Опасный партнер: Альтернативный исход

Прошло несколько часов. Верджиния наконец выбралась из каюты, оставив Аластора разбирать какие-то бумаги — он, кажется, был поглощён работой и не стал её удерживать. Она вышла в коридор, чувствуя, как лёгкое головокружение от свободы смешивается с усталостью после утренней сцены. Ей нужно было побыть одной. Подальше от его взгляда, от его голоса, от его рук, которые так уверенно сжимали её запястье, а потом так пугающе нежно касались её лица. Она нашла тихий уголок в библиотеке первого класса — небольшое помещение с высокими стеллажами, мягкими креслами и иллюминаторами, выходящими на океан. Здесь почти никого не было, только старик, дремавший в углу над газетой, да стюард, протиравший пыль с дальних полок. Верджиния взяла с полки книгу — какой-то французский роман. Она устроилась в кресле у окна, раскрыла книгу, но не читала. Она смотрела на океан, на бесконечную синюю гладь, и думала о том, как оказалась здесь — на пароходе, с фальшивым паспортом, с кольцом на пальце и с мужчиной, который был страшнее любого электрического стула. Она сидела так, наверное, час. Может, больше. Тишина была почти полной — только шум волн за бортом да редкие шаги в коридоре. А потом тишину нарушил голос. — Мадам? Простите, я не помешала? Верджиния подняла голову. Перед ней стояла женщина лет сорока, в дорогом платье цвета слоновой кости, с идеальной укладкой и жемчужным ожерельем на шее. Её лицо было приветливым, с мягкими чертами и любопытными глазами. — Нет, — ответила Верджиния, закрывая книгу. — Я просто... отдыхала. — О, я вижу, — женщина улыбнулась и, не дожидаясь приглашения, опустилась в кресло напротив. — Я миссис Элеонора Харкорт. Путешествую с мужем. Он, к сожалению, всё время проводит в курительном салоне, а я... я люблю тишину. Она помолчала, разглядывая Верджинию. — А вы путешествуете одна? Верджиния на секунду замерла. Вопрос застал её врасплох. — Нет, — ответила она, чувствуя, как внутри всё сжимается. — С мужем. — О, — миссис Харкорт расплылась в улыбке. — А где же он? Оставил вас одну? Нехорошо. — У него работа, — ответила Верджиния, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже чуть игриво. — Он не может сидеть без дела даже в отпуске. Представляете? «Работа, — подумала она. — Он называет это работой. Я называю это «планирование очередного кошмара». Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом когда готовилась к роли «счастливой жены». — О, это замечательно, — миссис Харкорт одобрительно кивнула. — Мой муж тоже постоянно работает. Говорит, что бизнес не терпит отпусков. Но я считаю, что иногда нужно просто остановиться и насладиться моментом. Не так ли? — Абсолютно согласна, — ответила Верджиния, чувствуя, как ложь вязнет на языке. — Но мой муж... он не умеет останавливаться. Это одна из многих его черт, которые я... — она сделала паузу, подбирая слово, — которые я в нём ценю. «Ценю, — повторила она про себя. — Как ценят ядовитую змею за её яд. Безопасное слово. Никто не узнает, что на самом деле я хочу сказать «ненавижу». — Как романтично! — миссис Харкорт вздохнула. — Вы счастливы в браке? Верджиния посмотрела на женщину. В её глазах было столько искреннего интереса, столько желания прикоснуться к чужому счастью. «Счастлива? О, дайте подумать. Мой муж — социопат с манией величия, который женился на мне без моего согласия, угрожал мне ножом, и смотрит на меня так, будто я — его любимая игрушка, которую он никому не отдаст.» — Очень, — ответила она, и её улыбка стала шире. — Мы поженились недавно. Это наше свадебное путешествие. «Свадебное путешествие в ад, — подумала она. — Экскурсия по кругам. Билет в один конец». — Медовый месяц! — миссис Харкорт радостно захлопала в ладоши. — Как чудесно! И куда вы направляетесь? — В Париж, — ответила Верджиния. — Париж! — женщина вздохнула мечтательно. — Мы с мужем были там двадцать лет назад, в наше свадебное путешествие. О, это был чудесный город. Ваш муж, наверное, очень романтичный человек? Верджиния едва не рассмеялась. «Романтичный, — подумала она. — Если считать романтикой то, как он приставил нож к моему горлу, или то, как он смотрит на меня, когда я сплю. Да, Аластор — настоящий герой любовных романов. Только в его романах всегда есть труп». — О да, — ответила она, мечтательно закатив глаза. — Он умеет удивлять. Каждый день — как маленькое приключение. Никогда не знаешь, чего ждать. «Например, проснуться от того, что он рассматривает твой шрам. Или обнаружить, что он подделал твои документы и женился на тебе без твоего согласия. Да, приключение». — Как замечательно! — миссис Харкорт подалась вперёд. — А как вы познакомились? Я обожаю истории знакомства. Мой муж, например, упал с лошади прямо перед моей каретой. Верджиния на секунду задумалась. «Как мы познакомились? Он вошёл в библиотеку, когда я разбирала старые книги. Я думала, он очередной посетитель, который ищет что-нибудь почитать на ночь. А он смотрел на меня так, будто выбирал жертву. Что, впрочем, было правдой. Очень романтичное начало, ничего не скажешь.» — На балу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал мечтательно. — В Новом Орлеане. Это был костюмированный бал в честь Марди Гра. Повсюду маски, перья, музыка... Я была в костюме вороны — чёрное платье, маска с длинным клювом, перчатки до локтей. Он подошёл ко мне, когда я стояла у окна и смотрела на толпу. Она сделала паузу, придумывая детали на ходу. — На нём был костюм павлина. Представляете? Синий бархат, расшитый золотом, маска с перьями. Я подумала — какой напыщенный индюк. А он посмотрел на меня и сказал: «Вы единственная здесь, кто не пытается танцевать. Вы либо очень умны, либо очень скучны». Я ответила: «Я просто жду, когда представление закончится». А он рассмеялся и сказал: «О, представление только начинается». Миссис Харкорт рассмеялась. — Вы, должно быть, такая яркая пара! Я бы хотела увидеть вас вместе. Вы не представите меня вашему мужу? Верджиния почувствовала, как внутри всё сжалось. «Нет. Пожалуйста, только не это. Если ты увидишь его, если начнёшь с ним говорить, он начнёт играть. И ты поверишь. Они все верят. А я буду стоять рядом и улыбаться, чувствуя, как земля уходит из-под ног». — Обязательно, — ответила она, улыбаясь. — Сегодня за ужином. «Он будет в восторге, — подумала она. — Он обожает новых зрителей. Новые лица, которые будут смотреть на него с восхищением, не подозревая, что смотрят на дьявола». — Прекрасно! — женщина поднялась. — Я, пожалуй, пойду. Мой муж, наверное, уже заждался. Было очень приятно познакомиться, миссис... — Сен-Клер, — ответила Верджиния. — Элизабет Сен-Клер. «Элизабет. Какое тошнотворно-приторное имя. Прямо как вишенка на торте, который тебе скормили, а внутри — тухлая начинка.» — Прекрасное имя, — улыбнулась миссис Харкорт. — До вечера. Она кивнула и направилась к выходу. Верджиния осталась одна. «Романтик, — подумала она. — Если бы ты знала, что этот романтик сделал со мной сегодня утром, ты бы бежала с этого корабля так быстро, что твои жемчуга разлетелись бы по всей палубе». Она вздохнула, закрыла книгу и поднялась. — Миссис Сен-Клер? — раздался голос стюарда. — Вас ищет ваш муж. Он сказал, что вы, возможно, забыли, что у вас обед в главном салоне через час. — Передайте ему, что я скоро буду, — сказала Верджиния.

***

Вечер опустился на пароход тяжёлой, бархатной синью. За иллюминаторами уже не было видно горизонта — только чёрная вода, в которой отражались огни корабля, да редкие звёзды, пробивающиеся сквозь облака. Верджиния стояла перед зеркалом в каюте и поправляла платье — тёмно-синее, с длинными рукавами и закрытой грудью. Аластор одобрил выбор, бросив короткое: «Прилично. Даже слишком». Она не ответила. Она вообще старалась не разговаривать с ним после утренней сцены. Он стоял у двери, в безупречном чёрном костюме, с бабочкой вместо галстука, и терпеливо ждал, пока она закончит. — Вы бледны, — заметил он. — Не заболели? — Я всегда бледна, — ответила Верджиния, не глядя на него. — Идёмте, — сказал Аластор, открывая дверь. — Нас ждут.

***

Главный салон сиял огнями. Хрустальные люстры отбрасывали тысячи искр на белые скатерти, серебряные приборы и фарфоровые тарелки с золотым ободком. Пассажиры первого класса — разодетые, надушенные, с идеальными причёсками и фальшивыми улыбками — сидели за столиками, переговариваясь приглушёнными голосами. Верджиния вошла под руку с Аластором, чувствуя, как десятки взглядов скользят по ним — оценивающие, любопытные, завистливые. Аластор, как всегда, чувствовал себя как рыба в воде. Он кивал знакомым, обменивался приветствиями с каким-то пожилым джентльменом, подмигнул молодой паре за соседним столиком. Каждое его движение было выверенным, каждое слово — точным. Он играл роль безупречного светского льва с той же лёгкостью, с какой другие люди дышат. — А вот и наши новые знакомые, — сказал он, кивнув в сторону столика у окна. Харкорты уже сидели за столиком у окна. Мистер Харкорт оказался грузным мужчиной лет пятидесяти, с красным лицом и густыми бакенбардами, которые топорщились, как у моржа. Увидев Аластора, он поднялся и протянул руку. — Мистер и миссис Сен-Клер! — воскликнула миссис Харкорт, когда они приблизились. — Как я рада, что вы пришли! — Мы не могли пропустить возможность поужинать в такой прекрасной компании, — ответил Аластор, и его голос звучал так искренне, что Верджиния едва не поверила. — Позвольте представить мою жену, Элизабет. — Элизабет, — миссис Харкорт кивнула с улыбкой. — А это мой муж, Гарольд. Мистер Харкорт поднялся, пожал руку Аластору, затем — Верджинии. Движения его были тяжеловатыми, но он старался быть галантным. — Приятно познакомиться, — сказал он, и его голос был густым, прокуренным. — Вчера мы с вашим мужем так интересно беседовали в курительном салоне. О радиовещании. Вы, кажется, разбираетесь в этом, мистер Сен-Клер? — Увлекаюсь, — ответил Аластор, усаживаясь на предложенное место. — Это моя слабость. Как у других — вино или женщины. Миссис Харкорт, сидевшая рядом, весело рассмеялась. — О, я надеюсь, женщины — это уже в прошлом, мистер Сен-Клер? А то ваша жена будет ревновать. Аластор посмотрел на Верджинию — долгим, изучающим взглядом, от которого у неё по спине побежали мурашки. — Моя жена, — сказал он, — не ревнует. Она знает, что я никуда не денусь. Верджиния почувствовала, как внутри неё поднимается кислая волна раздражения. — Моя жена всё утро рассказывала о вас, — продолжил мистер Харкорт, кивнув в сторону миссис Харкорт. — Я уже начал думать, что вы — вымышленные персонажи. — О, мы вполне реальны, — усмехнулся Аластор, поправляя запонку. — Хотя моя жена иногда ведёт себя так, будто её придумал писатель-фантаст. Слишком хороша, чтобы быть правдой. Миссис Харкорт рассмеялась, прикрывая рот ладонью. — Вы неисправимы, мистер Сен-Клер. Ваша жена, наверное, каждый день краснеет от ваших комплиментов. — К сожалению, Элизабет почти не краснеет, — вздохнул Аластор с притворной печалью. — Она привыкла к моему обаянию. Это разбивает мне сердце. — Неужели? — миссис Харкорт повернулась к Верджинии. — Вы такая холодная, миссис Сен-Клер? Верджиния улыбнулась. — Я просто сдержанная, — ответила она. Мистер Харкорт одобрительно кивнул. — Умная женщина. Это хорошо. Мой отец говорил: «Женщина должна быть либо красивой, либо умной. Если она и то, и другое — берегись, мужчина». — И что же вы выбрали? — спросил Аластор, поднимая бокал. — Я выбрал рискнуть, — усмехнулся мистер Харкорт, покосившись на жену. — И до сих пор не жалею. Миссис Харкорт шутливо шлёпнула его по руке. — Гарольд, ты смущаешь людей. — Я смущаю только тебя, дорогая. А остальным — весело. Официант принёс закуски, и разговор на время прервался. Верджиния смотрела на еду без аппетита, но взяла вилку — нужно было создавать видимость нормальности. Она ковырнула салат, поднесла вилку ко рту, но едва чувствовала вкус. Всё внимание было приковано к Аластору, который сидел напротив и непринуждённо обсуждал с мистером Харкортом последние новости из мира финансов. Он говорил легко, уверенно, с той особой интонацией, которая заставляла собеседника чувствовать себя умным и интересным. — Вы такая тихая, миссис Сен-Клер, — заметила миссис Харкорт, наклоняясь к ней. — Вас что-то беспокоит? Верджиния подняла глаза. — Всё в порядке, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Просто наслаждаюсь вечером. — Вы с мужем давно вместе? — спросила миссис Харкорт, понижая голос до доверительного шёпота. Верджиния на секунду задумалась. — Несколько месяцев, — ответила она. — Но кажется, что всю жизнь. Миссис Харкорт понимающе кивнула. — О, я вас понимаю. Мы с Гарольдом тоже поженились после короткого знакомства. Мои родители были против. Говорили, что нужно подождать, присмотреться. А я сказала: «Когда встречаешь своего человека, ждать уже не нужно». — И вы не ошиблись, — заметила Верджиния. — Не ошиблись, — подтвердила миссис Харкорт, бросив нежный взгляд на мужа. — Тридцать лет вместе, а он всё ещё заставляет меня улыбаться. «Тридцать лет, — подумала Верджиния. — Я не могу представить себя через тридцать лет. Тем более — рядом с ним. Через тридцать лет я либо буду мёртва, либо он будет мёртв. Либо мы оба будем в аду.» — А вы верите в любовь с первого взгляда? — спросила миссис Харкорт. Верджиния посмотрела на Аластора. Он как раз повернулся к ней — поймал её взгляд и улыбнулся. Улыбка была тёплой, почти нежной. И совершенно фальшивой. — Я верю в привязанность, — ответила она уклончиво. — Которая растёт со временем. Как дерево. Сначала маленькое, слабое. А потом — корни, ветви, листья. И вот уже не оторвать, не вырвать, не сломать. Миссис Харкорт задумчиво кивнула. — Красивая метафора. Вы, наверное, хорошо образованы, миссис Сен-Клер? — Я много читаю, — ответила Верджиния. — Книги — это лучшие учителя. — О, я тоже люблю читать! — обрадовалась миссис Харкорт. — А что вы читаете сейчас? Верджиния открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент Аластор вмешался в разговор. — Элизабет читает французские романы, — сказал он, поворачиваясь к ним. — Она обожает Золя. И Бальзака. Говорит, что они пишут о настоящей жизни. О страстях, о деньгах, о предательстве. — О, Бальзак! — миссис Харкорт мечтательно закатила глаза. — «Отец Горио». Я плакала, когда читала. — Трогательная история, — согласился Аластор. — О жертвенной любви. О том, как дети забывают своих родителей. О том, как деньги разрушают семьи. — А вы, мистер Сен-Клер, — миссис Харкорт повернулась к нему, — вы тоже читаете? — Иногда, — ответил Аластор. — Но я предпочитаю газеты. Или деловые отчёты. Мне нужно быть в курсе того, что происходит в мире. — Деловой человек, — одобрительно кивнул мистер Харкорт. — Это правильно. Женщины могут читать романы. А мужчины должны думать о деле. — Гарольд! — возмутилась миссис Харкорт. — Ты опять за своё? — А что я сказал? — развёл руками мистер Харкорт. — Я ничего плохого не сказал. — Ты сказал, что женщины должны читать романы, а мужчины — думать о деле, — перевела миссис Харкорт. — Ну да, — не понял мистер Харкорт. — А что здесь плохого? Верджиния почувствовала, как уголок её губ дёргается в усмешке. «Ничего плохого, — подумала она. — Если ты живёшь в девятнадцатом веке. Или если ты никогда не встречал женщину, которая способна убить тебя голыми руками». — Я думаю, — сказала она мягко, — что и мужчины, и женщины способны на многое. Вопрос не в поле, а в характере. И в обстоятельствах. — О, вы феминистка? — спросила миссис Харкорт, округлив глаза. Верджиния усмехнулась. — Я просто считаю, что человека оценивают по тому, что он делает, а не по тому, кем он родился. Аластор посмотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение? Интерес? Предупреждение? — Моя жена, — сказал он, — любит философствовать. Это одна из многих причин, по которым я её ценю. — Это замечательно, — миссис Харкорт улыбнулась. — В наше время так важно иметь свою точку зрения. — О да, — согласился мистер Харкорт. — Главное — чтобы эта точка зрения не противоречила точке зрения мужа. Он рассмеялся своей шутке. Миссис Харкорт шутливо закатила глаза. — Гарольд, ты безнадёжен. — Я знаю, — ответил он, чокаясь с Аластором. Верджиния смотрела на них — на эту пару, такую обычную, такую нормальную, такую... человеческую. И чувствовала, как внутри неё разрастается что-то тёмное, тяжёлое. — Миссис Сен-Клер, — миссис Харкорт снова повернулась к ней. — Вы не против, если я буду называть вас Элизабет? Верджиния на секунду замерла. — Конечно, — ответила она, улыбаясь. — А я буду называть вас Элеонора. — О, как чудесно! — миссис Харкорт, теперь уже Элеонора, радостно захлопала в ладоши. — Мы стали подругами! — Надеюсь, мы будем видеться в Париже, — продолжила Элеонора, подаваясь вперёд. — Вы дадите мне свой адрес? Мы могли бы встречаться на чай, гулять по бульварам... Я так люблю Париж весной! — Обязательно, — ответил за Верджинию Аластор, и его голос был полон той самой бархатистой, располагающей теплоты, которая заставляла людей верить ему безоговорочно. — Мы будем рады видеть вас в любое время. Моя жена очень нуждается в хороших знакомых в новом городе. — О, это замечательно! — Элеонора повернулась к мужу. — Гарольд, ты слышишь? Мы будем встречаться с Сен-Клерами в Париже! — Слышу, слышу, — проворчал мистер Харкорт, но беззлобно. — Только не разори меня на этих встречах. Твои «чаепития» обычно заканчиваются в ресторанах с тремя звёздами. — Гарольд! — возмутилась Элеонора. — Ты обещал быть галантным. — Я и есть галантный, — ответил он, подмигнув Аластору. — Просто галантность имеет свои пределы. Особенно когда речь идёт о моём кошельке. Аластор рассмеялся — легко, искренне, так, что даже Верджиния на секунду усомнилась: а не настоящий ли это смех? — Не волнуйтесь, мистер Харкорт, — сказал он. — Я угощаю. В конце концов, мы приглашаем вас. — О, не надо, — замахал руками мистер Харкорт. — Я пошутил. Мы сами можем себя обеспечить. — Гарольд, перестань, — Элеонора шутливо толкнула его в бок. — Ты смущаешь людей. — Я смущаю только тебя, дорогая, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, неподдельная нежность, что Верджиния почувствовала, как что-то кольнуло внутри. Она перевела взгляд на Аластора. Он смотрел на Харкортов с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой — как смотрят на забавных зверьков в зоопарке. «А он смотрит на них как на экспонаты, — подумала Верджиния. — Изучает, анализирует, запоминает. Чтобы использовать потом. Когда понадобится». — Вы не представляете, как я рада, что мы встретили вас, — сказала Элеонора, беря Верджинию за руку. — В путешествиях так трудно найти настоящих друзей. Все такие... закрытые. — Мы тоже рады, — ответила она, сжимая руку Элеоноры в ответ. «Правда, — подумала она. — Мы рады, что вы поверили. Что купились. Что стали частью нашего спектакля. Это облегчает задачу». — Ну что ж, — мистер Харкорт посмотрел на часы. — Пожалуй, пора. Завтра рано вставать. Встреча с партнёрами в девять. — О, уже? — Элеонора вздохнула, но не стала спорить. — Вы правы, дорогой. Время летит незаметно. Они поднялись из-за стола. Элеонора снова чмокнула Верджинию в щёку — по-французски, легко, почти невесомо. — До завтра, Элизабет, — сказала она. — Может, встретимся за завтраком? — С удовольствием, — ответила Верджиния. Мистер Харкорт пожал руку Аластору — крепко, по-мужски. — Рад был поужинать с вами мистер Сен-Клер. Ещё поговорим о вашем радиовещании. У меня есть пара идей, которые могут вас заинтересовать. — С удовольствием, — повторил Аластор. Они обменялись последними любезностями, и Харкорты направились к выходу. Верджиния стояла рядом с Аластором, глядя им вслед. Элеонора обернулась и помахала рукой. Верджиния помахала в ответ — и улыбнулась. Улыбка застыла на её лице, пока дверь салона не закрылась за Харкортами. Тишина опустилась на зал, как тяжёлый бархатный занавес. — Ну вот, — сказал Аластор, поворачиваясь к ней с той самой полуулыбкой, которую Верджиния ненавидела больше всего на свете. — Вы обзавелись подругой. Поздравляю. Через неделю она будет звать вас на крестины своих внуков. — Заткнитесь, — ответила Верджиния, не глядя на него. — А вы заметили, как она смотрела на вас? — продолжил Аластор, не обращая внимания на её тон. — Как на редкую бабочку. «О, Элизабет, вы такая загадочная! Вы такая холодная! Вы, наверное, храните какую-то ужасную тайну!» Он изобразил голос Элеоноры с такой точностью, что Верджиния на секунду растерялась — смеяться или возмущаться. — Если бы она знала, какую именно тайну вы храните, — добавил Аластор, беря её под руку, — её жемчужное ожерелье лопнуло бы от напряжения. — Вы невыносимы, — сказала Верджиния, позволяя увести себя к выходу. — Это я уже слышал, — усмехнулся он. — Придумайте что-нибудь новое. Например, «Аластор, вы очаровательны в своей беспринципности». Или «Аластор, ваше чувство юмора достойно лучшего применения». Или... — Аластор, ваше чувство юмора достойно виселицы, — перебила Верджиния. — О, — он прижал руку к сердцу, изображая восторг. — Это уже ближе к правде. Продолжайте в том же духе, и через неделю вы станете настоящей светской львицей. Остроумие, знаете ли, это единственное, что прощают женщинам дороже, чем бриллианты. Они вышли в коридор. Тишина здесь была другой — не праздничной, не звенящей от смеха и звона бокалов, а глубокой, почти домашней. Верджиния чувствовала, как напряжение медленно отпускает плечи, как возвращается способность дышать полной грудью. — Вы заметили, как мистер Харкорт смотрел на вас? — спросил Аластор, когда они дошли до двери каюты. — Он смотрел на вас, — ответила Верджиния. — У него были идеи по поводу вашего радиовещания. — Идеи? — Аластор хмыкнул. — Он предложил мне вести передачу о мясных консервах. Представляете? «Голос Америки» переквалифицируется в «Голос ветчины». — А вы согласились? — Я сказал, что подумаю. — Он открыл дверь. — Потому что если я откажусь сразу, он начнёт подозревать, что я не тот, за кого себя выдаю. А подозрения, дорогая, это то, от чего мы бежим быстрее, чем от чумы. Верджиния вошла в каюту, сняла кольцо и положила его на столик. Аластор закрыл дверь, расстегнул запонки и бросил их на туалетный столик с тем самым звоном, который Верджиния уже начинала узнавать — сухой, окончательный, как звук захлопывающейся клетки. — Знаете, — сказал он, падая в кресло и начиная расшнуровывать ботинки, — у Харкортов есть одна очень ценная черта. Они скучные. Невыносимо, убийственно скучные. А скучные люди, Верджиния, никогда не задают лишних вопросов. Потому что они слишком заняты перевариванием устриц и обсуждением того, как подорожал уголь. — Вы так уверены? — спросила она, усаживаясь на свою половину кровати. — Абсолютно. — Он стащил ботинок и отшвырнул его в угол. — Через три дня Элеонора будет считать вас своей лучшей подругой. Через неделю — назовёт в честь вас внучку. Через месяц — забудет, как вас зовут. У скучных людей, знаете ли, короткая память на лица и длинная — на сплетни. — И на чьей стороне вы? — Я на стороне тех, у кого есть деньги, — ответил Аластор, снимая второй ботинок. — А у Харкортов деньги есть. И это единственное, что меня в них интересует. Верджиния покачала головой. — Вы циник. — Я реалист, — поправил он, откидываясь на спинку кресла. — Циники плачут в подушку, когда никто не видит. Я плачу в купюры. Это гораздо практичнее. Он потянулся, разминая шею, и посмотрел на неё с той самой полуулыбкой, которая означала, что сейчас последует очередная колкость. — Кстати, о деньгах. Вы были сегодня щедры на комплименты. «Аластор такой романтичный», «Аластор умеет удивлять», «Каждый день с Аластором — приключение». — Он прижал руку к груди. — Я чуть не расплакался от умиления. Верджиния посмотрела на него внимательнее. Аластор сидел в кресле, откинувшись на спинку, и его лицо было необычно расслабленным — без привычной холодной напряжённости, без хищного блеска в глазах. Он выглядел почти... счастливым. — Что с вами? — спросила она, прищурившись. — Со мной? — он приподнял бровь. — Абсолютно ничего. Я просто наслаждаюсь вечером. — Вы пьяны, — сказала Верджиния. — Слегка, — признал Аластор, не пытаясь отрицать. — Харкорт угощал коньяком. Двадцатилетний. Французский. От такого грех отказываться. — Вы всегда пьёте с людьми, которых собираетесь использовать? — Всегда, — Это помогает им расслабиться. Когда они расслаблены, они говорят правду. Или то, что считают правдой. А я слушаю. — И что вам сказал мистер Харкорт? — Что он боится потерять свой бизнес. Что жена считает его неудачником. Что дочь вышла замуж за человека, которого он ненавидит. — Аластор пожал плечами. — Обычный набор страхов обычного толстого человека. Ничего интересного. — А Элеонора? — А Элеонора боится старости. И морщин. И того, что муж заведёт любовницу помоложе. — Тоже банально. Люди до отвращения предсказуемы. Верджиния смотрела на него, и в её голове крутилась одна мысль. — Вы не ответили на мой вопрос. — На какой? — На чьей вы стороне? Вы сказали, что на стороне тех, у кого есть деньги. А если у кого-то нет денег? Если кто-то не может заплатить? Что тогда? Аластор медленно поднялся с кресла. Его движения, несмотря на выпитый коньяк, оставались пугающе точными, хотя в них и появилась какая-то тягучая, кошачья ленивость. — Те, у кого нет денег, Верджиния, платят самой дорогой валютой в этом скучном мире. Они платят собой. Своим временем, своими секретами, своим дыханием. — Он повернулся к ней, и тусклый свет лампы отразился в его глазах, придавая им багровый, почти инфернальный блеск. — Видите ли, если я нахожу на пыльной полке забытый шедевр, который все остальные сочли мусором, я не просто смахиваю с него пыль. Я инвестирую в него. Я даю ему новую раму, лучший свет и зрителей, которые будут замирать в восторге. Он сделал шаг к кровати, вторгаясь в её личное пространство. Воздух вокруг него казался наэлектризованным, пропитанным запахом табака и предчувствием чего-то неизбежного. — А теперь скажите мне, — он наклонился к ней, опершись руками о матрас по обе стороны от её бедер, так что она оказалась в ловушке его тени. — Станет ли коллекционер отдавать обратно то, что он выкупил у забвения? Позволит ли он своей «инвестиции» просто уйти, когда она вдруг решит, что ей больше не нужна его защита? Верджиния застыла, не смея пошевелиться. — Вы спрашиваете, на чьей я стороне? — Аластор почти коснулся её щеки своим дыханием. — Я на стороне тех вещей, которые принадлежат мне по праву. И чем больше я вкладываю в них усилий, тем дороже становится их... хранение. Видите ли, долг, который нельзя выплатить золотом, становится пожизненным контрактом. А я очень не люблю, когда мои контракты расторгаются в одностороннем порядке. Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, провел по её подбородку, приподнимая его так, чтобы она не могла отвести взгляд. — Вы — мой самый интересный проект, Верджиния. Вы — картина, которую я пишу кровью и амбициями. И поверьте, я никогда не оставляю свои работы незавершенными. А уж тем более — не позволяю им покинуть мою галерею.