Привкус карамели на губах

Первая неделя практики выдалась для Кацуки настоящим испытанием. Не в том смысле, что он не справлялся — он справлялся блестяще. Испытанием было выносить общество Шото Тодороки. Детектив оказался именно таким, каким его описывала: холодный, немногословный и до зубовного скрежета профессионал. Он ни разу не повысил голос, ни разу не позволил себе колкого замечания о статусе Кацуки, ни разу не посмотрел на него с жалостью или снисхождением. Но и тепла в их взаимодействии не было ни на грамм. Шото общался с ним так же, как со своим компьютером: ставил задачу, получал результат, переходил к следующей. Сухо. Механически. Безупречно. Кацуки это бесило. Он ожидал открытой конфронтации. Насмешек, скептических взглядов, снисходительных комментариев о том, что «омегам не место в полиции». Он был готов к этому. У него были заготовлены острые ответы, он мысленно репетировал их перед сном. Он был готов драться. Но Шото не давал ему повода. И от этого Кацуки чувствовал себя так, словно колотил кулаками в железную дверь, которая даже не думала открываться. Это выматывало сильнее любой драки. В первый день он сделал блестящий дайджест. Шото просмотрел его, кивнул и сказал: «Неплохо». И все. Ни похвалы, ни разбора ошибок, ни малейшего признака того, что он впечатлен. «Неплохо». Кацуки скрипел зубами до самого вечера. На второй день Шото поручил ему разобрать архив нераскрытых дел за последние пять лет и найти возможные пересечения с текущим убийством. Кацуки просидел над этим до девяти вечера. Он нашел три связи, которые могли бы заинтересовать следствие, и подготовил подробный отчет с временной шкалой и списком совпадающих улик. Шото прочитал отчет при нем, перелистывая страницы с абсолютно бесстрастным лицом. — Второй пункт нерелевантен, почерк преступника другой, — сказал он, даже не поднимая глаз. — Первый и третий стоит проверить. Я передам в аналитический отдел. И снова ни слова одобрения. Кацуки вернулся за свой стол, чувствуя, как от злости у него сводит челюсть. Он делал работу, которую иным штатным аналитикам не доверяли, а этот ледяной ублюдок воспринимал это как должное. На третий день Кацуки случайно услышал разговор в курилке. Двое детективов-альф обсуждали нового практиканта. Он остановился за углом, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — ...Говорю тебе, просто квоты, — басил один. — Сверху спустили директиву, вот и взяли. Омега в уголовном розыске, ты можешь себе представить? — Да видел я его, — отвечал второй с ленивой усмешкой в голосе. — Хорошенький. Мордашка смазливая. Может, его на подсадные операции использовать? Преступники на таких ведутся. Внутри у Кацуки все закипело. Хорошенький. Смазливая мордашка. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и уже собирался выйти из-за угла и высказать этим двоим все, что о них думает, как вдруг услышал третий голос. — У него имя есть, — произнес этот голос ледяным тоном, и Кацуки вздрогнул. Это был Шото. Он, оказывается, тоже стоял в курилке, просто молчал до этого момента. — Практикант Бакуго. Он делает работу лучше, чем некоторые штатные детективы с десятилетним стажем. В курилке повисла звенящая тишина. Кацуки замер, боясь дышать. Он не мог поверить своим ушам. Шото Тодороки, человек-айсберг, только что вступился за него? И сказал, что он делает работу лучше штатных детективов? — Да ладно тебе, Тодороки, мы же просто... — начал было первый детектив, но Шото перебил его. — Мне все равно, что вы «просто». Еще раз услышу подобные разговоры.. доложу начальнику отдела о создании враждебной рабочей атмосферы. — Он помолчал и добавил, — тушите сигареты и за работу. Кацуки едва успел отскочить за угол, когда Шото вышел из курилки. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Никто, никогда, за всю его жизнь не вступался за него перед другими. Он всегда справлялся сам. Он и не думал, что кто-то может это сделать. А Шото сделал это так... буднично. Словно это было само собой разумеющимся. В тот вечер Кацуки впервые за долгое время смотрел на свое отражение в темном экране телефона не с привычной злостью, а с каким-то странным, непонятным ему самому чувством. На четвертый день все пошло наперекосяк. Шото вызвал его к себе рано утром. Вид у него был мрачнее обычного, а запах морозной свежести стал тяжелее и насыщеннее — верный признак того, что детектив либо зол, либо напряжен. — Сегодня выезжаем на место преступления, — коротко сказал он. — Двойное убийство в районе гавани. Криминалисты уже там. Будешь помогать с опросом свидетелей. Кацуки внутренне подобрался. Это был его шанс. Первая настоящая полевая работа. Не бумажки, не архив, а реальное дело. — Есть, сэр. Место преступления представляло собой старый склад на окраине порта. Пахло солью, ржавчиной и чем-то еще — тяжелым, металлическим запахом, который Кацуки, к своему ужасу, сразу распознал как запах крови. Он видел учебные симуляции в академии, но реальность оказалась совершенно другой. Два тела, мужчина и женщина, лежали на бетонном полу в луже загустевшей крови. Криминалисты в белых комбинезонах сновали вокруг, делая снимки и собирая образцы. Шото, казалось, не замечал всей этой мрачной картины. Он спокойно прошел к телам, присел на корточки и начал что-то обсуждать с главным криминалистом. Его лицо оставалось каменным, а голос — ровным. Кацуки стоял в стороне, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он столько раз представлял себе этот момент, но реальность ударила его под дых. Запах. Здесь было слишком много запахов. Кровь, ржавчина, соль, чьи-то феромоны — и поверх всего этого тяжелый, властный запах Шото. Кацуки задержал дыхание и заставил себя сосредоточиться. Он не мог показать слабость. Не сейчас. Не перед ним. — Бакуго, — голос Шото вырвал его из ступора. — Опрос свидетелей. Двое грузчиков с соседнего склада и сторож. Записывай все, любую мелочь. — Понял. Опрос свидетелей прошел относительно спокойно, хотя Кацуки пришлось несколько раз напоминать себе, что он здесь профессионал, а не просто любопытный прохожий. Грузчики были напуганы и несли какую-то околесицу про «странные звуки» и «подозрительный фургон». Сторож откровенно спал на посту и не видел ничего. Кацуки записывал каждое слово своим угловатым почерком, стараясь не думать о том, как дрожат его пальцы. А потом случилось то, чего он боялся больше всего. Когда они уже собирались уезжать, Кацуки заметил движение в дальнем углу склада. Какая-то тень скользнула за штабелями ящиков. — Сэр, — тихо позвал он, и Шото мгновенно обернулся. — Там кто-то есть. Шото проследил за его взглядом и напрягся. Его рука автоматически легла на кобуру. — Стой здесь, — приказал он и двинулся в глубь склада. Но Кацуки не мог стоять на месте. Его учили действовать. Его учили прикрывать напарника. И пусть этот напыщенный альфа не считал его равным, он не собирался торчать на месте, как послушная омежка. Он двинулся следом, стараясь ступать бесшумно, как его учили в академии. Шото услышал его шаги и резко обернулся. Его двухцветные глаза сверкнули гневом — первым настоящим гневом, который Кацуки видел на его лице. — Я сказал, стой там! — прошипел он. — Ты не... Он не успел договорить. Тень за ящиками обрела форму. Высокий мужчина в темной одежде рванул к запасному выходу, сбивая на пути какие-то коробки. Шото бросился за ним, но преступник был быстрее. Он выскочил через боковую дверь и побежал по лабиринту портовых контейнеров. И Кацуки побежал тоже. Он не думал в этот момент. Инстинкты, отточенные годами тренировок, сработали быстрее разума. Он сорвался с места и рванул наперерез, петляя между контейнерами. — Бакуго, стой! Мать твою! — крик Шото раздался где-то позади, но Кацуки уже не слушал. Он вылетел к разгрузочной площадке как раз в тот момент, когда преступник пытался перелезть через высокий забор. Не раздумывая ни секунды, Кацуки прыгнул. Он вцепился в ногу беглеца и дернул вниз со всей силы. Тот рухнул на бетон, взревев от ярости, попытался ударить, но Кацуки был готов. Он перехватил руку нападавшего, вывернул ее за спину и прижал коленом к земле — классический болевой прием, который он отрабатывал сотни раз. — Попался, ублюдок, — выдохнул он, тяжело дыша. Через несколько секунд подбежал Шото. Он был взбешен. Это было видно по тому, как раздувались его ноздри и как потемнели его глаза. Он молча надел на задержанного наручники и вызвал подкрепление, ни разу не взглянув на Кацуки. Тишина, повисшая между ними, была страшнее любого крика. Они ехали обратно в участок в гробовом молчании. Шото вел машину, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев. Кацуки сидел на пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой. Он чувствовал, что сейчас что-то будет. Что-то, чего он одновременно ждал и боялся. Когда они зашли в кабинет и дверь за ними закрылась, Шото, наконец, взорвался. — Какого черта ты там устроил?! — его голос, впервые за все время их знакомства, звучал громко и яростно. Он развернулся к Кацуки, и тот увидел в его глазах бурю. — Я дал тебе прямой приказ! Ты должен был оставаться на месте! — Я задержал подозреваемого! — огрызнулся Кацуки, не собираясь отступать. — Если бы не я, он бы ушел! — Это не твоя работа! Ты практикант! Ты не имеешь права участвовать в погоне без моего прямого разрешения! — Шото сделал шаг вперед, и Кацуки инстинктивно напрягся, но не отступил. — Ты понимаешь, что мог пострадать? Что он мог быть вооружен? Что он мог... — Что? — перебил его Кацуки, и его голос зазвенел от гнева и обиды. — Что он мог сделать? Убить меня? Я полицейский, Тодороки! По крайней мере, буду им! Это моя работа — ловить преступников! И я справился! Я задержал его! Я! А не вы! — Ты — омега! Это слово повисло в воздухе, как пощечина. Шото сам, казалось, не ожидал, что скажет это. Он замолчал, сжимая и разжимая кулаки. Но было поздно. Слово было сказано. Кацуки замер. Вся кровь отхлынула от его лица. Он смотрел на Шото широко раскрытыми глазами, и в этих малиновых глазах полыхала такая боль, что Шото на мгновение стало не по себе. Все, что он слышал с детства, все насмешки, все предубеждения, все снисходительные взгляды — все это сжалось в одно слово, брошенное человеком, который, как ему казалось, был другим. — Вот оно что, — тихо сказал Кацуки. Его голос дрожал, но не от слабости. От ярости. — Значит, все-таки омега. Я все ждал, когда же вы это скажете. Все эти дни вы были таким... идеальным. Ни слова, ни намека. А я все думал — когда же? Когда же вы покажете свое истинное лицо? — Бакуго, я не это... — Нет, вы именно это имели ввиду! — Кацуки шагнул к нему, и теперь они стояли почти вплотную. От него волнами исходил запах жженой карамели и перца, острый, обжигающий. Шото чувствовал, как этот запах обволакивает его, проникая в ноздри, заставляя сердце биться быстрее. — Вы такой же, как все! Вы смотрите на меня и видите только мой статус! «Омега», «слабый», «не место в полиции»! А то, что я лучший на курсе, то, что я в два раза больше пашу, чем все эти ваши хваленые альфы, — это вы не видите! Вам плевать! Шото молчал. Его гнев схлынул так же быстро, как и появился. Он смотрел в пылающее лицо Кацуки, в его сверкающие глаза, в его сжатые кулаки — и впервые за долгое время не знал, что сказать. Потому что Кацуки был прав. Он действительно сказал это. Действительно подумал об этом в ту секунду. «Ты омега, ты не должен подвергать себя опасности». И это было... неправильно. — Я не это имел в виду, — наконец произнес он, и его голос снова стал тихим и ровным. — Я не считаю, что омегам не место в полиции. — Да неужели? — саркастически усмехнулся Кацуки. — Я считаю, что практикантам не место в погоне без приказа куратора, — твердо закончил Шото. — Мне плевать на твой пол и твой статус. Ты мой подопечный. Я несу за тебя ответственность. И я не хочу, чтобы ты пострадал по моей вине. Это понятно? Кацуки смотрел на него несколько секунд, пытаясь уловить в его словах ложь. Но не находил. Шото говорил ровно и спокойно, и его запах — Кацуки только сейчас заметил — был не агрессивным, не подавляющим, а... взволнованным? Обеспокоенным? — У вас странный способ выражать заботу, Тодороки, — наконец выдохнул он, отступая на шаг. Напряжение немного спало. — Я вообще не очень умею выражать... что бы то ни было, — неожиданно признался Шото. Он устало провел рукой по волосам и опустился в свое кресло. — Послушай, Бакуго. Ты действительно хорошо сработал. Даже отлично. Твоя реакция и твоя физическая подготовка на высоте. Но на будущее — если я говорю «стой», ты стоишь. Мы должны работать как команда. А команда основана на доверии. Кацуки стоял посреди кабинета, переваривая услышанное. Шото только что похвалил его. Впервые. Сказал, что он сработал отлично. И он сказал «мы должны работать как команда». Не «я главный, а ты подчиняешься». А «мы». — Хорошо, — коротко ответил он. — Я понял. — Вот и славно, — Шото взял со стола какую-то папку и протянул ему. — Тогда займись бумажной работой. Нужно оформить задержание по всей форме. А я пойду допрашивать этого придурка. Кацуки взял папку. Его пальцы на секунду коснулись пальцев Шото. Это было мимолетное, случайное прикосновение — но обоих словно ударило током. Кацуки резко отдернул руку и пробормотал что-то невнятное, отступая к своему столу. Шото же замер на мгновение, глядя на свою руку так, словно видел ее впервые. — Я пойду, — сказал он, вставая. — Идите, — буркнул Кацуки, пряча лицо за папкой. Когда дверь за Шото закрылась, Кацуки без сил опустился на стул и закрыл лицо руками. Сердце колотилось как сумасшедшее. И он не мог понять почему. Из-за погони? Из-за ссоры? Или из-за этого чертового, случайного прикосновения? Он вспомнил, как Шото заступался — когда не знал, что Кацуки его слышит. «Он делает работу лучше, чем некоторые штатные детективы». Вспомнил, как Шото взорвался после погони — не потому, что Кацуки омега, а потому что он боялся за него. Альфа боялся за омегу не потому, что считал его слабым, а потому что... он был его подопечным? Или по какой-то другой причине? Кацуки тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. Глупости. Это все глупости. У него практика. У него цель. Он должен доказать, что он лучший. И этот ледяной альфа с разными глазами не должен волновать его больше, чем того требует работа. Но в глубине души он знал: что-то изменилось. Трещина в ледяной броне Тодороки Шото дала первую течь. И Кацуки хотел — нет, ему было необходимо — узнать, что скрывается под этим льдом. Вечером того же дня Шото сидел в своем пустом кабинете. Допрос подозреваемого закончился ничем — тот требовал адвоката и молчал. Бумажная работа была закончена. Кацуки ушел домой час назад, сухо попрощавшись и даже не взглянув на него. А Шото все сидел, глядя в темнеющее за окном небо. Он вспоминал погоню. Вспоминал, как его сердце пропустило удар, когда он увидел, как Кацуки бежит за подозреваемым. Вспоминал дикий, животный страх, который сковал его внутренности. «Если с ним что-то случится...» — эта мысль пронеслась в его голове быстрее молнии, и она была такой яркой, такой ошеломляющей, что он чуть не споткнулся на бегу. Почему? Почему его так волновала судьба этого дерзкого, взрывного, невыносимого омеги? Он был просто практикантом. Одним из многих. Он должен был быть обузой, раздражающей помехой в отлаженном механизме работы. Но вместо этого он... заинтриговал Шото. С первого дня, когда вошел в его кабинет без стука и посмотрел на него с таким вызовом, словно это он тут альфа. Шото вздохнул и потер переносицу. Ему не нравились эти мысли. Он привык все контролировать, в том числе и свои эмоции. Он выстроил вокруг себя ледяную стену, которая защищала его от внешнего мира. А этот парень с пепельными волосами и горящими глазами умудрялся просачиваться сквозь эту стену, как вода сквозь трещины. Запах. Его запах тоже не давал покоя. Жженый сахар и перец. Острый, дерзкий, совершенно непохожий на приторные, сладкие запахи других омег. Он не обволакивал, не соблазнял — он бросал вызов. И Шото, к своему стыду, ловил себя на том, что невольно принюхивается, когда Кацуки проходит мимо. «Блять», — подумал он впервые за долгое время. — «Этого еще не хватало». Он запретил себе думать о Кацуки Бакуго в каком-либо контексте, кроме профессионального. Практика закончится через три недели. Они разойдутся, и все вернется на круги своя. Тишина, порядок, контроль. Так должно быть. Так будет. Но где-то глубоко внутри, в той части его души, которую он давно похоронил под слоем льда, зарождалось сомнение. Сможет ли он забыть эти горящие малиновые глаза? Сможет ли не вспоминать, как этот упрямый омега смотрел на него с вызовом и обидой, когда он бросил это чертово слово? Сможет ли вернуться к своей ледяной жизни, зная, что где-то есть человек, который смог пробить его броню? Шото не знал ответов на эти вопросы. И это пугало его больше всего. В коридоре послышались шаги ночного дежурного. Шото встряхнулся, заставил себя встать и собрать вещи. Пора домой. Завтра новый день. Новая работа. Новые вызовы. И новый день в обществе практиканта Бакуго. От мысли об этом в груди у него что-то странно, совершенно незнакомо, екнуло.