Опасный партнер: Альтернативный исход

Солнечный луч, ворвавшийся в иллюминатор, скользнул по медному поручню кровати и больно ударил Верджинию по глазам. Она поморщилась, пытаясь зарыться глубже в подушку, но тут же почувствовала — она не одна. В воздухе висел тонкий, едва уловимый аромат дорогого табака «Латакия» и свежего одеколона с нотками кедра. Верджиния открыла глаза. Аластор сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу так идеально, что на его брюках не было ни единой складки. В пальцах он держал тонкую дымящуюся сигарету, а на коленях у него покоилась раскрытая книга. Но смотрел он не в книгу. Его взгляд — цепкий, изучающий, как у патологоанатома — был прикован к её лицу. — Доброе утро, — произнес он, и его голос в утренней тишине прозвучал неожиданно глубоко. — Я уж было подумал, что вы решили проспать до самого Гавра. Знаете, в беспамятстве вы выглядите почти... покорной. Удивительная перемена. Верджиния медленно села, сбрасывая с плеча прядь растрепанных волос. Она демонстративно не стала поправлять ночную сорочку, хотя чувствовала себя крайне уязвимой под этим немигающим взглядом. — Вы всегда смотрите на людей, пока они спят, или я удостоилась этой чести из-за вашего опасения, что я выпрыгну в иллюминатор? — спросила она, и голос её, хоть и севший со сна, так же колол льдом. — Иллюминатор слишком мал для ваших амбиций, дорогая, — Аластор изящно стряхнул пепел в пепельницу на столике. — Я просто размышлял. О том, насколько сложно будет изображать «счастливую жену» женщине, которая просыпается с таким лицом, будто ей только что объявили о пожизненном заключении. — Моё лицо — это реакция на вашу физиономию в семь утра, — Верджиния спустила ноги с кровати, нащупывая туфли. — Покиньте каюту. Я хочу умыться без зрителей. — О, мы уже перешли на стадию семейных скандалов? — Аластор поднялся, закрыв книгу с сухим щелчком. — Как стремительно развивается наш роман! Но вынужден вас огорчить: стюард принесет завтрак через пятнадцать минут. И если он увидит меня в коридоре, а вас — запертой внутри, у него возникнут вопросы. А вопросы — это то, чего нам следует избегать активнее, чем морской болезни. — Тогда отвернитесь к окну и притворитесь, что вас здесь нет. У вас это отлично получается, когда нужно проявить хоть каплю человечности, — она встала и направилась к раковине. Аластор усмехнулся, глядя на её прямую спину. — Человечность — слишком дорогое удовольствие для нашего бюджета, Верджиния. Оставьте её для парижских мимов. А сейчас... — он подошёл к ней почти вплотную, но остановился на безопасном расстоянии. — Постарайтесь выбрать платье покороче. На палубе ветрено, а нам нужно, чтобы все джентльмены на борту завидовали моей удаче. Даже если эта «удача» мечтает столкнуть меня за борт. Верджиния взяла гребень и провела им по спутанным волосам, глядя на его отражение в зеркале. — Вы превращаете меня в свою экономку с правом голоса в выборе занавесок, — сухо заметила она. — Превращаю вас в хозяйку дома, миссис Сен-Клер, — поправил Аластор, его голос был мягок, но твёрд. — Это гораздо более влиятельная роль, чем вы думаете. Он отошёл к иллюминатору и жестом пригласил её подойти. — Я купил особняк в Пасси. Знаете такой район? Тихий, респектабельный. Дома там стоят вплотную друг к другу, но у каждого — свой сад. Никто не лезет в чужие окна, не задаёт лишних вопросов. Идеальное место для того, чтобы затаиться и одновременно вращаться в нужном обществе. Верджиния отложила гребень и подошла к нему. За стеклом синел бескрайний океан, и горизонт терялся в лёгкой дымке. — А я думала, что в Париже я буду просто сидеть в четырёх стенах и ждать вашего очередного приказа, — сказала она. — Нет, — Аластор покачал головой. — Это не для нас. Нам нужно стать частью местной жизни. Выходить в свет, заводить знакомства. Чем более обычной будет казаться наша жизнь, тем меньше вопросов она вызовет. А вы, хозяйка дома, будете в центре всего этого. К вам будут приходить на чай, к вам будут прислушиваться. И никто — слышите, никто — не заподозрит в изящной миссис Сен-Клер беглянку из американской тюрьмы. Он повернулся к ней, и его лицо было серьёзным — без обычной насмешливой улыбки. — Что скажете, Верджиния? Она молчала, глядя на горизонт. Ветер за иллюминатором гнал лёгкие волны, и пароход мерно покачивался, унося их в неизвестность. — Вы почти меня убедили, — сказала она наконец. — Почти. Аластор усмехнулся — на этот раз не язвительно, а как-то по-человечески устало. — Этого достаточно, — ответил он. В этот момент в дверь постучали. Аластор мгновенно преобразился. Его лицо, ещё секунду назад серьёзное и почти усталое, вдруг стало мягким, приветливым, с той самой лёгкой, обаятельной улыбкой, которую Верджиния уже научилась распознавать как «режим публичности». Он поправил ворот рубашки, одёрнул жилет и направился к двери. — Войдите, — сказал он голосом, в котором не было ни тени той холодной насмешливости, что звучала минуту назад. Дверь открылась. На пороге стоял стюард — молодой парень в безупречной белой форме, с подносом в руках, накрытым накрахмаленной салфеткой. Запах свежего кофе, поджаренного хлеба и чего-то сладкого мгновенно заполнил каюту. — Доброе утро, месье, — произнёс стюард с лёгким французским акцентом. — Ваш завтрак, как и было заказано. — Он перевёл взгляд на Верджинию, стоявшую у иллюминатора в ночной сорочке, и лёгкое смущение промелькнуло на его лице, но он быстро взял себя в руки. — Доброе утро, мадам. — Доброе утро, — ответила Верджиния, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она чувствовала себя неловко — растрёпанная, в тонком шёлке, под взглядом постороннего человека, который видел её такой уязвимой. Аластор, заметив её смущение, шагнул вперёд, загораживая её собой — жест был собственническим, но выглядел как забота любящего мужа. — Прошу, — сказал он, указывая на столик у кровати. — Поставьте сюда. Стюард аккуратно переставил поднос, поправил салфетку, проверил, на месте ли приборы. — Кофе — чёрный, как вы просили, месье. Для мадам — горячий шоколад и круассаны. Также свежие фрукты и джем. Если потребуется что-то ещё, достаточно нажать кнопку вызова. — Благодарю, — кивнул Аластор, и в его голосе прозвучала та особая, доверительная интонация, которую люди используют, когда хотят расположить к себе собеседника. — Вы очень любезны. Стюард поклонился, бросил ещё один быстрый взгляд на Верджинию — она уже успела накинуть на плечи халат, висевший на спинке кресла, — и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Тишина вернулась в каюту, нарушаемая только стуком машин и шумом воды за бортом. Аластор повернулся к Верджинии, и его лицо снова стало прежним — насмешливым, холодным, с той самой полуулыбкой, которая бесила её больше всего. — Вы были очаровательны, — заметил он, проходя к столику и начиная разливать себе кофе. — Особенно когда пытались спрятаться за мной. Это выглядело почти как семейная идиллия. — Я не пряталась, — отрезала Верджиния, подходя к столику и садясь в кресло. — Я просто не хотела, чтобы посторонний человек видел меня в таком виде. — В таком прекрасном виде? — Аластор приподнял бровь. — Вы скромничаете, дорогая. Поверьте, стюард ушёл окрылённый. Он теперь будет рассказывать на камбузе, какая красивая пара путешествует в каюте 412. — Он будет рассказывать, какая растрёпанная женщина сидела в ночной сорочке — поправила Верджиния, принимая из его рук чашку с горячим шоколадом. — Это разные вещи. — Не такие уж и разные, — усмехнулся Аластор, усаживаясь напротив. — В любом случае, мы произвели впечатление. А это, мисс Верджиния, и есть наша главная задача. Он откинулся на спинку кресла, держа в руках чашку с чёрным кофе, и смотрел на неё поверх края. — Вы всегда так смотрите на людей, когда они едят? — спросила Верджиния, не поднимая глаз. — Или это особая привилегия вашей жены? — Только ваша, — усмехнулся Аластор. — Остальные не настолько интересны. Он сделал глоток кофе, поставил чашку на столик и вдруг наклонил голову, разглядывая её с тем самым выражением, которое Верджиния уже начинала ненавидеть. — Скажите, что у вас с рукой? Верджиния замерла. Чашка с горячим шоколадом застыла на полпути к губам. Она не смотрела на него — смотрела в стену, прямо перед собой, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. — Ничего, — ответила она ровно. — Сегодня утром, — продолжил Аластор, не сводя с неё глаз, — когда вы спали, я видел вашу руку. Я не разглядел деталей — было темно, да и неудобно рассматривать женщину, которая спит, не вызвав подозрений в извращённости. Но я заметил, что на вашем предплечье есть что-то. Шрам? Татуировка? Верджиния медленно опустила круассан на тарелку. Её пальцы чуть дрожали почти незаметно. — Вам не приснилось? — спросила она, не глядя на него. — Иногда сны бывают очень реалистичными. — Я не спал, — ответил Аластор. — Я смотрел на вас. Она подняла на него глаза. В её взгляде не было страха — только глухая, усталая обречённость. — И что вы хотите услышать? — Правду, — сказал он. — Хотя бы раз. Без прикрас. — Правда в том, Аластор, что моё прошлое не имеет к вам никакого отношения, — ответила Верджиния. — Вы вытащили меня из тюрьмы. За это я благодарна. Но вы не купили меня. Аластор медленно поставил чашку на блюдце. Звон фарфора в тишине каюты прозвучал как выстрел. Его улыбка не исчезла, но стала острее, приобретая хищный, почти плотоядный оттенок. — О, вы глубоко заблуждаетесь, — негромко произнес он. — Вытащив вас из камеры, я приобрел определенные права на этот «экземпляр». И я очень не люблю, когда в моей коллекции оказываются вещи с… скрытыми дефектами. Верджиния резко поднялась из-за стола. Гнев, холодный и колючий, вытеснил остатки сна. — Я иду одеваться, — бросила она, направляясь к ванной. Она почти дошла до двери, когда Аластор, двигаясь с пугающей, кошачьей грацией, перехватил её. Он не просто преградил ей путь — он зажал её между своей грудью и тяжелым деревом двери. Верджиния попыталась вырваться, её рука дернулась, но Аластор перехватил её запястье мертвой хваткой. — Пустите! — прошипела она, вкладывая в это слово всю свою ненависть. — Не раньше, чем я увижу то, что вы так старательно прячете, — отчеканил он. Несмотря на её сопротивление, он рывком потянул край широкого рукава шелкового халата вниз. Ткань соскользнула, обнажая бледную кожу предплечья. На внутренней стороне руки, от локтя до запястья, тянулся старый, неровный шрам. Рубцы складывались в одно короткое, грязное слово: «ШЛЮХА» Аластор замер. Его взгляд впился в это слово, словно он пытался прочесть историю каждой кривой буквы. В каюте стало так тихо, что было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание Верджинии. — Кто? — коротко спросил он. Его голос стал лишенным всяких эмоций, холодным, как лезвие бритвы. — Какая вам разница? — Верджиния снова дернулась, её лицо исказилось от унижения и ярости. — Отпустите меня, Аластор! Вы получили, что хотели! Она рванулась с удвоенной силой, пытаясь ударить его свободной рукой, но он легко блокировал удар. Аластор внезапно перехватил её лицо ладонью, заставляя смотреть прямо на него. Его пальцы жестко сжали её челюсть, фиксируя голову. Он подался вперед. Теперь его лицо было так близко, что она видела каждый оттенок в его темных, расширенных зрачках. Запах кофе и табака окутал её, становясь удушающим. — Вы лжете мне в лицо, — прошептал он прямо у её губ, и его дыхание обжигало кожу. — Вы пытаетесь убежать, когда я задаю вопрос. — Идите к черту… — выдохнула она, пытаясь отвернуться. Пальцы Аластора на её челюсти сжались чуть сильнее, заставляя её приподняться на цыпочки. — Ваше молчание затягивается, дорогая, а моё терпение — ресурс крайне ограниченный, — его голос упал до едва слышного, вибрирующего рычания. — Если вы сейчас же не расскажете, кто оставил на вас этот автограф, я вас поцелую. И поверьте, это будет гораздо неприятнее любой исповеди. Я выпью ваше сопротивление прямо из ваших легких, и вы сами будете умолять меня остановиться. Верджиния видела, как в его темных зрачках вспыхивают искорки безумия. Он был так близко, что она чувствовала удар его сердца — ровный, пугающе спокойный. Её собственное сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Один дюйм. Всего один дюйм отделял её от его губ, изогнутых в предвкушении её позора. Она видела каждую трещинку на его губах и понимала: он не блефует. Он действительно это сделает, просто чтобы сломать её последнюю преграду. — Отпустите меня... — выдохнула Верджиния, и её голос надломился. — Я всё скажу. Аластор медленно, словно смакуя каждое мгновение своего триумфа, растянул губы в широкой, плотоядной улыбке. В его глазах вспыхнуло нечто, похожее на извращенное обожание — так коллекционер смотрит на редкую бабочку, которой он только что приколол крылья к бархату. Он не спешил отстраняться. Его пальцы разжались, выпуская её челюсть, но он не убрал руку, а медленно, почти невесомо провел подушечкой большого пальца по её шее, спускаясь к пульсирующей жилке. Это было пугающе нежно. — Я весь во внимании, моя дорогая, — промурлыкал он, отступая лишь на дюйм, но всё еще удерживая её в ловушке своего присутствия. — Не упустите ни одной детали. Я обожаю хорошие истории. Верджиния привалилась спиной к двери, чувствуя, как дрожат колени. Она смотрела на него и видела не просто человека — она видела бездну, облеченную в безупречный костюм. Он был умнее, хитрее и бесконечно сильнее. Противостоять ему было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Она сглотнула ком в горле и начала, глядя куда-то мимо его плеча, в пустоту каюты: — Это было десять лет назад. Меня отправили в монастырь Святой Агнессы... лечиться. Считали, что молитвы и пост выжгут из меня то, что они называли «чернотой». Это случилось сразу после того, как я... — она запнулась, подбирая слово, и её голос стал едва слышным, — ...после того, как один человек... он решил, что имеет право взять то, чего ему не предлагали. Аластор кивнул, его глаза сузились, впитывая каждое её слово. — Девушки и послушницы в монастыре... они невзлюбили меня с первого дня. Я была для них чужачкой, меченой грехом. Но настоящая беда пришла, когда на меня обратил внимание отец Кристоф. Молодой священник, которого все считали почти святым. Верджиния горько усмехнулась, и этот звук был полон яда. — Он начал приходить ко мне по ночам. Говорил, что хочет спасти мою душу, а сам... его руки были совсем не святыми. Я пыталась жаловаться настоятельнице, но кто поверит «одержимой» девчонке против их золотого мальчика? В итоге они решили, что это я искушаю его. Что я — сосуд дьявола, сбивающий праведника с пути. Она подняла руку, ту самую, на которой под шелком халата горело клеймо. — В ту ночь они вытащили меня в туалет. Те, кто называл себя сестрами во Христе. Они сказали, что раз я так горжусь своим телом, что соблазняю священников, то они дадут мне имя, которое я никогда не смогу смыть. Верджиния замолчала, её дыхание стало прерывистым. Воспоминание о боли разрезаемой плоти и собственном крике, который тонул в звуках псалмов, на мгновение ослепило её. — Они вырезали это слово медленно. Буква за буквой. «Чтобы каждый, кто коснется тебя, знал твою цену», — так сказала одна из девушек. Она снова посмотрела на Аластора. Её взгляд был сухим и выжженным. — Теперь вы знаете правду. Я — помеченная «святошами» шлюха, которую вы вытащили из другой клетки. Вы всё еще хотите продолжать этот спектакль в Париже, или мой «дефект» слишком сильно портит вашу коллекцию? Аластор молчал. Его улыбка не исчезла, но она стала неподвижной, как маска. Он смотрел на её предплечье, и в глубине его глаз заворочалось что-то темное, древнее и голодное — нечто, что не имело отношения к светским играм. — Святоши... — повторил он тихо, — Они всегда были лучшими поставщиками истинной тьмы. Знаете, Верджиния, вы только что стали... еще более ценным приобретением. Он снова подошел к ней, но на этот раз не стал прижимать к двери. Он взял её за руку — осторожно, почти бережно — и коснулся губами края шрама, не сводя с неё своих безумных, сияющих глаз. — В Париже, — прошептал он, — мы заставим этот мир гореть так ярко, что тени вашего монастыря покажутся вам просто легким туманом. Никто больше не посмеет оставить на вас след, который не был бы одобрен мной. Рука Аластора всё еще державшая её за запястье, медленно скользнула выше, по предплечью, заставляя шелк халата шуршать, пока не достигла её лица. Верджиния затаила дыхание. Она была натянута, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Её мышцы оцепенели, а в горле застрял сухой ком. Она чувствовала себя птицей, на которую легла тень ястреба. Длинные, тонкие пальцы Аластора, холодные, как лезвие бритвы, коснулись её щеки. Он не гладил её — он изучал, почти благоговейно очерчивая кончиками пальцев тонкий, едва заметный шрам, оставленный его собственным ножом в их первую, кровавую встречу. Тот порез был тонким, как волосок, хирургически точным — полная противоположность грубому, клейму на руке. — Посмотри на это, Верджиния, — прошептал он, и его голос зазвучал прямо в её сознании, — Видишь разницу? Те фанатики использовали лезвие, как пещерные люди, пытаясь вырезать твой дух. Это было уродство. Бессмысленная жестокость тех, кто боится того, чего не может понять. Он наклонился еще ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Его глаза — два темных колодца — поглощали её взгляд, не давая отвернуться. — Но мой след... — он нежно надавил на шрам на щеке, заставляя её лицо слегка повернуться к свету. — Мой след — это росчерк мастера на бесценном полотне. Он изящен. Он чист. Он говорит о том, что ты была найдена кем-то, кто знает тебе истинную цену. Его пальцы медленно скользнули к её губам, едва касаясь их края. — В Париже ты забудешь запах той жаровни, — его слова ласкали её кожу, как ядовитый шелк. — Там твоей кожей будет касаться только тончайший атлас и мой взгляд. Ты — моё величайшее приобретение, и я не потерплю на тебе чужих теней. Ты будешь сиять в моем аду, дорогая, и каждый, кто посмеет вспомнить ту надпись на твоей руке, захлебнется собственной кровью раньше, чем успеет моргнуть. Он замолчал, просто глядя на неё в упор. В этой тишине каюты, под мерный рокот океана, близость между ними стала почти невыносимой — интимной в своей порочности, глубокой в своей опасности. — Теперь идите, — он внезапно убрал руку и отступил на шаг, мгновенно возвращая себе маску безупречного джентльмена, хотя в глубине его глаз всё еще плясали искры безумия. — Оденьтесь. Мы должны показать этому кораблю, что такое истинная грация... и истинная тьма, скрытая за ней. Верджиния наконец сделала глубокий, судорожный вдох — так, словно всё это время в её легких не было воздуха, а лишь густой, удушливый запах его парфюма и опасности. Как только физический контакт прервался, она почувствовала, как по телу прошла запоздалая дрожь, но тут же подавила её, сжав кулаки под широкими рукавами халата. Она натянула маску безразличия с ловкостью опытного карточного шулера. Лед в её глазах вернулся на место, вытесняя секундную слабость. Она поправила волосы, намеренно избегая смотреть в зеркало на тот самый шрам, о котором он так «поэтично» отозвался. — Знаете, Аластор, — начала она, и её голос прозвучал на удивление ровно, хоть и с отчетливой порцией яда, — если ваш план по захвату Парижа провалится, вы всегда сможете найти работу в дешевом театре на окраине. У вас редкий дар превращать обычную поножовщину в «росчерк мастера», а себя — в великого ценителя женских шрамов. Она сделала шаг в сторону ванной, на ходу бросив на него язвительный взгляд через плечо. — Только постарайтесь не слишком сильно влюбиться в собственное красноречие, пока меня не будет. Боюсь, эта каюта слишком тесна для двоих: меня и вашего раздутого эго. Если оно продолжит расти в таких масштабах, нам придется заказывать для него отдельный билет на верхнюю палубу. Аластор лишь шире улыбнулся, и звук его тихого, вибрирующего смеха последовал за ней, как тень. — О, дорогая, моё эго — это единственное, что удерживает этот корабль на плаву в такой шторм, — донесся его голос уже сквозь закрывающуюся дверь. — Поторопитесь! Мир не будет ждать, пока вы решите, какое платье лучше всего сочетается с вашей очаровательной ненавистью ко мне. Верджиния закрыла дверь на засов и прислонилась к ней лбом. Сердце всё ещё колотилось, а щека горела, как будто его пальцы всё ещё были там. — Псих, — прошептала она в пустоту ванной комнаты, глядя на свои дрожащие руки. — Абсолютный, законченный псих.