говорит, — встряла Мицуки, на этот раз без ехидства. — Я в молодости тоже думала, что нужно пробивать стены лбом. И знаешь что? Это работает, но голова потом болит знатно. Просто дай этому Тодороки время. Пусть он сам увидит, на что ты способен. Не надо ему ничего доказывать с порога. Покажи делом. — Я и собираюсь, — буркнул Кацуки, но в его голосе уже не было прежнего вызова. Родители переглянулись. Они хорошо знали своего сына. Знали его вспыльчивый характер, его гордость и его глубоко спрятанную уязвимость. Они знали, что за всей этой броней скрывается мальчишка, который просто хочет, чтобы мир признал за ним право быть собой. — Мы в тебя верим, Кацуки, — тихо сказал Масару. — Всегда верили. И будем верить, даже если весь мир будет против. — Ты заставишь их всех заткнуться, сынок, — добавила Мицуки, и в ее малиновых глазах загорелся такой же огонь, как у него. — Ты же наш сын. Кацуки почувствовал, как комок, стоявший в горле весь вечер, немного расслабился. Он коротко кивнул, пряча глаза. — Ладно. Я пойду спать. Завтра рано вставать. — Выспись, — строго сказала Мицуки. — И позвони нам после первого дня, — добавил Масару. — Мы будем ждать. — Угу. Он сбросил звонок и откинулся на кровать. Тишина в пустой квартире теперь не казалась такой давящей. Он закрыл глаза и попытался представить завтрашний день. Шото Тодороки. Сын легенды. Человек-айсберг. Говорят, он никогда не улыбается и не проявляет эмоций. Говорят, у него самый высокий процент раскрываемости в департаменте. Кацуки усмехнулся в потолок. «Посмотрим, кто кого».

***

Утро понедельника выдалось пасмурным. Серое небо давило на город, обещая дождь. Шото пришел в участок раньше обычного. Не столько из-за практиканта, сколько из-за нового дела — нашли тело женщины с признаками удушения, и он хотел еще раз изучить отчет криминалистов до планерки. Он устроился в своем кресле, снял пиджак, оставшись в рубашке и жилете, и погрузился в чтение. Ожидание неизбежного — появления практиканта — раздражало. Это как ждать, когда упадет первая капля дождя, зная, что ты без зонта. Шото приказал себе расслабиться. Все просто. Он отошлет парня в архив, будет давать ему мелкие поручения, не подпуская к реальной работе. Формальность. Он глянул на часы. Девять ноль-ноль. Ровно в этот момент дверь его кабинета распахнулась без стука. Шото поднял голову, и его бровь непроизвольно поползла вверх. На пороге стоял не хрупкий и испуганный юноша, которого рисовало его воображение. Это был молодой человек с непокорными пепельно-светлыми волосами, торчащими в разные стороны, словно он только что вышел из эпицентра взрыва. У него была спортивная, подтянутая фигура, гордая осанка и острый, как скальпель, взгляд. В его руках не было и тени дрожи. Он смотрел прямо на Шото, и в его малиновых глазах читался вызов. Он был одет в строгую, идеально сидящую форму, которая, казалось, вот-вот лопнет по швам от распиравшей его энергии. Запах. Шото учуял его мгновенно. Это был не тяжелый, приторный запах, который он ожидал. Это была смесь жгучего перца и чего-то сладкого, похожего на подгоревшую карамель. Запах был сильным, но умело сдерживаемым — сразу чувствовалась работа подавителей и, что более важно, мощный самоконтроль. Этот запах не просил, он заявлял. Он был под стать своему обладателю. — Практикант Кацуки Бакуго прибыл для прохождения практики, — произнес парень. Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой, совершенно не вязавшийся с традиционным представлением об омежьем голосе. В кабинете повисла пауза. Шото молча разглядывал его, не меняя своего бесстрастного выражения лица. Он оценивал его, как оценивают нового подозреваемого на допросе. Анализировал. Стойка — уверенная. Взгляд — прямой. — Тодороки Шото, твой куратор, — наконец произнес он ледяным тоном, возвращая взгляд к своим бумагам, давая понять, что визит не произвел на него должного впечатления. — Впредь входите после стука, практикант. Это не проходной двор. Кацуки слегка дернул уголком рта. — Виноват. Исправлюсь, сэр, — ответил он, четко проговаривая каждое слово. Он прошел и остановился ровно напротив стола Шото, не садясь без приглашения. Руки он заложил за спину. — Что ж, давай проясним пару моментов для начала, — Шото откинулся на спинку кресла и снова перевел на него взгляд. Его двухцветные глаза, карий и бирюзовый, смотрели холодно и оценивающе. — Я не знаю, чему тебя учили в академии и какие у тебя оценки. Здесь тебя оценивают не по бумажкам, а по делу. Я не нянька. Я не буду делать скидок на твой статус. Опоздание на минуту, невыполненное поручение, неподобающее поведение — и ты вылетишь из моего кабинета быстрее, чем успеешь сказать «извините». Ты понял? Кацуки выслушал эту тираду, он ожидал сомнений в своем профессионализме, но это прямое и почти грубое предупреждение задело его сильнее, чем он думал. «Не буду делать скидок на твой статус». Он уже понял, на что намекает этот напыщенный альфа. — Так точно, сэр, — отчеканил он. — Я и не просил скидок. Они сверлили друг друга взглядами несколько секунд. В воздухе между ними, казалось, потрескивало напряжение. Запах морозной свежести и обжигающего перца смешивались в странный, колючий коктейль. Шото отметил про себя, что парень не опустил глаза. Это было... необычно. Большинство людей, даже альфы, смущались под его тяжелым взглядом. Этот же омега смотрел так, словно сам был готов броситься в атаку. Шото хмыкнул про себя. Первое впечатление оказалось обманчивым. Это не сломленный системой испуганный омега. Это боец. Возможно, даже слишком агрессивный боец. Справиться с ним, сплавив в архив, будет сложнее, чем он думал. Но от этого задача не становилась невыполнимой. — Хорошо, — нейтрально произнес Шото. — Для начала ознакомься с текущими делами. Вон та стопка на стуле. Сделай краткий дайджест каждого. Без лирики, только факты и улики. Это покажет твое умение работать с информацией. Это был тест. Первое серьезное задание. Кацуки взглянул на высоченную стопку папок, и в его глазах на мгновение мелькнул азарт. Он понял, что Шото просто хочет загрузить его рутиной, чтобы он не путался под ногами. Но он примет этот вызов. Он сделает самый лучший, самый подробный и самый четкий дайджест, какой только видел этот самодовольный детектив. — Будет сделано, — твердо сказал он и, взяв стопку, направился к свободному столу в углу кабинета, который, видимо, и предназначался для него. Шото вернулся к своему отчету, но краем глаза продолжал наблюдать за новичком. Тот устроился на стуле, не тушуясь, открыл первую папку и с головой погрузился в чтение. Его лоб прорезала сосредоточенная морщинка, а губы непроизвольно шевелились, когда он читал про себя. Шото вновь поймал отголосок его запаха. Жженый сахар и пряность. Странное сочетание. Раздражающее и в то же время... интересное. Через два часа Кацуки, не говоря ни слова, положил ему на стол стопку листов с написанным от руки текстом. Почерк был твердый, угловатый, без единой помарки. Шото начал читать. Дайджест и правда был великолепным. Он выделял главное, умело структурировал информацию, даже заметил пару несостыковок в показаниях свидетелей, которые сам Шото проглядел в первый раз. Парень был хорош. По-настоящему хорош. — Неплохо, — сухо сказал он, откладывая листы. «Неплохо?». Разве так реагируют на идеальную работу? Кацуки не показал своей злости, только коротко кивнул. Так прошел первый день. В сухом молчании, в шелесте бумаг, в атмосфере настороженного нейтралитета. Это была холодная война, и ни один из них не собирался делать первый шаг к перемирию. Но каждый из них почувствовал, что первоначальные представления о противнике были ложными. Схватка обещала быть интересной.