Опасный партнер: Альтернативный исход

Верджиния сидела на кухонном подоконнике, поджав под себя ноги, и листала старую книгу, которую нашла на полке накануне. Аластор возился у плиты — на нём была помятая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, и домашние брюки. — Ты будешь смотреть на меня или нальёшь кофе? — спросила она, не поднимая глаз от страницы. — Я смотрю, потому что жду, когда ты скажешь «спасибо», — ответил он, разливая кофе по чашкам. — Но ты, кажется, забыла это слово. — Я не забыла. Я просто экономлю его для особых случаев. — И каких же? — Когда ты заслужишь. Аластор усмехнулся, поставил чашку рядом с ней и сел напротив, положив ноги на стул. В гостиной играло радио — негромко, фоном, кто-то пел о потерянной любви и разбитых сердцах. — Что читаешь? — спросил он, кивая на книгу. — Детектив. — Верджиния перевернула страницу. — Там кого-то убили в библиотеке. — Звучит как план на вечер. — Ты — библиотека? — Я — любое место, которое ты выберешь, — ответил Аластор с лёгкой усмешкой. — Но предупреждаю: если ты меня убьёшь, тебе придётся самой варить кофе. — Это риск, на который я готова пойти. Аластор не ответил. Верджиния чувствовала его взгляд кожей, но не поднимала глаз, делая вид, что поглощена чтением. — Ты сейчас читаешь или делаешь вид? — спросил он наконец. — Читаю, — соврала она. — Врешь, — спокойно сказал Аластор. — Ты уже пять минут не переворачиваешь страницу. И смотришь в одну точку. — Я вдумчивый читатель. — Ты упрямая ослица, — поправил он. Верджиния подняла на него глаза. — А ты — зануда, который не может насладиться тишиной. — Я наслаждаюсь, — ответил Аластор, откидываясь на спинку стула. — Просто тишина, знаешь ли, имеет свойство надоедать. Особенно когда сидишь напротив женщины, которая смотрит на тебя так, будто ты — ошибка природы. — Ты и есть ошибка природы, — сказала Верджиния, закрывая книгу. — Просто я слишком вежлива, чтобы говорить это вслух. — С каких пор ты стала вежливой? — С тех пор, как поняла, что ты не понимаешь грубости. Аластор усмехнулся. — Осторожнее, — сказал он, подаваясь вперёд. — Ты на грани того, чтобы сделать мне комплимент. — Это был не комплимент. — Это был комплимент моей выдержке, — настаивал он. — Я человек с железными нервами, если до сих пор не придушил тебя за язык. — Ты не придушил, потому что боишься, — парировала Верджиния, закрывая книгу и откладывая её в сторону. — Без меня тебе будет скучно. А скуку, Аластор, ты ненавидишь. — Скука — это когда читаешь детектив, в котором убийца очевиден с первой страницы, — ответил Аластор, не двигаясь с места. — Ты, Верджиния, — это как раз тот случай, когда финал непредсказуем. Верджиния прищурилась. — Ты всегда путаешь факты с собственным самомнением, — сказала она, вставая с подоконника и потягиваясь. — Может, сходишь прогуляешься? Свежий воздух тебе не помешает. Говорят, он выветривает из головы дурь. — Дурь — это то, что ты называешь шармом, — усмехнулся Аластор, тоже поднимаясь. — И мне нравится, как она выглядит. — Если твой «шарм» — это дурь, то ты явно перебрал с дозировкой, — парировала Верджиния, делая шаг назад, к дивану. — Тебе стоит провериться у врача. Или у экзорциста. Смотря кто из них принимает по субботам. Аластор рассмеялся — тот самый низкий, рокочущий звук, от которого у неё по затылку пробегали искры. Он начал медленно наступать, заставляя её отступать, пока её икры не коснулись края дивана. — Экзорцисты слишком скучны, — прошептал он, сокращая расстояние. — Они пытаются изгнать то, что делает жизнь интересной. А врачи... они ищут логику там, где правит безумие. — И где же оно правит? — Верджиния вскинула подбородок, глядя на него с вызовом. — В твоем радиоэфире или в твоей пустой голове? — Прямо здесь, — Аластор резко подался вперед. Верджиния не успела даже охнуть, как он толкнул её в плечи. Она рухнула на мягкие подушки дивана, но не успела она и глазом моргнуть, как он уже был сверху. Его колено врезалось в сиденье между её бедер, а руки надежно заблокировали её плечи, пригвождая к мебели. Аластор навис над ней, тяжелый, горячий и пугающе близкий. В свете комнаты его глаза казались багровыми колодцами, в которых тонуло всё её самообладание. Его дыхание — смесь кофе и опасности — опаляло её губы. — Ну что, вдумчивый читатель? — прохрипел он, и его голос сорвался на тот самый вибрирующий радио-баритон, от которого вибрировали сами стены. — Какая глава в твоем детективе следует за «неудачной попыткой выставить мужа за дверь»? Верджиния смотрела на него снизу вверх, её грудь часто вздымалась, касаясь его рубашки. Она чувствовала каждый мускул его тела, каждое биение его сердца — на удивление быстрое для того, кто претендует на звание хладнокровного монстра. — В этой главе, — выдохнула она, запуская пальцы в его растрепанные волосы и с силой притягивая его лицо к своему, — преступница понимает, что ей чертовски нравится эта игра. — О, ты даже не представляешь насколько, — усмехнулся он. В эту же секунду Аластор впился в её губы с жадностью человека, который слишком долго голодал. Это не было нежностью — это было присвоением. Его зубы резко прикусили её нижнюю губу, требуя доступа, требуя признания. Верджиния вскрикнула ему в рот, ощутив на языке густой, металлический привкус. Она ответила с той же дикой страстью, кусая его в ответ, слизывая алую влагу с его губ, чувствуя, как мир вокруг рассыпается на помехи и белый шум. Аластор зарычал, прижимая её к дивану так сильно, что казалось, они вот-вот станут одним целым. Его пальцы впились в её талию, оставляя невидимые отметины, которые будут гореть еще несколько дней. — Ты — мой личный ад, Верджиния, — прошептал он, отрываясь от её искусанных губ лишь на мгновение, чтобы тут же впиться в чувствительную кожу на шее. — И я не собираюсь искать выхода. Он приподнял голову, и его взгляд, темный и немигающий, впился в её лицо. На его губах все еще алел след её крови, и в свете комнаты он выглядел пугающе и прекрасно. — Ты можешь бежать, Верджиния, — прошептал он, и его голос был низким, пробирающим до самых костей. — Можешь пытаться скрыться за иронией или ложью, но ты никогда не вырвешься из моих рук. Он снова накрыл её губы своими, его зубы резко, почти болезненно прикусили губу. Металлический привкус крови снова заполнил рот, смешиваясь с их тяжелым дыханием. Аластор медленно, с какой-то дикой, первобытной жадностью слизнул алую каплю с её губ, глядя ей прямо в глаза. — Ты принадлежишь мне, — выдохнул он ей в рот, и его пальцы больно впились в её талию. — До последней капли крови, до самого последнего вздоха. Я никогда тебя не отпущу. Ни в этом мире, ни в следующем. Ты — моё проклятие, которое я буду хранить вечно, как самое дорогое сокровище. Верджиния выгнулась навстречу, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя, как внутри всё сгорает от этой невозможной, разрушительной близости. Его руки блуждали по её телу, запоминая каждый изгиб, каждую реакцию, словно он ставил клеймо на своей единственной законной собственности. — Никто и никогда не коснется тебя так, как я, — прошептал он, прижимаясь своим лбом к её лбу. — Никто не будет знать тебя так глубоко. Я выжег своё имя в твоей памяти, и теперь ты — часть меня. Мы сплетены так крепко, что любая попытка разлучить нас убьет обоих. И я скорее уничтожу этот мир, чем позволю тебе сделать хотя бы шаг прочь от меня.

***

Оглушительный жар его тела, вкус меди на губах и властный шепот внезапно рассыпались, как битое стекло. Тень Аластора, нависшая над ней, превратилась в обычную ночную мглу, а тяжесть его рук — в душное одеяло. Верджиния резко села на кровати, едва не вскрикнув. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, а дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками. В каюте было темно и тихо, лишь мерно поскрипывали переборки корабля, идущего сквозь океан. Она непроизвольно коснулась пальцами своей нижней губы — кожа была целой, сухой и холодной, но фантомная боль и жар поцелуя всё еще жгли нервные окончания. — Судя по вашему пульсу, в вашем сценарии только что произошел неожиданный поворот сюжета, — раздался из темноты спокойный, чуть хрипловатый от сна голос. Верджиния вздрогнула так сильно, что едва не свалилась с кровати. Она резко повернула голову. Аластор лежал на своей половине. В слабом свете луны, пробивающемся сквозь иллюминатор, его глаза казались неестественно яркими. — Какого черта вы не спите? — прошипела она, пытаясь унять дрожь в руках и привести в порядок растрепанные волосы. — Трудно игнорировать женщину, которая просыпается с таким видом, будто за ней гонятся все демоны ада одновременно, — Аластор медленно сел, и одеяло соскользнуло с его плеч. — И кто же был главным злодеем в вашем маленьком ночном представлении? Надеюсь, я? Было бы обидно уступить это место кому-то другому. Верджиния почувствовала, как к лицу приливает жар — не от страха, а от осознания того, что именно ей снилось. — Вам бы очень хотелось так думать, — отрезала она, — Мне снилось, что «Олимпик» столкнулся с айсбергом. Это было куда более приятное зрелище, чем ваша физиономия по утрам. Аластор тихо рассмеялся. Этот звук, был мягким и вкрадчивым, как бархат. Он придвинулся чуть ближе — ровно настолько, чтобы она снова почувствовала его пугающее присутствие. — Вы лжете так же плохо, как и спите, Верджиния, — прошептал он, внимательно разглядывая её лицо в полумраке. — Ваши зрачки расширены, дыхание всё еще рваное, а пальцы... — он перехватил её руку, которой она всё еще касалась губ, — ...пальцы ищут след, которого нет в реальности. Но он есть здесь, не так ли? Он слегка сжал её ладонь, и его большой палец медленно, дразняще провел по её нижней губе — точно так же, как в её сне. Верджиния замерла, чувствуя, как реальность и сон начинают опасно переплетаться. — Убирайтесь на свою половину, Аластор, иначе я действительно превращу вашу жизнь в детектив с очень печальным концом для главного героя. — О, вы уже пробовали, дорогая, — он наклонился к её уху, и его голос стал почти неразличим. — Но признайтесь: кошмар, в котором я вас не отпускаю, нравится вам куда больше, чем холодное одиночество этой палубы. Иначе почему вы всё еще не закричали? Она резко отдернула руку, словно обожглась, и откинулась на спинку кровати, упираясь ладонями в матрас. — Я не кричу, потому что вы слишком предсказуемы, Аластор, — ответила она, стараясь придать голосу ту самую язвительную нотку, которая всегда её выручала. — Ваши угрозы стали такими же скучными, как разговоры с Харкортами о погоде. Я уже знаю, чем всё закончится. Аластор тихо рассмеялся. — Я рад, что мои предсказуемые ужимки дают вам чувство контроля, — сказал он, откидываясь обратно на свою подушку. — Пользуйтесь этим, пока можете. Он затих, и в каюте воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателей. Верджиния некоторое время сидела так, вглядываясь в темноту, в тот самый «кошмар», который, как он сказал, ей нравился. Её мысли метались. Эти дни на корабле, эти перепалки, эти взгляды, эти прикосновения… они действительно сводили её с ума. Париж. Он говорил о Париже как о своём следующем трофее, о месте, где они будут играть свои роли. Но что такое «роль» для человека, который уже столько лет носит маски, что забыл, где кончается настоящее лицо? И что будет с ней? С её попытками сохранить хоть какую-то крупицу себя под его неусыпным, всепоглощающим взглядом? Она почувствовала, как губы снова начинают болеть, вспоминая его поцелуй, его слова. «Никто не будет знать тебя так глубоко…» Неужели это правда? Неужели он, этот циничный, расчетливый хищник, действительно видит её насквозь? Верджиния легла обратно, повернувшись к нему спиной, но сон не шел. Она смотрела на тёмную стену, на еле различимые очертания иллюминатора, и в голове роились мысли. Аластор. Париж. Его обещание никогда не отпускать. Это было не просто обещание, а приговор. Приговор к жизни, где каждое утро будет начинаться с его голоса, с его взгляда, с осознания того, что она — его собственность, его «шедевр», который он будет хранить, изучать и, возможно, когда-нибудь уничтожит. Она закрыла глаза, пытаясь вытеснить его образ, его слова, но всё возвращалось снова. Его улыбка, его холодные пальцы, ощущение его губ на своих. Эта мысль, что она ему нравится в своём сопротивлении, что его привлекает именно её «дурь», как он её называл, — это было одновременно и отвратительно, и… почти волнующе. Эта мысль была хуже любого кошмара. Она была реальностью, с которой ей предстояло столкнуться. И она знала, что Аластор будет там, всегда рядом, как невидимая, но всепроникающая сила, определяющая каждый её шаг. И что бы она ни делала, куда бы ни смотрела, она будет видеть его — в зеркале, в отражении иллюминатора, в самой глубине своего собственного, проклятого сердца.

***

Оставшиеся дни на «Олимпике» превратились для Верджинии в изощренную пытку, замаскированную под светскую скуку. После той ночи, после сна, который Аластор разобрал по косточкам с точностью хирурга, она потеряла последнюю иллюзию неприкосновенности. Каждое утро она просыпалась, ощущая на себе его взгляд раньше, чем успевала открыть глаза. Аластор, казалось, наслаждался новой игрой. Он стал до отвращения предупредителен. За завтраком в ресторане первого класса он собственноручно пододвигал ей стул, его пальцы на секунду дольше необходимого задерживались на обнаженной коже её спины. За обедом, слушая бесконечные разглагольствования миссис Харкорт о достоинствах французского постельного белья, он под столом касался своим коленом её ноги, и уголки его губ вздрагивали в едва заметной усмешке, когда она вздрагивала и роняла вилку. — Вы сегодня рассеяны, Верджиния, — заметила миссис Харкорт, поправляя жемчужное ожерелье. — Вас укачивает? Она чувствовала, как кожа под дорогим шелком платья начинает гореть. Он не просто говорил с ней — он продолжал ту ночную пытку, только теперь без прикосновений. Он загонял её в угол словами, взглядами, полуулыбками, которые для посторонних были галантностью, а для неё — клеймом. К вечеру четвертного дня, когда за окнами иллюминаторов сгустился особенно густой, чернильный туман, Верджиния решилась на побег. Не физический — бежать с корабля посреди Атлантики было глупо. Она решила спрятаться в библиотеке. Старое кожаное кресло, запах пыльных фолиантов и полное отсутствие радио — вот что было её убежищем. Она просидела там до полуночи, листая томик Бодлера на французском, пока не поняла, что строчки расплываются перед глазами от усталости. Корабль слегка покачивало, убаюкивая. В коридорах первого класса стояла благословенная тишина. Лишь только звук её собственных шагов по ковровой дорожке нарушал покой. Она уже взялась за ручку двери их каюты, как дверь резко распахнулась внутрь сама собой. В проеме, заслоняя собой весь свет изнутри, стоял Аластор. Он был без пиджака, в одной рубашке с закатанными до локтей рукавами. В одной руке он держал стакан с янтарной жидкостью, в другой — карманные часы. — Пятнадцать минут первого, Верджиния, — произнес он тоном школьного надзирателя. — Вы нарушаете режим. — Я не знала, что нахожусь под домашним арестом, — огрызнулась она, пытаясь протиснуться мимо него в каюту. Аластор даже не пошевелился, его плечо было как каменная стена. Ей пришлось буквально вжаться в дверной косяк, чтобы пройти. От него пахло виски и табаком, и еще чем-то неуловимым — запахом, который преследовал её во сне. — Вы думаете, спрятавшись за французским декадансом, вы сможете заглушить собственные мысли? — спросил он, закрывая дверь и поворачивая ключ в замке. Щелчок металла прозвучал как выстрел. — Я не прячусь. Я читаю. — Вы прячетесь от меня, — он поставил стакан на столик и медленно приблизился. — Это бесполезно. Вы могли бы спрятаться на дне океана, и я бы всё равно услышал, как бьется ваше сердце. Оно всегда стучит громче, когда вы лжете. Верджиния повернулась к нему лицом, расправив плечи. — Чего вы хотите от меня в этот раз, Аластор? Прочитать лекцию о пользе сна? Или снова разобрать мои сны по Фрейду? Предупреждаю, сегодня мне снились исключительно круассаны. — Лгунья, — выдохнул он. Аластор подошел к своему саквояжу, вынул оттуда небольшую бархатную коробочку и небрежно бросил её на кровать рядом с ней. — Это к чему? — спросила она, не притрагиваясь к подарку. — Откройте. Верджиния осторожно взяла коробочку. Внутри, на черном бархате, лежала брошь. Не массивное украшение, какое обычно дарили женам банкиры, а тонкая, изящная работа: серебряная ветка терновника, обвивающая крупную каплю темно-красного граната. Капля была похожа на застывшую кровь. — Терновник, — прошептала Верджиния. — Символ страдания. — И защиты, — добавил Аластор, глядя ей прямо в глаза. — В Париже вы будете носить это каждый вечер. Чтобы вы помнили: любая ваша колкость лишь заставляет эти ягоды наливаться цветом. Она захлопнула коробочку. — Я не надену это. Это похоже на дьявольский талисман. — Это не просьба, Верджиния.

***

Утром седьмого дня в воздухе запахло солью и угольной гарью. Берег Франции вырастал из серой дымки — сначала тонкая полоса, потом очертания портовых кранов и причалов Гавра. Верджиния стояла на палубе, кутаясь в пальто. Внизу кипела портовая жизнь: грузчики, повозки, крики чаек, смешанные с французской бранью. — Мадам любуется французской грязью? — раздался за спиной тонкий, как лезвие, голос. Верджиния обернулась. Ниф стояла в двух шагах, прямая как струна, в безупречном дорожном костюме горничной, с маленьким саквояжем в руках. Её волосы были убраны под шляпку с такой жестокой аккуратностью, словно она объявила войну любому выбившемуся локону. Она смотрела на Верджинию с выражением вежливого презрения, какое прислуга обычно приберегает для непрошеных гостей, занявших хозяйскую спальню. — Я любуюсь Францией, Ниф, — ответила Верджиния, не оборачиваясь. — Грязь я видела и в Новом Орлеане. — О, разумеется, — Ниф сделала шаг вперед и встала рядом, её локоть почти касался локтя Верджинии. — Просто сэр Аластор велел проследить, чтобы вы не простудились. Ветер с Ла-Манша коварен. А вы, мадам, так... хрупки. Южный климат, видимо, не закалил вас должным образом. Верджиния наконец повернула голову и встретила взгляд горничной. В этих карих глазах пылал такой чистый, незамутненный огонь собственничества, что Верджинии на мгновение стало почти весело. — Благодарю за заботу, — Верджиния улыбнулась той самой улыбкой, которой её научил Аластор — вежливой и смертоносной одновременно. — Но я предпочитаю, чтобы моим здоровьем интересовался муж, а не... персонал. Глаза Ниф сузились, превратившись в две янтарные щелочки. Она открыла рот, чтобы ответить, но появление Аластора заставило её мгновенно переменить выражение лица на маску профессиональной любезности. — Дамы, — Аластор возник словно из воздуха, в дорожном пальто и с тростью. — Судно пришвартовывается. Ниф, багаж. Верджиния, следуйте за мной. Не хватало еще, чтобы вы потерялись в толпе этих... береговых крыс. Ниф присела в безупречном книксене, но когда Аластор отвернулся, её взгляд, брошенный на Верджинию, обещал медленную и мучительную смерть. Процесс высадки прошел в суете. Харкорты прощались с Верджинией с преувеличенной сентиментальностью, приглашая на ужин в их особняк на Рю де ля Пэ. На вокзале Гавра пахло паром, машинным маслом и круассанами. Их ждал отдельный вагон первого класса — обитый красным бархатом, с латунными светильниками и хрустальными пепельницами. Ниф суетилась вокруг Аластора, как мотылек вокруг лампы: поправила плед на его коленях, подала газету, налила виски из дорожного графина прежде, чем он успел попросить. — Кофе для мадам? — спросила она, не глядя на Верджинию. — Да, пожалуйста, — ответила Верджиния. Кофе появился перед ней с такой силой, что капля горячей жидкости выплеснулась на блюдце. — О, простите, мадам, — пропела Ниф — Руки дрожат от дороги. Или от волнения. Всё-таки Париж... такой романтичный город. Говорят, там женщины теряют головы. В прямом и переносном смысле. — Ниф — голос Аластора прозвучал негромко, но веско. — Выйди. Горничная замерла. — Но, сэр, ваш графин... — Я сказал — выйди. Проверь багаж. И проследи, чтобы мой костюм к вечеру был отглажен. Без единой складки. Ниф выплыла из купе, бросив на Верджинию последний взгляд — острый, как осколок зеркала. Дверь закрылась с мягким щелчком. Верджиния поднесла чашку к губам, скрывая усмешку. — У вас очень преданная горничная, Аластор. Она готова отравить меня прямо в поезде. Аластор откинулся на бархатную спинку и прикрыл глаза. — Она предана не мне, а идее меня. Это разные вещи. — И чем же я угрожаю её... идее? Он приоткрыл один глаз — багровый в полумраке купе. — Вы существуете, Верджиния. Этого достаточно. Раньше её мир был прост: есть хозяин и есть она. Теперь появились вы — пятно на её аккуратной картине. Она будет пытаться стереть вас. Словами. Взглядами. Возможно, однажды — действиями. — И вы позволите? Аластор улыбнулся — лениво, по-кошачьи. — Я позволяю вам обеим развлекать меня. Но если она перейдет черту... — он провел большим пальцем по краю бокала с виски, — ...я напомню ей, кто в этом доме выбирает, кому жить, а кому собирать вещи. Поезд дернулся и начал набирать ход. За окном поплыли нормандские поля, белые домики с красными крышами, ряды тополей. Верджиния смотрела на убегающий пейзаж и думала о том, что в Париже у неё будет не один враг, а два. И если Аластор был предсказуем в своей непредсказуемости, то Ниф с её ревностью, замешанной на годах слепого обожания, могла оказаться куда опаснее. Париж наступил внезапно. Сначала пригороды, потом — бульвары, мансарды, серые крыши, и вдруг в проеме между домами мелькнул шпиль Эйфелевой башни, пронзающий пасмурное небо. — Вот он, город любви, — произнес Аластор, и слово «любовь» в его устах прозвучало как ругательство. — Вдохните глубже, Верджиния. Здесь каждая вторая женщина продается за драгоценности, а каждый первый мужчина — за власть. Вам понравится. — Сомневаюсь, — ответила она, не в силах оторвать взгляд от города, который с каждой секундой становился всё реальнее. На вокзале Сен-Лазар их ждал черный «Роллс-Ройс». Ниф уже стояла у машины, прямая как штык, рядом с шофером. Её лицо было непроницаемо, но пальцы, сжимавшие ручку саквояжа, побелели от напряжения. — Багаж отправлен, сэр, — доложила она, когда Аластор помог Верджинии сесть. — Я поеду впереди, на такси. Приготовлю покои к вашему прибытию. — Нет, — Аластор захлопнул дверцу за Верджинией и обошел машину, садясь рядом. — Поедешь с нами. Места достаточно. Ниф бросила на Верджинию быстрый взгляд — смесь торжества и ненависти — и села на откидное сиденье напротив, аккуратно расправив юбку. Всю дорогу до особняка она смотрела прямо перед собой, но Верджиния кожей чувствовала жар её неприязни, исходящий волнами. Машина свернула с широких бульваров в лабиринт более тихих, изысканных улиц. Здесь не было крикливой роскоши Елисейских Полей — здесь царила сдержанная элегантность старой аристократии. Район Пасси встретил их шелестом платанов, аккуратными фасадами из светлого камня и особой, почти деревенской тишиной посреди огромного города. — Вот мы и дома, миссис Сен-Клер, — произнес Аластор, и в его голосе прозвучала странная, почти неуловимая нота... удовлетворения? Верджиния подняла глаза и замерла. Особняк стоял в глубине небольшого, но запущенного сада, отделенного от улицы невысокой кованой оградой. Плетистые розы, которые когда-то старательно обвивали прутья, теперь росли как им вздумается — дико, буйно, переплетаясь с сорной травой у основания. Дом был выстроен из теплого, медово-золотистого известняка, но на его стенах уже проступали темные разводы сырости — верный признак того, что последние месяцы он стоял пустым. Высокие окна — от пола до потолка — тускло поблескивали в пасмурном свете, кое-где затянутые паутиной по углам. Ставни, выкрашенные в нежный серо-голубой цвет, облупились и висели чуть криво, словно дом устал держать лицо перед незваными гостями. Это был дом, который помнил лучшие времена. Дом, в котором когда-то, возможно, звучал смех и музыка, но теперь он замер в тревожном ожидании новых хозяев — или новых теней. — Вы... — она запнулась, подбирая слова. — Это ваш дом? — Наш дом, Верджиния, — поправил Аластор, выходя из машины и подавая ей руку. — Я приобрел его месяц назад у обанкротившегося виконта. Ему нравилось играть в карты больше, чем ухаживать за розами. Он помог ей выйти, и его ладонь на мгновение задержалась на её пальцах. — Добро пожаловать в наше убежище, Верджиния. Простите за пыль. У нас не было времени на генеральную уборку. Мы были слишком заняты тем, чтобы вытащить вас из той камеры в Новом Орлеане. Верджиния поморщилась при упоминании тюрьмы. Сад встретил их запахом влажной земли и прелых листьев. Дорожка из гравия почти исчезла под натиском сорной травы и одичавших побегов самшита. Старые липы росли криво, их кроны давно не знали руки садовника и теперь напоминали растрепанные головы великанов. Где-то в глубине сада, за ржавой решеткой, угадывались очертания фонтана — сухого, с потрескавшейся каменной чашей, в которой скопилась дождевая вода и опавшие листья. Ниффти уже стояла у парадной двери, пытаясь справиться с замком. Ключ проворачивался с трудом, и горничная тихо, но очень внятно ругалась. — Замок заедает, сэр, — бросила она через плечо. — Дом не открывали с зимы. Я чувствую запах плесени отсюда. — Открой, Ниффти, — спокойно сказал Аластор. — С плесенью разберемся позже. Дверь наконец поддалась с протяжным, жалобным скрипом. Парадная дверь была выкрашена в глубокий синий цвет — цвет ночного неба над Нормандией, но краска потрескалась и пошла пузырями от сырости. Бронзовый молоток в виде женской руки, держащей кольцо, позеленел от времени. Над дверью — полукруглый витраж с изображением вьюнка и маленьких желтых птиц, но одно стекло было разбито, и внутрь, вероятно, задувал ветер. Они вошли внутрь. Холл встретил их полумраком и запахом старого дерева, смешанным с затхлостью закрытого помещения. Свет, пробивающийся сквозь витраж, рисовал на мраморном полу разноцветные блики — золотые, изумрудные, сапфировые, — но теперь эти блики падали на слой пыли, такой толстой, что шаги оставляли на нем четкие следы. Широкая лестница с коваными перилами, увитыми бронзовыми листьями, вела на второй этаж, но одна из ступеней опасно прогнулась. Стены были обиты светлым шелком, но в углах темнели пятна сырости, а кое-где обои и вовсе отстали, обнажая серую штукатурку. В нишах, где когда-то стояли вазы с цветами, теперь лежала только пыль и дохлые мухи. Ниффти прошла вперед, брезливо приподнимая юбки, и распахнула двери в гостиную. — Мебель осталась от прежних хозяев, — доложила она, окидывая комнату цепким взглядом. — Виконт, видимо, так спешил сбежать от кредиторов, что не успел вывезти даже фамильный фарфор. Всё покрыто пылью. Простыней нет. Постельного белья нет. На кухне, судя по всему, мыши. Я проверю позже. Гостиная, двери которой были распахнуты настежь, оказалась просторной, но мрачной. Три высоких окна выходили в сад, но стекла были такими грязными, что свет едва пробивался внутрь. Мебель — светлое дерево, обивка цвета слоновой кости с бледно-голубыми подушками, — была расставлена так, словно хозяева выбежали в спешке: кресло стояло под странным углом, на спинке дивана висела забытая шелковая шаль, выцветшая от времени. На каминной полке — изящные фарфоровые статуэтки, пастушка и пастушок, покрытые слоем серой пыли. Над камином висело большое зеркало в золоченой раме, но амальгама пошла темными пятнами, и отражение в нем казалось искаженным, чужим. Рядом с камином стоял рояль. Черный, блестящий, с раскрытой крышкой. На пюпитре лежали пожелтевшие ноты — что-то из Дебюсси. Клавиши пожелтели, несколько западали. Верджиния подошла и осторожно нажала одну — звук вышел глухой, расстроенный, словно рояль стонал от боли. Она улыбнулась — легко, почти весело. — Что ж, — сказала она, поворачиваясь к Аластору, — по крайней мере, рояль здесь с характером. Люблю мужчин, которые не стесняются стонать при первом прикосновении. Аластор усмехнулся. — Осторожнее, Верджиния. Он может ответить вам взаимностью. — Пусть сначала настроится, — она провела пальцем по пыльной крышке, оставляя чистую полоску на темном лаке. — Как и всё в этом доме. Она обвела взглядом гостиную — пыльную, запущенную, но сохранившую следы былой красоты. На мгновение задержала дыхание, словно принимая какое-то решение, а затем резким движением сдернула с головы шляпку и швырнула её на пыльный диван. Следом полетели перчатки — одна, вторая, небрежно, без тени сожаления о светлом шелке. — Что вы делаете? — спросил Аластор, приподнимая бровь. Верджиния уже закатывала рукава блузки — деловито, по-хозяйски, обнажая тонкие запястья. — Убираюсь, — ответила она, подходя к ближайшему окну. — Вы же не собираетесь жить в этом? Или у вас в планах было устроить тут декорации для готического романа? Она уперлась ладонями в оконную раму и навалилась всем весом. Створка не поддалась. Она попробовала снова — с глухим стуком. На третьей попытке окно распахнулось с пронзительным, душераздирающим скрипом, и в комнату хлынул влажный воздух. — Вот, — выдохнула она, отряхивая руки. — Одно есть. Осталось еще... — она быстро пересчитала взглядом, — ...пять в этой комнате. Плюс холл. Плюс спальни. Плюс кухня, где, по словам Ниф, обосновалась колония мышей-аристократов. Аластор наблюдал за ней со странным выражением лица — не то удивление, не то любопытство. — Верджиния, — сказал он медленно, — для этого есть Ниф. Она справится. Завтра придут рабочие, я найму дополнительную прислугу... — Ниф — одна, — перебила Верджиния, уже направляясь ко второму окну. — А нас трое. Втроем мы справимся быстрее. Или вы предпочитаете провести ночь в пыли, делая вид, что вас это не беспокоит, пока ваша горничная надрывается в одиночку? Она взялась за вторую раму. Та поддалась легче — видимо, прежние хозяева чаще открывали именно это окно. Свежий воздух ворвался в комнату, и пылинки затанцевали в солнечных лучах, которые наконец-то получили доступ внутрь. — Кроме того, — добавила она, оборачиваясь через плечо, и в её голосе зазвенела знакомая язвительная нотка, — я провела больше недели в закрытом помещении с вами, Аластор. Сначала тюремная камера, потом каюта на «Олимпике», потом бесконечные светские приемы, где я улыбалась Харкортам и делала вид, что мне интересно слушать про их коллекцию китайского фарфора. Я устала быть «очаровательной миссис Сен-Клер». Она не стала дожидаться его ответа — в конце концов, она уже достаточно хорошо изучила его манеру растягивать губы в той самой улыбке, которая означала одновременно и насмешку, и одобрение, и что-то третье, чему она пока не нашла названия. Вместо этого она вышла в коридор, стуча каблуками по пыльному мрамору, и уверенно направилась в сторону кладовой, замеченной ею еще в тот момент, когда они только переступили порог этого склепа. Аластор, разумеется, последовал за ней. Она слышала его шаги за спиной — неторопливые, тяжелые, шаги человека, который никогда никуда не спешит, потому что уверен: мир подождет. Или потому что мир уже принадлежит ему, и незачем суетиться. Кладовая обнаружилась в конце коридора — узкая, темная, с низким потолком и запахом, в котором причудливо смешались старая лаванда, мышиный помет, плесень и что-то еще, неуловимо напоминающее о прежних хозяевах. Верджиния чиркнула спичкой — коробок нашелся тут же, на полке у входа, предусмотрительно оставленный кем-то из прислуги — и зажгла огарок свечи, оплывший, но еще способный давать свет. Желтое пламя выхватило из темноты стеллажи, уставленные всякой всячиной: банки с засохшей краской, мотки веревки, стопку пожелтевших газет трехлетней давности с заголовками о каких-то давно забытых скандалах, несколько пустых винных бутылок, покрытых слоем пыли такой толщины, что можно было писать на них пальцем, и — собственно, то, за чем она сюда пришла, — целый арсенал уборочного инвентаря, оставленного прежней экономкой, которая, в отличие от своего хозяина-виконта, судя по всему, знала толк в ведении хозяйства. Верджиния оглядела это богатство с чувством мрачного удовлетворения. Затем она вытащила веник — старый, с поредевшей щетиной, но всё еще способный выполнять свою функцию, если приложить достаточно усилий, — и, повернувшись к Аластору, без лишних церемоний сунула ему в руки. — Держите. Это ваше орудие труда на ближайшие несколько часов. Надеюсь, вы умеете им пользоваться, потому что у меня нет ни малейшего желания учить взрослого мужчину искусству подметания пола. Аластор посмотрел на веник в своих руках с тем же выражением, с каким, вероятно, смотрел бы на внезапно ожившую гаргулью. — И что же, по-вашему, я должен делать с этим... предметом? — Подметать, Аластор. Это глагол. Означает «водить щетиной по полу с целью перемещения пыли и мусора в нужном направлении». Обычно — в сторону совка, но для первого раза можете просто сгрести всё в угол. Я не буду слишком строга к вам. Все-таки вы новичок в этом захватывающем мире физического труда. Не переживайте, если поначалу будет получаться не очень — говорят, навык приходит с опытом. Хотя в вашем случае, возможно, потребуется несколько больше опыта, чем обычно. Она снова нырнула в кладовую и вынырнула оттуда с ведром, в котором обнаружилась дыра, но не настолько большая, чтобы сделать его совершенно бесполезным, а также с набором тряпок разной степени ветхости и щеткой на длинной ручке, предназначенной для борьбы с паутиной, которая, судя по количеству серых лохмотьев под потолком в холле, обещала стать её главным противником на ближайшее время. В дверях уже стояла Ниф, возникшая бесшумно, как призрак. — Ниф, ты возьми на себя кухню. Это самое сложное направление, и я доверяю его исключительно тебе потому, что ты, в отличие от некоторых присутствующих здесь джентльменов, — она бросила выразительный взгляд на Аластора, который всё еще разглядывал веник так, словно ожидал, что тот вот-вот укусит его за палец, — хотя бы теоретически представляешь, с какой стороны подходить к плите. Проверь, работает ли она вообще. Найди воду — где-то в этом доме должен быть кран, который не заржавел насмерть. Она повернулась к Аластору, который наконец перестал гипнотизировать веник и перевел взгляд на неё — с тем самым выражением, которое она уже научилась распознавать: смесь раздражения, любопытства и чего-то еще, что она предпочитала не анализировать слишком глубоко. — А вы, мистер Сен-Клер, займетесь гостиной. Начните с дальнего угла, того, что у камина, и двигайтесь в сторону двери. Не пропускайте пространство под креслами и диваном — там, учитывая количество времени, которое этот дом провел в забвении, наверняка скопилась целая цивилизация. Она взяла свое ведро, щетку для паутины и направилась к лестнице, но на первой ступени остановилась и обернулась, чтобы добавить последнее — потому что она не могла удержаться, не оставив за собой последнего слова: — И да, Аластор. Если вы вдруг решите, что это занятие ниже вашего достоинства, и предпочтете просто стоять и смотреть, как мы с Ниф надрываемся — я замечу. У меня развилось превосходное периферийное зрение за время, проведенное в обществе людей, которым нельзя доверять. Так что берите веник и приступайте. И постарайтесь не поднимать слишком много пыли. Я только что открыла окна, и мне бы не хотелось, чтобы весь квартал решил, будто у нас тут пожар.